Текст книги "Царева vs серый волк (СИ)"

Автор книги: Марьяна Максимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Если честно я и раньше этого не понимал, но сейчас…

Соловей повертел головой из стороны в сторону. Куда ни глянь – везде была ровная тёмная поверхность воды под серым небом. Серое сверху, тёмное снизу и мы – маленькая точка в этой бесконечности.

– Поплыли назад, – сказал Соловей, – солнце, наверное, уже не покажется. Я сбился с пути.

– Отлично, а назад – это куда?

– Да просто поплыли и все! Если встретим льды – значит берег недалеко.

– А если не встретим?

– Ну… От голода мы не умрем… В Чащобе есть не обязательно…

Он глянул на свою кровоточащую руку, достал из кармана носовой платок и принялся себя перевязывать.

– Но мне совсем не хочется всю оставшуюся жизнь провести в этой лодке с тобой.

– А я в чем виноват? – взорвался Соловей, – я не заставлял тебя отправляться с Васей на его приключения! Я и сам не хотел никуда идти! Это не мне позарез нужны молодильные яблоки, а ему!

– Ладно. Гребём.

И мы стали грести. Адреналиновый взрыв, случившийся у меня из-за появления рыбины уже прошёл, и на меня накатила смертельная усталость. Я не спал сутки и все это время я ходил или грёб. У меня ныли все мышцы и раскалывалась голова. Но я грёб. Грёб и грёб. И Соловей тоже. Внезапно, я стал думать о Васе, о том, как там, в глубине плавает его мёртвое тело без головы… Мне не было его жаль – я слишком мало его знал. Но умереть так же как он – внезапно и бессмысленно мне совсем не хотелось.

Я пытался отогнать от себя эти жуткие мысли, пытался думать о чем-то другом – но и другое меня не радовало. Смерть Филоненко до сих поря тяжким грузом лежала на моей совести. Морена… При одной мысли о ней я испытывал приступ паники. А все что было до этого – дом, родные, университет, – все как будто растворилось в небытие.

И однообразные движения веслом совсем не отвлекали меня от этих мыслей. Я грёб и грёб… мерное колыхание воды под вёслами… Время, казалось застыло – да и лодка тоже. Поверхность залива становилась все более и более тихой, как в озере на закате. Ни волн ни ряби. Небо тоже выровнялось в единое серое полотно. Если раньше я, хотя бы, видел, что там наверху облака, что их гонит ветер – то теперь это чувство исчезло. Да и ветра не было. С одной стороны это было хорошо – мне стало теплее. С другой стороны это ровная гладкая низкая поверхность давила как потолок в в склепе.

– Вода, как будто, стала гуще. Тебе не кажется? – спросил я Соловья.

Соловей мне не ответил.

– И почему Вася взял такого ненадёжного проводника, как ты?

– Я с самого начала говорил, что мы заблудимся. Но Васе позарез нужны эти яблоки.

– Почему?

– Не знаю. Он не говорит. Но из всего, что я видел, я понял, что они нужны ему позарез. Он все что угодно за них отдаст.

– Ему что, срочно надо омолодится?

– Чего?

– Ну, это же молодильные яблоки. То есть, должны омолаживать?

Соловей послал мне презрительный взгляд.

– У тебя несмешной юмор.

И он принялся грести усерднее. Как будто показывая, что говорить со мной он больше не намерен.

Но молчание здесь было пыткой. Кроме того, мы плыли и плыли, а ничего не менялось. Вернее, менялось но в худшую сторону. Мир вокруг нас как будто застывал.

– Слушай, – я бросил весла, – поплыли назад.

– Назад – это куда? – издевательски произнёс Соловей.

– Не знаю. Но точно не туда, куда мы сейчас плывем. Ты же видишