Текст книги "Том 10. Письма. Дневники (с иллюстрациями)"
Автор книги: Михаил Булгаков
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 37 страниц)
Письма. Публикуется и датируется по первому изданию.
[Закрыть]
Москва, 29 мая 1939
Я получил, дорогой Коля, твое письмо от 19 мая 39 с приложением 3-х копий [910]910
От Николая Афанасьевича поступила неутешительная информация – тяжба с Каганским закончилась полнейшим торжеством опытного проходимца. Более того, и перспектива была мрачная – вечная зависимость от владельца документа (письмо Булгакова издательству Ладыжникова от 3 октября 1928 г.), полученного в результате наглого обмана (см. комментарий на с. 139—141.). С горечью сообщал Николай Афанасьевич о результатах неравной схватки: «Теперь о Каганском. Здесь приходится мне вернуться к постановке „Зойкиной“ в Париже. Все мои попытки обойти претензии Каганского при помощи Société des auteurs в Париже кончились судебным разбирательством, причем выяснилось, что Каганский имеет полномочия от Фишера (а через него еще и от Ладыжникова) и что сделанная тобою давно оплошность неизбежно будет тянуться дальше и всплывать каждый раз, когда где-либо будут для тебя деньги. Боясь, что и то немногое, что собиралось для тебя, уйдет на тяжбы и переезды, я решил [...] разделить пополам поступившие деньги между тобой и Каганским [...]».
И хотя Михаил Афанасьевич пытался еще изменить как-то ситуацию, безнадежность борьбы стала более чем очевидной.
[Закрыть].
Хорошо, что прервалось молчание, потому что неполучение твоих известий принесло мне много неприятных хлопот.
Вчера я отправил Куртис Брауну письмо-телеграмму (копию его смотри в этом письме).
Об остальном в следующем письме, которое я пришлю тебе в самое ближайшее время.
Прошу тебя все время держать меня в курсе дел.
М.А. Булгаков ― В.Я. Виленкину [911]911Твой М. Булгаков
Виленкин В. Воспоминания с комментариями. М., 1982. с. 399. Затем: Письма. Печатается и датируется по второму изданию.
[Закрыть] [912]912
Виленкин Виталий Яковлевич (1911―1997) – советский театровед. В 1930-е годы был сотрудником литературной части МХАТа.
[Закрыть]
14.07.1939
Дорогой Виталий Яковлевич!
Спасибо Вам за милое письмо. Оно пришло 11-го, когда я проверял тетради перед тем, как ехать в Комитет искусств для чтения пьесы. Слушали – Елена Сергеевна, Калишьян, Москвин, Сахновский, Храпченко, Солодовников, Месхетели и еще несколько человек.
Результаты этого чтения в Комитете могу признать, по– видимому, не рискуя ошибиться, благоприятными (вполне). После чтения Григорий Михайлович [913]913
Калишьян Г. М. – в те годы исполнял обязанности директора МХАТ.
[Закрыть] просил меня ускорить работу по правке и переписке настолько, чтобы сдать пьесу МХАТу непременно к 1-му августа [914]914
Речь идет о пьесе «Батум», в которой главным героем показан молодой Сталин. Фигура Сталина, пожалуй, с конца 20-х годов постоянно была в поле зрения и в мыслях писателя. Как справедливо замечает С.А. Ермолинский, «мысль написать о Сталине забродила в нем... Вдруг стало ясно: все ближайшее будущее страны – и собственная жизнь, и жизнь каждого – зависела, и с каждым дыханием все больше, от этого всесильного человека. Он вырастал, как сила громадная, подавляющая. Можно ли было не думать об этом?»
Булгаков работал над пьесой с увлечением, но с перерывами (первые записи сделаны в начале 1936 г., а закончил в начале августа 1939 г.). МХАТ предполагал закончить работу над пьесой к декабрю 1939 г., поэтому Булгакову были определены исключительно сжатые сроки для завершения работы над пьесой. Как бы подводя итог этой кипучей и в то же время очень обнадеживающей работы, Е.С. Булгакова писала 11 августа своей матери в Ригу: «Мамочка, дорогая, давно уж собиралась тебе написать, но занята была безумно. Миша закончил и сдал МХАТу пьесу. Диктовал он ее мне, так что, сама понимаешь, сидела я за машинкой с утра до вечера.
Устал он дьявольски, работа была напряженная, надо было ее сдать к сроку. Но усталость хорошая – работа была страшно интересная. По общим отзывам, это большая удача! Было несколько чтений – два официальных и другие – у нас на квартире, и всегда большой успех.
Пьеса называется „Батум“. Теперь в связи с этой вещью, МХАТ командирует бригаду под руководством Михаила Афанасьевича в Тифлис и Батум для подготовительных работ к этой пьесе. Едут два художника для зарисовок, помощник режиссера и пом. заведующего литературной частью для собирания музыки, наблюдения над типажами, над бытом и так далее. Возглавляет Миша, который будет руководить ими, вести переговоры с грузинскими режиссерами.
Ну, а я при нем, конечно.
Это, конечно, замечательно интересная поездка, не могу дождаться, чтобы сесть скорей в поезд. Наверно, поедем 14-го...
У меня чудесное состояние и душевное и физическое. Наверно, это я в связи с работой Мишиной. Жизнь у нас заполненная, интересная, чудесная!
Он тебе очень кланяется нежно, хорошо...»
Однако в самый последний момент (Булгаков с группой даже успели сесть в поезд и проехать до Серпухова) пьеса была запрещена. Запись в дневнике Е.С. Булгаковой: «15 августа. Вчера на вокзале: мой Женюшка, Борис Эрдман, Разумовский и, конечно, Виленкин и Лесли.
Через два часа – в Серпухове, когда мы завтракали вчетвером в нашем купе (мы, Виленкин и Лесли), вошла в купе почтальонша и спросила: „где здесь бухгалтер“, и протянула телеграмму-молнию.
Миша прочитал (читал долго) и сказал – дальше ехать не надо.
Это была телеграмма от Калишьяна – „Надобность поездке отпала возвращайтесь Москву“.
Через пять минут Виленкин и Лесли стояли, нагруженные вещами, на платформе. Поезд пошел.
Сначала мы думали ехать, несмотря на известие, в Тифлис и Батум. Но потом поняли, что никакого смысла нет, все равно это не будет отдыхом, и решили вернуться.
Сложились и в Туле сошли. Причем тут же опять получили молнию – точно такого же содержания [...] В машине думали: на что мы едем? На полную неизвестность? Миша одной рукой закрывал глаза от солнца, а другой держался за меня и говорил: навстречу чему мы мчимся?..
Через три часа бешеной езды... были на квартире. Миша не позволил зажечь свет, горели свечи. Он ходил по кварт(ире), потирал руки и говорил – покойником пахнет...
Состояние Миши ужасно».
Сталин, узнав о пьесе, сказал: «Все дети и все, молодые люди одинаковы. Не надо ставить пьесу о молодом Сталине». (Огонек, 1969, № 11, март).
[Закрыть]. А сегодня, (у нас было свидание) он просил перенести срок сдачи на 25 июля.
У меня остается 10 дней очень усиленной работы. Надеюсь, что, при полном напряжении сил, 25-го вручу ему пьесу.
В Комитете я читал всю пьесу за исключением предпоследней картины (у Николая во дворце), которая не была отделана. Сейчас ее отделываю. Остались две-три поправки, заглавие и машинка.
Таковы дела.
Сергею вчера сделали операцию (огромный фурункул на животе). Дня через два он должен отбыть с воспитательницей в Анапу.
В квартире станет тише, и я буду превращать исписанные и вдоль и поперек тетрадки в стройный машинописный экземпляр.
Я устал. Изредка езжу в Серебряный бор, купаюсь и сейчас же возвращаюсь. А как будет с настоящим отдыхом – ничего не знаем еще.
Елена Сергеевна шлет Вам сердечный привет! Сколько времени Вы пробудете в блаженных петергофских краях? Напишите нам еще. Ваше письмо уютное.
Крепко жму руку!
Ваш М. Булгаков.
Евгения нет в Москве – он на даче у приятеля. Устав, отодвигаю тетрадь, думаю – какова будет участь пьесы. Погадайте. На нее положено много труда.
М.А. Булгаков ― С.А. Ермолинскому [915]915Независимая газета, 1996, 25 января. Булгаков Михаил. Дневник. Письма. 1914-1940. М., СП, 1997. Комментарии В.И. Лосева.
[Закрыть]
13.VIII.39
Дорогой Сережа!
Завтра я во главе бригады МХТ уезжаю на поиски материалов для оформления новой моей пьесы «Батум» в Тбилиси – Батуми [916]916
Казалось бы, все складывается благополучно, даже триумфально. Все участники обсуждений пьесы и друзья были уверены в ее успехе. Все, но только не Булгаков. Чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с планом дальнейшей работы над пьесой, который, к счастью, сохранился в архиве писателя. Планом определялся состав рабочей группы, направления и порядок ее работы, в нем нашла отражение вся глубина понимания писателем важности темы пьесы и его стремление сделать ее исторически достоверной и художественно убедительной.
Бригада, возглавляемая Булгаковым, должна была в Тбилиси немедленно связаться с Секретариатом ЦК КП(б) Грузии и начать работу на постоянной выставке по деятельности Сталина в Закавказье. Предстояло вжиться в атмосферу рабочих собраний тех лет, как можно больше узнать о Сталине: «где жил, как жил, где бывал, как держался, нет ли очевидцев того времени». Предполагалось привезти с мест событий: фотографии и характерные зарисовки, дающие материал для атмосферы быта, типические места (экстерьеры и интерьеры), «как сидят, как ходят, комнаты, улицы, сцены общих собраний, материалы по указанию Секретариата ЦК КП(б) Грузии: 1) как фактически протекали выборы в Батумский комитет в 1901—1902 гг., где, характер жилья; 2) что известно о бытовой обстановке Тифлисской семинарии, где велась политическая пропаганда; как и где именно происходила забастовка в Батуме перед расстрелом 1902 года; 4) точное описание расстрела, где, на какой улице».
Планировался осмотр подходящих зданий и местностей для тех картин, где протекает действие пьесы, в частности, планировалось обследование пересыльной тюрьмы или казармы в Батуме, ряд старых помещений в Тбилиси, Кутаиси и Батуме, а также типичных домиков и комнат рабочих, с цветом (характер обоев, цвет стен, печей, дверей). Не были забыты и «кривые улицы в гору между заборами и зданиями с поворотами, типичные заборы, ворота».
Особое внимание уделялось изучению природы, национального колорита, традиций и обычаев. Художникам рекомендовалось непременно привезти «эскизы того, что видно из окон (горы, море)», чтобы «чувствовалось, что действие происходит на Кавказе», и создавалось «ощущение Кавказа за окном». В состав режиссерской бригады включался «режиссер-консультант грузин». Он должен был помочь «слепить пластические куски в манере держаться, носить костюм, дать указания по сцене празднования Нового года у грузин; помочь усвоить грузинский акцент в народной сцене...».
Специальный раздел плана был посвящен режиссерским работам по прологу. Декорации и обстановка на сцене должны были создать реальную атмосферу, царившую в Тифлисской духовной семинарии. Предполагалось изучить все подробности «подобных заседаний в семинарии, как протекал выгон ученика за антиправительственную деятельность», как кончаются «торжественные литургии или молитвы после обедни в духовных семинариях, кажется, поют во время словопроизнесений священный духовный концерт».
План предусматривал решение еще многих вопросов, предстояла огромная работа в сверхсжатые сроки – премьера должна была состояться 21 декабря 1939 года – в день 60-летия Сталина. Дирекция МХАТа обратилась в ЦК КП(б) Грузии с просьбой оказать максимальное содействие в работе бригады по ознакомлению с историческими местами, связанными с деятельностью Сталина.
Но и детальный план работы над пьесой не вполне удовлетворял писателя. Булгаков прекрасно понимал, что описываемые им события представляли значительную веху в революционном движении Закавказья, да и всей России, а многие участники этих событий еще были живы. Требовалось строго документальное отражение действительности. Прежде всего это касалось фигуры Сталина – главного героя пьесы. Писателя крайне огорчало, что он не обладает достаточным фактическим материалом. Он постоянно изучал литературу, в которой упоминалась деятельность Сталина в молодые годы. Воспоминания участников Батумской демонстрации 1902 года Булгаков исследовал как ученый-источниковед, сопоставляя их с другими документами, стремясь восстановить наиболее существенные факты и их последовательность. Например, он составил список рабочих батумских предприятий с точной фиксацией их участия в основных революционных событиях, причем условными знаками отметил характер этого участия. Стремление писателя к документальному отражению событий подтверждают и многочисленные ссылки на источники по тексту пьесы-автографа (черновика). Каждый эпизод пьесы сопровождается большим числом выписок, набросков, статистических разработок, вопросов («Была ли артиллерия?»), конспективных записей, рисунков. Обращает на себя внимание, например, такая запись: «Клички: Давид, Коба, Нижарадзе, Чижиков, Иванович. Когда под какой работал? В Батуме – Сосо, Пастырь».
Булгаков наметил провести огромную дополнительную работу по сбору материалов в Тбилиси и Батуме, в частности, изучить архивные документы и экспонаты в партийных и государственных архивохранилищах и музеях, периодические партийные издания того времени («Искра», «Брдзола», «Квали», «Элва» и др.), духовный вестник грузинского экзархата за 1884—1898 гг.; побеседовать с участниками революционного движения Закавказья (в записной книжке писателя значатся десятки фамилий и адресов); провести детальный осмотр, с выполнением зарисовок, всех мест (более 30 наименований), связанных с деятельностью Сталина и его соратников в Закавказье; познакомиться с памятниками культуры и традициями народов Грузии и многое другое.
Но тревога Булгакова о судьбе пьесы была связана не только с пониманием ее некоторой незавершенности. Он смотрел гораздо глубже. В ходе работы над «Батумом» Булгаков, несмотря на исключительно благоприятную внешнюю обстановку и восторженные отзывы о пьесе, неоднократно впадал в состояние отчаяния. В дневнике Елены Сергеевны нередко встречаются такие фразы; «Миша [...] мучительно думает над вопросом о своем будущем, хочет выяснить свое положение», «Настроение у Миши убийственное» и т. п. Булгаков не был уверен в том, что пьеса пройдет главную «экспертизу» – на самом верху...
[Закрыть].
Люся едет со мной.
Вернемся, я полагаю, в первых числах сентября. Жалею, что ты не возвратился в Москву до моего отъезда. Ну что ж, до сентября [917]917
Поездка Булгакова на юг длилась... всего несколько часов. Уже в Серпухове его настигла роковая телеграмма – поездка по местам, связанным с деятельностью Сталина, отменялась. Предчувствия писателя оправдались. Воспринял же он эту весть с чувством полной обреченности. Впрочем, здесь необходимо придерживаться только фактов, поэтому переходим к цитированию дневника-оригинала Е.С. Булгаковой. 13 августа: «Условились с Калишьяном, что он в три часа пришлет машину и Миша поедет в Театр получать документы, билеты и деньги. Поехали. Получили... Укладывались. Звонки по телефону [... ] „Советское искусство“ просит М. А. дать информацию о своей новой пьесе: ...наша газета так следит за всеми новинками... Комитет так хвалил пьесу...
Я сказала, что М. А. никакой информации дать не может, пьеса еще не разрешена.
– Знаете что, пусть он напишет и даст мне. Будет лежать у меня этот листок. Если разрешение будет, я напечатаю. Если нет – возвращу вам.
Я говорю – это что-то похожее, как писать некролог на тяжко заболевшего человека, но живого.
– Что Вы?! Совсем наоборот...
__________
Неужели едем завтра!! Не верю счастью».
14 августа: «Восемь часов утра. Последняя укладка. В 11 часов машина. // И тогда – вагон!»
15 августа: «Вчера на вокзале мой Женюшка, Борис Эрдман, Разумовский и, конечно, Виленкин и Лесли.
Через два часа – в Серпухове, когда мы завтракали вчетвером в нашем купе, вошла в купе почтальонша и спросила: „Где здесь булгахтер?“ – и протянула телеграмму-молнию.
Миша прочитал (читал долго) и сказал – дальше ехать не надо.
Это была телеграмма от Калишьяна – „Надобность поездки отпала, возвращайтесь Москву“.
Через пять минут Виленкин и Лесли стояли, нагруженные вещами, на платформе. Поезд пошел.
Сначала мы думали ехать, несмотря на известие, в Тифлис и Батум. Но потом поняли, что никакого смысла нет, все равно это не будет отдыхом, и решили вернуться. Сложились и в Туле сошли. Причем тут же опять получили молнию – точно такого же содержания.
Вокзал, масса людей, закрытое окно кассы, неизвестность, когда поезд. И в это время, как спасение – появился шофер ЗИСа, который сообщил, что у подъезда стоит машина, билет за каждого человека 40 руб., через три часа будем в Москве. Узнали, сколько человек он берет, – семерых, сговорились, что платим ему 280 руб. и едем одни. В машине думали: на что мы едем? На полную неизвестность? {86}
Через три часа бешеной езды, то есть в восемь часов вечера были на квартире {87}.
Состояние Миши ужасно.
Утром рано он мне сказал, что никуда идти не может. День он провел в затемненной квартире, свет его раздражает».
17 августа: «Вчера в третьем часу дня – Сахновский и Виленкин. Речь Сахновского сводилась к тому, в первой своей части, что М. А. должен знать, что Театр ни в коем случае не меняет ни своего отношения к М. А., ни своего мнения о пьесе, что Театр выполнит все свои обещания, то есть, – о квартире, и выплатит все по договору.
Потом стал сообщать: пьеса получила наверху резко отрицательный отзыв. Нельзя такое лицо, как И.В. Сталин, делать литературным образом, нельзя ставить его в выдуманные положения и вкладывать в его уста выдуманные слова. Пьесу нельзя ни ставить, ни публиковать.
Второе – что наверху посмотрели на представление этой пьесы Булгаковым, как на желание перебросить мост и наладить отношение к себе.
Это такое же бездоказательное обвинение, как бездоказательно оправдание. Как можно доказать, что никакого моста М. А. не думал перебрасывать, а просто хотел, как драматург, написать пьесу – интересную для него по материалу, с героем, – и чтобы пьеса эта не лежала в письменном столе, а шла на сцене?! [...] Миша думает о письме наверх». 18 августа: «Миша все время мучительно раздумывает над письмом наверх». 19 августа: «...Виленкин, после звонка пришел. Миша говорил с ним, что у него есть точные документы, что задумал он эту пьесу в начале 1936 года, когда вот-вот должны были появиться на сцене и „Мольер“, и „Пушкин“, и „Иван Васильевич“». 22 августа: «Рано (для нас) в 11 часов приехал без звонка Калишьян. Убеждал, что фраза о „мосте“ не была сказана. // Уговаривал писать пьесу о советских людях. Спрашивал: а к первому января она будет готова? (!) Попросил дать „Бег“, хотя тут же предупредил, что надежд на ее постановку сейчас никаких нет. // У Миши после этого разговора настроение испортилось. О деньгах и квартире – ни слова». 25 августа: «Днем я заехала в МХАТ, отвезла обратно тысячу – командировочных, бумаги и 250 руб. за мой билет в Тбилиси. День 14-го обошелся нам больше 600 руб. В Театре все глядят на меня с сочувствием, как на вдову». 26 августа: «Сегодня – сбор труппы в Большом и первое заседание по декаде. Миша был. Слова Самосуда (о „Батуме“): а нельзя ли из этого оперу сделать? Ведь опера должна быть романтической». 27 августа: «Сегодня без конца телефонные звонки [...] Калишьян – с сообщением, что запрещение не отражается на материальной стороне и что деньги я могу прийти получить когда угодно. Второе – что Храпченко приглашает М. А. для разговора. И что он, Григорий Михайлович, считает целесообразным пойти. Я спросила: а это не будет такой же бестолковый и бессмысленный разговор, как вел Керженцев после „Мольера“? Тогда М. А. еще хуже будет себя чувствовать? – Нет, нет, ни в коем случае.
Виленкин – с сообщением о деньгах (по договору – то же, что и Калишьян). Кроме того, весь сегодняшний день (сбор труппы в МХАТе) прошел под знаком „Батума“ и Михаила Афанасьевича.
В общем скажу, за это время видела столько участия, нежности, любви и уважения к Мише, что никак не думала получить. Это очень ценно [...] У Миши состояние раздавленное. Он говорит – выбит из строя окончательно». 31 августа: «Вечером у нас Оля и Женя Калужский. Со слов Оли – Немирович не может успокоиться с этой пьесой и хочет непременно просить встречи с Иосифом Виссарионовичем и говорить по этому поводу [...] Вечером у нас Федя [Михальский]. Миша прочитал ему половину пьесы. Федя говорил – гениальная пьеса и все в таком роде. Высказывал предположения, что могло сыграть роль при запрещении: цыганка, родинка, слова, перемежающиеся с песней». 8 сентября: «Ходили мы в Театр для разговора с Яковом [Леонтьевым]. Он не советует ехать в Батум (у нас уже были заказаны билеты на десятое сентября). Доводы его убедительны. И пункт неподходящий и время. Уговорил поехать в Ленинград. Обещал достать билеты и номер в „Астории“.
Вчера были у нас Калишьян с женой и Хмелев. Калишьян очень уговаривал не ехать в Батум – дожди там начались. // Говорил с Мишей о новой пьесе очень настойчиво, предлагал заключить договор. Потом заговорил об инсценировке „Вешних вод“». 9 сентября: «Ужасно мы огорчены, что сорвалась поездка на юг. Так хотелось покупаться, увидеть все эти красивые места!»
[Закрыть]!
Твоя машинка будет на моем письменном столе. Взять ее ты можешь при помощи Жени, который будет у нас в квартире 17-го, 20-го, 23-го и 27-го днем (примерно от 2– х до 4-х).
Пишу кратко, передо мною зияющая пасть чемодана, набитого заботами. Дальнейшее, то есть отдел «Быт и вещи», поручено Люсе, а Марику и тебя крепко целую.
Твой М.Б.
Рукой Елены Сергеевны:
Дорогие Марика и Сережа, жалею очень, что не увидела вас перед отъездом своим из Москвы.
Мечтаю скорей сесть в вагон, путешествие наше меня манит и волнует.
Марика, милая, если тебе до моего возвращения понадобятся твои теплые вещи и ты их вынешь из шкафа, заклеенного в передней, – будь так добра, помоги тогда Женичке сразу же заклеить его опять, чтобы моль не проникла туда ни в коем случае, несмотря на всю ее, молину, хитрость.
Целую вас обоих крепко.
М.А. Булгаков ― А.П. Гдешинскому [918]918Ваша Люся.
Творчество Михаила Булгакова, кн. 2. С.-Пг., 1994. Печатается и датируется по первому изданию.
[Закрыть]
26.IX.39 Москва
Дорогой Саша!
Твое письмо из Пятигорска я своевременно получил [919]919
В письме из Пятигорска А.П. Гдешинский сообщал, что он лечится в санатории и чувствует себя немного лучше.
[Закрыть]. Решил отвечать тебе на досуге, сбросив с плеч летние заботы и работу, но судьба решила иначе. Вот настал и мой черед. В середине этого месяца я тяжело заболел, у меня болезнь почек, осложнившаяся расстройством зрения.
Я лежу, лишенный возможности читать и писать, и глядеть на свет [920]920
Елена Сергеевна в своем дневнике подробно рассказала о событиях, последовавших после возвращения из Тулы, особенно подробно – о тяжкой болезни Михаила Афанасьевича в предчувствии скорой смерти.
[Закрыть].
Прошу тебя, напиши мне о себе. Надеюсь, что твое состояние улучшилось после этого лета. Каждая весть от тебя будет приятна, в особенности теперь, когда связывает меня с внешним миром только освещенное окошечко радиоаппарата, через которое ко мне приходит музыка. Для того, чтобы письмо к тебе было повеселей, посылаю тебе мою карточку.
М.А. Булгаков ― П.С. Попову [921]921Твой М.Б.
Новый мир, 1987, № 2. Затем: Письма. Публикуется по подлиннику (письмо написано Е.С. Булгаковой под диктовку Михаила Афанасьевича, подписано Булгаковым) (OР РГБ, ф. 218, к. 1269, ед. хр. 4).
[Закрыть]
4.Х.1939 г.
Спасибо тебе за милое письмо, дорогой Павел. Мое письмо, к сожалению, не может быть обстоятельным, так как мучают головные боли. Поэтому я просто обнимаю тебя, а Анне Ильиничне шлю привет.
М.А Булгаков ― П.С. Попову [922]922Твой М.Б.
Новый мир, 1987, № 2. Затем: Письма. Печатается по автографу, написанному Е.С. Булгаковой под диктовку М.А. Булгакова. (ОР РГБ, ф. 218, к. 1269, ед. хр. 4).
[Закрыть]
23. X. 1939 г. Москва
Ну, разодолжил ты меня и утешил, дорогой Павел, своим письмом об Апухтине! [923]923
Письмо П.С. Попова, в котором он описывает курьезный литературный факт из биографии поэта Апухтина, опубликованного в сборнике «Творчество Михаила Булгакова, кн. 2, С.-Пг., 1994, с. 332-333».
[Закрыть] Как раз незадолго до своей болезни я перечитывал его прозу и впервые прочитал прекрасно сделанную вещь: «Архив графини Д.». Присоединяюсь к мнению Александра III – это великолепная сатира на великосветское общество. Вообще Апухтин – тонкий, мягкий, иронический прозаик, и если ты занялся им, желаю тебе полного успеха в твоей работе. С большим оживлением я слушал Елену Сергеевну, читавшую мне твое письмо. А «Павлик Дольский»!! Какой культурный писатель! И точно так же, как и ты, я нисколько не пленен его поэзией. Если будет время, пиши еще.
Посылаю поцелуй Анне Ильиничне и тебе. Елена Сергеевна тоже.
М.А. Булгаков ― П.С. Попову [924]924Новый мир, 1987, № 2. Затем: Письма. Публикуется по автографу, написанному Е.С. Булгаковой под диктовку Михаила Афанасьевича (ОР РГБ, ф. 218, к. 1269, ед. хр. 4).
[Закрыть]
Барвиха. 1.XII.[1939]
Дорогой Патя, диктую скупо, потому, что лежу в гриппе, который, к великому счастью, кажется, кончается.
В основной моей болезни замечено здесь улучшение (в глазах). Благодаря этому у меня возникла надежда, что я вернусь к жизни. Рад тому, что зажила твоя нога. Желаю Анне Ильиничне и тебе самого полного здоровья!
Когда будешь сидеть в твоем кабинете и читать книжку – вспомни меня. Я лишен этого счастья уже два с половиной месяца. [925]925
О переживаниях этих двух с половиной месяцев Е.С. Булгакова рассказала в своем дневнике и письмах близким.
[Закрыть]
Если напишешь, чему буду очень рад, пиши прямо к нам на городскую квартиру.
Твой Михаил.
Сердечно кланяюсь.
М.А. Булгаков ― А.М. Файко [926]926Елена Булгакова.
Письма. Публикуется и датируется по первому изданию (РГАЛИ).
[Закрыть] [927]927
Файко Алексей Михайлович (1893—1978) – советский драматург, окончил историко-филологический факультет МГУ, печататься начал в 1921 г. комедией «Дилемма». В различных театрах в 20-е годы были поставлены его драмы и комедии: «Озеро Люль» (1923), «Учитель Бобус» (1925), «Евграф, искатель приключений» (1926), «Человек с портфелем» (1928), «Не сотвори себе кумира» (1956) и др.
С М.А. Булгаковым А.М. Файко познакомился на заседании Московской ассоциации драматургов, сокращенно МАД, где Булгаков читал одну из своих пьес. В «Записках старого театральщика» А. Файко, которые публиковались на страницах журнала «Театр», есть и строчки о Булгакове. Таким вот запомнился «старому театральщику» М.А. Булгаков: «Булгаков был худощав, гибок, весь в острых углах, светлый блондин, с прозрачно-серыми, почти водянистыми глазами. Он двигался быстро, легко, но не слишком свободно» (см.: Театр. 1975. № 6, с. 139).
А.М. Файко чуточку иронизирует относительно тех, кто разыскивал дом, в котором действовала шайка Воланда, сам-то он хорошо знал этот дом, где протекало действие многих персонажей произведений М.А. Булгакова: «Но странное дело: в ту самую минуту, когда точный адрес московской резиденции Воланда установлен окончательно, азартность моих усилий начинает мне вдруг казаться наивной и несостоятельной. В конце концов, не все ли равно, в какой квартире он жил, этот Воланд? В 50-й? В 34-й? А может быть, во всех сразу? Важно другое: был дом. Реальный дом со своим реальным существованием. Пришел художник, вдохнул в него иную, фантастическую жизнь, населил сотнями образов, расширивших его до размеров вселенной. Потом колдовство кончилось, и дом снова вернулся в границы действительности. Но мне, связанному с ним пятьдесят лет, уже не отделаться от мысли, что рядом с моей текла здесь другая жизнь – вымышленная, призрачная и в то же время куда более прочная, чем моя, подлинная. Жизнь, которая переживет и дом Пигит и всех его обитателей. Нескончаемая жизнь искусства» (см.: Театр. 1971, № 11, с. 120).
[Закрыть]
Барвиха, 1.XII. 39
Дорогие друзья! Спасибо Вам за дружеское внимание, за тюбетейки и ласковое отношение к Сергею.
Мои дела обстоят так: мне здесь стало лучше, так что у меня даже проснулась надежда.
Обнаружено значительное улучшение в левом глазу. Правый, более пораженный, тащится за ним медленнее. Я уже был на воздухе в лесу. Но вот меня поразил грипп. Надеемся, что он проходит бесследно.
Читать мне пока запрещено. Писать – вот видите, диктую Ел. С. – также. Пока желаю Вам всего самого хорошего, ну, конечно, здоровья в первейшую очередь!
Когда ко мне врачи станут допускать, сейчас же дадим знать об этом. Если захотите написать, передавайте прямо п квартиру нам, оттуда нам пересылают. Эго удобнее всего.
М.А. Булгаков ― А.П. Гдешинскому [928]928Ваш М. Булгаков
Творчество Михаила Булгакова, кн.2; С-Пг., 1994, с. 66-68. Печатается и датируется до первому изданию.
[Закрыть]
2.XII.39
Санаторий «Барвиха»
Спасибо тебе, дорогой друг, за поздравление [929]929
А.П. Гдешинский поздравил М. Булгакова с днем именин 21/8 ноября.
[Закрыть], которое пришло ко мне вчера. Вот в уголке письма тебе ответ на один из твоих вопросов. В этой самой санатории, лучшей в Союзе, я и лечусь. Ну про что тебе сказать? Появилась у меня некоторая надежда, что вернется ко мне возможность читать и писать, т. е. то счастье, которого я лишен вот уже третий месяц. Левый глаз дал значительные признаки улучшения. Сейчас, правда, на моей дороге появился грипп, но авось он уйдет, ничего не напортив. До него я ходил уже в черных очках, – и с наслаждением дышал воздухом, надеюсь к этому вернуться. Вообще отличились мы с тобой! Очень, очень, от всей души желаю, чтобы тебя наконец починили и поставили на ноги! Послушай, друг мой: но тебе все-таки дают хоть какой-нибудь отдых или срок от твоего лечения? Ведь нельзя же до бесчувствия. Ты пожаловался, что очень утомлен, я потому и спрашиваю. Я правда ничего в этом не понимаю.
Во всяком случае, будем, как написано в «Монте-Кристо», ждать и надеяться!
__________
Да, я тоже все время приковываюсь в воспоминаниям я был бы очень благодарен тебе, если бы ты помог мне в них кое в чем разобраться. Дело касается главным образом музыки и книг.
Если тебе не утомительно будет, напиши ты мне ответы на нижеследующие вопросы:
1) Играли ли у Вас в семье квартеты? Чьи? Какие? Кто играл на каком инструменте?
2) То же самое трио, дуэт.
3) Что такое Musette Оффенбаха или мне это приснилось? (Будь я в Москве, многими вопросами бы не тревожил, но здесь, среда этих сосен, какую же справку найдешь?).
4) На скрещении каких улиц стоял дом, в котором вы жили?
5) Верен ли план вашей квартиры?
Приблизительно, конечно..
6) Нет ли у тебя, не сохранилось ли в хламе каких-либо программок музыки в саду купеческого собрания за годы 1904 – ну, окажем 1913... Может быть, одну спишешь и пришлешь мне, или две? Помнится всегда была 12 номеров. Какие вещи исполнял оркестр?
7) Ну, это не вопрос, а просьба. Нет ли у тебя, не можешь ли достать и прислать мне что-либо касающееся Академии и ее библиотеки. Может быть, хоть отрывок какого-нибудь каталога? Несколько слов о библиотеке: сколько было в ней залов?
За бестолковую просьбу извини. Если не трудно, напиши незамедля [930]930
9 декабря А.П. Гдешинский написал большое письмо, в котором ответил на все вопросы М.А. Булгакова (см. Творчество Михаила Булгакова, кн. 1, Л., 1991, с. 250-257).
[Закрыть].
Еще раз желаю тебе полного исцеления. Ответ посылай на мою московскую квартиру непременно заказным.
Позволяю себе роскошь написать много слов.
Твой Михаил.
Ларисс Николаевне от Елены Сергеевны и от меня привет.
М.А. Булгаков ― Е.А. Светлаевой [931]931Письма. Печатается и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 32). (Написано рукою Е.С. Булгаковой с подписью-автографом Булгакова).
[Закрыть] [932]932
Елена Афанасьевна Булгакова-Светлаева (1902―1964) – младшая сестра М.А. Булгакова.
[Закрыть]
Барвиха, 3.XII.39
Дорогая Леля!
Вот тебе новости обо мне. В левом глазу обнаружено значительное улучшение. Правый глаз от него отстает, но тоже как-будто пытается сделать что-то хорошее. По словам докторов выходит, что раз в глазах улучшение, значит есть улучшение и в процессе почек.
А раз так, то у меня надежда зарождается, что на сей раз я уйду от старушки с косой и кончу кое-что, что хотел бы закончить [933]933
И в эти тяжкие дни болезни Булгаков продолжал работать, диктуя Е. С. редакционные поправки к роману «Мастер и Маргарита».
[Закрыть].
Сейчас меня немножко подзадержал в постели грипп, а то ведь я уже начал выходить и был в лесу на прогулках. И значительно окреп.
Ну, что такое Барвиха?
Это великолепно оборудованный клинический санаторий, комфортабельный. Больше всего меня тянет домой, конечно! В гостях хорошо, но дома, как известно, лучше.
Лечат меня тщательно и преимущественно специально подбираемой и комбинированной диетой. Преимущественно овощи во всех видах и фрукты. Собачья скука от того и другого, но говорят, что иначе нельзя, что не восстановят иначе меня, как следует. Ну, а мне настолько важно читать и писать, что я готов жевать такую дрянь, как морковь.
Сколько времени нам придется пробыть здесь – неизвестно. Если захочешь написать мне, чему я буду очень рад, то пиши на нашу городскую квартиру. Привет Варе и Наде. Люся целует тебя и шлет привет тебе и им.
М.А. Булгаков ― П.С. Попову [934]934Твои Михаил.
Новый мир, 1987, № 2. Письма. Печатается и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 218, к. 1269, ед. хр. 4). (Написано рукою Е.С. Булгаковой с подписью-автографом Булгакова).
[Закрыть]
Барвиха, 6.XII.[19]39 г.
Да, дорогой Павел, никогда не следует заранее что-либо загадывать. Обоих нас скосил грипп, и все пошло прахом – в смысле воздуха и дальнейшего движения вперед. Чувствую я себя плохо, все время лежу и мечтаю только о возвращении в Москву и об отдыхе от очень трудного режима и всяких процедур, которые за три месяца истомили меня вконец.
Довольно лечений!
Писать и читать мне по-прежнему строго запрещено и, как сказано здесь, будет еще запрещено «надолго».
Вот словцо, полное неопределенности! Не можешь ли ты мне перевести, что значит «надолго»?
К двадцатому декабря, во что бы то ни стало, постараюсь быть уже в Москве.
Анне Ильиничне привет!
М.А. Булгаков ― Е.А. Светлаевой [935]935Твой М.
Письма. Печатается и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 32).
[Закрыть]
25.XII.39
Дорогая Леля,
я в Москве с 18-го. Навести меня. Созвонись с Люсей [936]936
Имеется в виду Е.С. Булгакова.
[Закрыть], когда это тебе удобно. Немногословен, берегу глаза.
Твой М.
Приписка Елены Сергеевны Булгаковой:
Целую Вас. Елена Б. [937]937
Е.С. Булгакова записала в дневнике: «18 декабря 1939 года в 12 часов дня вернулись из Барвихи. Спал плохо, просыпался часто». В эти дни Булгаковых навещали Ермолинский, Файко и др. Изредка гуляли.
[Закрыть]
Письма. Печатается и датируется первому изданию.
[Закрыть]
28.XII.1939. Москва
До сих пор не мог ответить тебе, милый друг, и поблагодарить за милые сведения [939]939
Получив это письмо, А.П. Гдешинский тут же ответил, сообщив, что в «Киеве вновь идут „Дни Турбиных“, говорят, что этот спектакль лучше „Анны Карениной“, порадовался известию, что Вахтанговский театр работает над постановкой его „Дон Кихота“».
[Закрыть]. Ну, вот, я и вернулся из санатория. Что же со мною? Если откровенно и по секрету тебе сказать, сосет меня мысль, что вернулся я умирать.
Это меня не устраивает по одной причине: мучительно, канительно и пошло. Как известно, есть один приличный вид смерти – от огнестрельного оружия, но такового у меня, к сожалению, не имеется.
Поточнее говоря о болезни: во мне происходит, ясно мной ощущаемая, борьба признаков жизни и смерти. В частности, на стороне жизни – улучшение зрения.
Но, довольно о болезни!
Могу лишь добавить одно: к концу жизни пришлось пережить еще одно разочарование – во врачах-терапевтах.
Не назову их убийцами, это было бы слишком жестоко, но гастролерами, халтурщиками и бездарностями охотно назову.
Есть исключения, конечно, но как они редки!
Да и что могут помочь эти исключения, если, скажем, от таких недугов, как мой, у аллопатов не только нет никаких средств, но и самого недуга они порою не могут распознать.
Пройдет время, и над нашими терапевтами будут смеяться, как над мольеровскими врачами. Сказанное к хирургам, окулистам, дантистам не относится. К лучшему из врачей Елене Сергеевне также. Но одна она справиться не может, поэтому принял новую веру и перешел к гомеопату. А больше всего да поможет нам всем больным Бог!
Пиши мне, очень прошу! Л. Н. Поклон.
От всего сердца желаю тебе здоровья – видеть солнце, слышать море, слушать музыку.
М.А. Булгаков – Е.А. Светлаевой [940]940Письма. Печатается и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 32).
[Закрыть]
31.XII.39 (Москва)
Милая Леля,
получил твое письмо. Желаю и тебе и твоей семье скорее поправиться. А так как наступает Новый год, шлю тебе и другим радостные и лучшие пожелания.
Себе ничего не желаю, потому что заметил, что никогда ничего не выходило так, как я желал. Окончательно убедившись в том, что аллопаты-терапевты бессильны в моем случае, перешел к гомеопату. Подозреваю, что загородный грипп будет стоить мне хлопот. Впрочем, не только лечившие меня, но даже я сам ничего не могу сказать наверное. Будь, что будет. [941]941
О состоянии М. А. в эти дни см. «Дневник Елены Булгаковой».
[Закрыть]
Испытываю радость от того, что вернулся домой. Вере и Наде с семьями передай новогодний привет. Жду твоего звонка и прихода. И Люся и я тебя целуем.
М.А. Булгаков ― Е.А. Светлаевой [942]942Михаил
Письма. Печатается и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 32).
[Закрыть]
Дорогая Леля, навести меня, позвони, поскорей.
Миша
Далее рукою Елены Сергеевны Булгаковой:
Леля, голубчик, пишу Вам по просьбе Миши, и от себя: позвоните, потому что Миша говорит, что нам звонить к Вам неудобно, и условимтесь, когда Вы придете. Миша чувствует себя хуже, опять начались его головные боли, и прибавились еще боли в желудке. [943]943
Но в эти дни Булгаковы гуляли, принимали друзей, бывали в Большом театре (см. «Дневник Елены Булгаковой»).
[Закрыть]
Целую Вас.
Ваша Елена.
2.I.1940.
М.А. Булгаков ― П.С. Попову [944]944Новый мир, 1987, № 2. Письма. Печатается и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 219, к. 1269, ед. хр. 4).
[Закрыть]
24.I.(19)40
Жив ли ты, дорогой Павел? Меня морозы совершенно искалечили и я чувствую себя плохо [945]945
Сохранились документы, рассказывающие о последних днях жизни Булгакова. В конце января 1940 г. начался сильнейший приступ болезни, выразившийся в усилении головных болей, которые не могли снять никакими лекарствами. Положение становилось катастрофическим.
В этой ситуации друзья и близкие Булгакова сделали все возможное, чтобы спасти его. Когда же бессилие медицины стало очевидным для всех, товарищи Булгакова по сцене, выдающиеся актеры Качалов, Тарасова и Хмелев, предприняли последнюю отчаянную попытку вернуть его к жизни, полагая, что особое радостное потрясение поможет ему преодолеть кризис и поверить в свои силы. В начале февраля 1940 г. они обратились с письмом к Сталину (через его секретаря А.Н. Поскребышева), в котором, в частности, писали: «Дело в том, что драматург Михаил Афанасьевич Булгаков этой осенью заболел тяжелейшей формой гипертонии и почти ослеп. Сейчас в его состоянии наступило резкое ухудшение, и врачи полагают, что дни его сочтены. Он испытывает невероятные физические страдания... Практической развязки можно ожидать буквально со дня на день. Медицина оказывается явно бессильной... Единственное, что, по их мнению, могло бы дать надежду на спасение Булгакова, – это сильнейшее радостное потрясение, которое дало бы ему новые силы для борьбы с болезнью, вернее – заставило бы захотеть жить, – чтобы работать, творить, увидеть свои будущие произведения на сцене».
Вскоре после этого письма Булгакова навестил Фадеев. Очевидно, по поручению Сталина. В дневнике Е.С. Булгаковой, который она вела уже от случая к случаю, появляется короткая запись: «15 февраля. Пишу после длительного перерыва. Вчера позвонил Фадеев с просьбой повидать Мишу, а сегодня пришел. Разговор вел на две темы: о романе и о поездке Миши на юг Италии, для выздоровления. Сказал, что наведет все справки и через несколько дней позвонит».
В начале марта Фадеев еще дважды приходил к Булгакову. В последнее посещение между ними состоялся доверительный прощальный разговор. И когда Булгаков, указав на Елену Сергеевну, сказал ему: «Я умираю, она все знает, что я хочу», Фадеев, стараясь держаться спокойно и сдержанно, ответил: «Вы жили мужественно, вы умираете мужественно». После чего выбежал на лестницу, уже не сдерживая слез.
10 марта 1940 г. Булгаков умер. Елена Сергеевна нашла силы в себе записать в дневнике: «10/III. 16.39. Миша умер».
Весть эта мгновенно облетела Москву. «На следующее утро, а может быть, в тот же день, – вспоминал Еромолинский, – позвонил телефон. Подошел я. Говорили из секретариата Сталина. Голос спросил:
– Правда ли, что умер товарищ Булгаков?
– Да, он умер.
Трубку молча положили».
[Закрыть]. Позвони.
Последний автограф М.А. Булгакова [946]946Твой М.
Булгаков Михаил. Дневник. Письма. 1914-1940. М., СП, 1997. Печатается и датируется по указанной публикации.
[Закрыть] [947]947
В этот день Н.А. Булгакова-Земская навестила старшего брата и передала письмо от дочерей Ольги и Елены. В знак благодарности и на память М.А. Булгаков подарил им свою фотографию с этой надписью.
[Закрыть]
Спасибо Вам, дорогие Оля и Лена, за письмо. Желаю Вам счастья в жизни.
1940
8/II
М. Булгаков.
ПРИЛОЖЕНИЕ
(Материалы к биографии М.А. Булгакова)
О.С. Бокшанская ― А.А. Нюренберг [948]948
Письма. Публикуется по первому изданию (ОР РГБ).
[Закрыть] [949]949
А.А. Нюренберг (урожд. Горская) ― мать О.С. Бокшанской и Е.С. Булгаковой. Постоянно проживала в Риге. Все публикуемые письма О.С. Бокшанской к матери написаны на машинке и отправлены из Москвы в Ригу.
[Закрыть]
февраль 1940 г.
Дорогая моя мамуся! Сегодня опять вышел с Люсей разговор оч[ень] короткий, так что о Маке почти не говорили, а вот вчера Веня [950]950
Речь идет о Е.В. Калужском.
[Закрыть] их днем навещал и пришел ко мне с рассказом, что Мака-то ничего, держится оживленно, но Люся страшно изменилась; хоть и хорошенькая, в подтянутом виде, но в глазах такой трепет, такая грусть и столько выражается внутреннего напряжения, что на нее жалко смотреть. Бедняжка, конечно, когда приходят навещать Маку, она оживляется, но самые его черные минуты она одна переносит, и все его мрачные предчувствия она выслушивает, и выслушав, все время находится в напряженнейшем желании бороться за его жизнь. «Я его не отдам, – говорит она, – я его вырву для жизни». Она любит его так сильно, это не похоже на обычное понятие любви между супругами, прожившими уж немало годов вместе, стало быть, вроде как привыкшими друг к другу и переведшими любовь в привычку наполовину. [...]
О.С. Бокшанская ― А.А. Нюренберг [951]951
Письма. Печатается по первому изданию (ОР РГБ).
[Закрыть]
3.III.40
Мамуся моя родная, вчера днем была я у Люси. Ее я застала более собранной внутренне, но вообще картина ужасно грустная. У него появляются периоды помутнения рассудка, он вдруг начинает что-то говорить странное, потом опять приходит в себя. Я взяла у них сидя энциклопедию, прочитала об уремии и вижу, что страшно схожие признаки. Это идет отравление всего организма частицами мочи, и это действует главным образом на нервную систему и мозг. Бедная Люсинька в глаза ему глядит, угадывает, что он хочет сказать, т. к. часто слова у него выпадают из памяти и он от этого нервничает; утром у него был жестокий приступ болей в области печени, он решил, что чем-то отравился, но когда я пришла, он отоспался и болей не было. Ах, как грустно, как страшно на все это смотреть. Он обречен, и все мы теперь больше думаем о Люсе, как с ней будет, ведь сколько силы душевной надо иметь и еще это выдержать, как на ее глазах мутится разум близкого человека. Но когда он в себе, он мил, интересен, ласков по-старому с Люсей. А потом вдруг страшно раздражителен, требователен. Хотя надо сказать, что к Люсе и Сереже у него замечательное отношение, сердится он на других, но теперь ведь все ему прощают, только б не мучился, не волновался. Ах, Лютик, ужасно о ней беспокоюсь.
О.С. Бокшанская ― А.А. Нюренберг [952]952
Письма. Печатается по первому изданию (ОР РГБ).
[Закрыть]
5.III.40
Дорогая моя мамусенька, вчера не успела тебе написать. Была страшно занята, стучала во всю прыть, а после работы, к определенному часу, пообещала всем своим подружкам придти в Дом Актера, где был киносеанс. Поэтому, достучав до последнего момента, я уж потом сильно торопилась. В Доме Актера бывают показы фильмов, и мы как-то привыкли всей большой компанией туда ходить, вроде как по обязанности уж влечемся все. Там нам всем приятно встретиться. Эта сколотившаяся наша компания чудесно себя чувствует вместе, и так это заметно другим нашим, что уж множество актрис нас выспрашивали, не могут ли и они войти в нашу дружную «бабью» компанию, где мы и в картишки играем, и штопаем, шьем, и дурачимся, и всякие разговоры ведем.
У Люси сегодня с утра о[чень] плохо с Мишей, помутнение разума его достигает все больших размеров, вчера была у меня Лоли, рассказывала, что он испытывает и физич[еские] страдания, т. к. боли бывают повсеместно, а сегодня Женечка оттуда позвонил, говорит, что он в сильном возбуждении, но при этом в полном помрачении ума. С Женечкой говорила неск[олько] раз, Люся ему поручала звонить мне, сама она от него не отходит. К вечеру нет сведений, а сама звонить не решаюсь, не помешать бы...
О.С. Бокшанская ― А.А. Нюренберг [953]953
Письма. Печатается по первому изданию (ОР РГБ).
[Закрыть]
8.III.40
Дорогая моя мамуся! Все печальнее и печальнее вести от Люси. Вчера был у нас выходной, Веня поздним утром пошел в театр и оттуда позвонил туда, но ему сказали, что и Мака и Люся спят. Тогда Веня от себя решил, что лучше мне туда не ходить, а он сам зайдет. Однако, когда он несколькими часами позже пришел, Люся и Мака продолжали спать, и Веня говорил с их друзьями, дежурившими там. Они сказали, что Маке все хуже и хуже. А сегодня пришел один знакомый художник, друг их, кот[орый] ночевал там вот в эту последнюю ночь. Он под убийственным впечатлением: Мака уж сутки как не говорит совсем, только вскрикивает порой, как они думают, от боли. Мочеиспускание почти прекратилось, и если в этой области показывается что-то, он вскрикивает, вероятно это болезненно. Люсю он как бы узнает, других нет. За все время он произнес раз одну какую-то фразу, не очень осмысленную, потом, часов через 10 повторил ее, вероятно, в мозгу продолжается какая-то работа, мысль идет по какому-то руслу. Сережу Люся отправила к отцу и Женюше. Женечка мне не звонил нынче, был ли он там – не знаю.[... ]
О.С. Бокшанская ― А.А. Нюренберг [954]954
Письма. Печатается по первому изданию (ОР РГБ).
[Закрыть]
9.III.40
Мамочка моя родная, дорогая! Все в том же положении Мака; сегодня звонила туда, говорила с дежурящей там их приятельницей. Она сказала, что накануне ночь и день были ужасные, ночь напролет ни он, никто глаз не сомкнул. А вот последнюю ночь он проспал, с докторским уколом наркотика, много, и Люся поэтому тоже отоспалась. Некоторые наркотики на него перестали уж действовать, он не засыпает, а вчерашний какой-то другой наркотический препарат вот подействовал. Конечно, надежд никаких не прибавляет эта спокойная для него ночь. Думаю, что теперь уж ни волоска надежды нет. Сереженька отправлен жить к отцу, но ходит туда днем, вчера Поля моя туда носила всякие продукты, и узнала, что Сергей только что ушел от них. Женюша бывает ежедневно. М. б. он вчера и звонил мне, как обычно это делает, чтоб рассказать (он предпочитает звонить из дому, откуда говорит откровеннее, не боясь расстроить Люсю), – но я вчера ушла к подружке в 8 ч., мог не застать меня в театре. [...]
О.С. Бокшанская ― А.А. Нюренберг [955]955
Письма. Печатается по первому изданию (ОР РГБ).
[Закрыть]
Москва, 12 марта 1940 года
Дорогая, дорогая моя мамочка! Может быть, ты уж догадалась, почему я не писала тебе эти дни – скончался Мака, и у меня не было сил это написать тебе, а телеграмму дать Люся не позволила, сказала – не надо пугать маму, телеграмма ее взволнует.
Он умер 10-го числа, без двадцати минут пять, днем. После сильнейших физических мук, которые он терпел в последнее время болезни, день смерти его был тих, покоен. Он был в забытьи или под действием наркотиков, которые ему все время впрыскивали, чтоб он не терпел болей, под утро заснул, и Люсю тоже уснуть заставили, дали ей снотворного. Она мне говорила: проснулась я часа в два, в доме необыкновенная тишина и из соседней комнаты слышу ровное, спокойное дыхание Миши. И мне вдруг показалось, что все хорошо, не было этой страшной болезни, просто мы живем с Мишей, как жили до болезни, и вот он спит в соседней комнате и я слышу его ровное дыхание. Но, конечно, это было на секунду – такая счастливая мысль. Он продолжал спать и очень спокойно, ровно дышать. Часа в 4 она вошла в его комнату с одним большим их другом, приехавшим в этот час туда. И ОПЯТЬ ТАК СПОКОЕН был его сон, так ровно и глубоко дыхание, что – Люся говорит: подумала я, что это чудо (она все время ждала от него, от его необыкновенной, непохожей на обычных людей натуры) – это перелом, он начинает выздоравливать, он поборол болезнь. Он так и продолжал спать, только около половины пятого по лицу прошла легкая судорога, он как-то скрипнул зубами, а потом опять ровное, все слабеющее дыхание, и так тихо-тихо ушла от него жизнь. Люся так и осталась сидеть около него, там были еще Женюша и близкие им муж и жена Ермолинские, которые вот уж сколько времени постоянно там дежурили и поддерживали Люсю. В начале шестого Женюша позвонил мне, и я тотчас поехала туда с одним соработником моим, тоже их другом. А Веня распрощался со мной до четырех и сказал, что пойдет пройтись и именно к Люсе и Маке придет. О том, что он доживает последние часы, я узнала по телефону от их близких друзей еще часов в 12, они мне сказали, что начался отек легких и пульс 40, что это не может длиться больше суток. И все-таки как-то нельзя было это усвоить, и Веня шел в надежде застать его еще в живых. Но пришел и узнал, что жизнь его кончилась. Люся проявила громадную выдержку, колоссальное мужество – все решительно, кто ни говорит о ней, потрясены ее стойкостью, героическими средствами сдержанности, благородства. По большей части она сидела около него, потом, когда приходили люди, уступала им место, говорила о нем, отвечая на расспросы – она очень охотно говорит о нем, вспоминает разное. Она рассказала, что когда он уж был совсем плох, юмор не покидал его. Там была одна из милос[ердных] сестер, которую он не жаловал, и выражал это только одним Люсе видным движением губ, как бы сплевывал: сестра готовит ему, скажем, шприц, а он делает губами вроде неслышного «тьфу». И тут, он еле смог повернуть голову в Люсину сторону, но повернул и чуть шевеля губами сделал это движение губами, когда обнаружил эту сестру около себя.
Все дела по организации похорон взял на себя Союз сов. писателей, который прислал специального человека, а с ним переговаривался Сережа Ермолинский, чтоб Люсю избавить от этих дел. Она только сказала, что желание Миши было, чтобы не было музыки. В первый же вечер тело подверглось замораживанию, потому что по объяснению доктора эта болезнь повлечет за собой более быстрое разложение тканей. Во время этой операции мы все сидели с Люсей, а этим распоряжались Женичка и Сережа Ерм(олинский). Маленький Сережа был ведь в последние дни отправлен к отцу, но скоро после моего прихода и он туда пришел – его, видимо, потрясло сильно первое соприкосновение со смертью, Люся всячески старалась сделать это для него как можно проще, естественнее, мужественнее. Женичка был совершенно изумительно умен, тактичен, он – это главная Люсина поддержка, его она слушается, к нему все время тянется, и он так тонко, так поразительно верно во всем самом сложном душевном разбирается.
Веня уехал играть спектакль, потом вернулся, и мы уехали оттуда во втором часу. Люся приняла снотворное, легла, понимая, что ей еще много сил надо для следующих дней. На след[ующее] утро я приехала к ним, там, как и накануне, были близкие. Накануне приезжали некоторые актеры из разных театров, все время приезжал народ. Около четырех привезли гроб и переложили Маку с кушетки, на кот[орой] он лежал, после чего на погребальной машине мы, окружая гроб, поехали в Дом Союза советских писателей, где гроб был установлен в зале на постаменте. Постепенно туда стали собираться актеры, писатели, приносили венки – от нашего театра, от Союза писателей, от Большого театра, от театра Вахтангова, от театра Сатиры, от участников спектакля «Турбины», от Качаловых, от нас, от трех семейств очень друживших с ним художников – Вильямса, Эрдмана [956]956
Эрдман Борис Робертович (1899—1960) – советский театральный художник, брат драматурга Н.Р. Эрдмана.
[Закрыть] и Дмитриева (они с женами все время тоже с Люсей, даже по ночам), еще от дружественных каких-то лиц, – гроб был весь заставлен венками. В четверть шестого началась гражданская панихида – были две речи от Союза писателей (писатель Всев. Иванов и драматург А. Файко – сосед Булгаковых по квартире и хороший их друг, говорил он лучше всех), потом от нас – нар. арт. Топорков и от Большого театра – главный их режиссер Мордвинов. После этого постепенно все присутствовавшие становились в почетный караул, по четыре человека в каждой смене. По желанию Миши – музыки не было, а то бы непременно Большой театр и другие прислали бы музыкантов и певцов. Потом постепенно пришедшие ушли, остались мы там только самые близкие. И потом, за вечер, приходили одиночные друзья, которые не смогли быть на гражданской панихиде. Дежурили члены Комиссии по похоронам, в которую входили писатели, 4 делегата Большого театра и 4 нашего, среди них Веня. Люся, ребята, сестра Маки Елена, художники-друзья, Ермолинские остались там на всю ночь – в Доме Союза сов. пис. предоставили им два кабинета, где можно было отдыхать, – одни сидели у гроба в зале, другие в это время отдыхали. Я уехала с Веней после того, как Люся пошла лечь, Женичка ее уговорил, и Сережка уж сладко спал на диване. Это было примерно в час ночи. Сегодня к 10 мы пришли в театр, где собралось много наших, потому что было решено, что тело будет подвезено к Большому театру (он ведь там работал последние годы) и к нашему и будет остановка около подъезда, где соберутся все, кто хочет отдать ему этот долг. Так и было, примерно к 10.40 подъехала машина, на которой был установлен гроб в цветах, затем шла машина с венками и легковая машина, в которой ехала Люся с Сережей (Женичка был около гроба). Процессия остановилась, Люся вышла из машины, к ней подошли некоторые наши, все-то боятся не растревожить подходом, сочувствием. Так постояли. Потом двинулась первая машина, и все, кто стоял на подъезде театра, двинулись за ней, проводив ее до угла, когда она уже постепенно стала уходить быстрее вперед. Люся поедет за гробом до крематория, где тело надо передать для вскрытия, потому что без этого по закону хоронить, а тем более сжигать, нельзя. Сегодня в 5 час. будет кремация. Сейчас из крематория Люся, пока будут производить вскрытие и проводить формальности, поехала домой, где немного отдохнет, а к пяти часам и она, и все мы поедем на кремацию – там тоже ожидается короткая по времени гражданская панихида. Вероятно, через несколько дней будет получена урна – и тогда состоятся похороны ее на кладбище Новодевичьего монастыря. Там у Художественного театра есть свой участок, засаженный вишневыми деревьями, а невдалеке расположены некоторые могилы Большого театра, и вот хотят похоронить урну на границе этой земли. Милая моя мамочка, я нарочно рассказываю тебе все так подробно, чтоб не останавливаться на нашем внутреннем состоянии – боюсь, сдержаться не смогу, и без того я вся исплакана, глаза не видят, а надо бы крепиться главным образом для Люси, чтоб не потащить ее к слезам, она держится из последних сил, и мы все стараемся плакать украдкой от нее, хоть и не удается это всегда. Подумать страшно, как она будет тосковать о нем, вся ее жизнь вот с тех пор как они вместе, была им заполнена целиком. Вся надежда у меня на ребят, на предстоящую ей работу по оставленным им рукописям, на ее душевную крепость, стойкость вообще – она такой большой человек. Ну вот, больше не стану писать, а то трудно мне. Целую тебя, мое дорогое сокровище. Она тебе напишет, она все о тебе поминала в вечер его смерти, что все собиралась и не могла писать тебе за его болезнь.
Приписка на полях:
Целую тебя, мое сокровище дорогое, целую тебя. Напиши Люсеньке – да вероятно тебе об этом и говорить не надо, ты сама этого захочешь. Целую тебя.
Твоя Оля.
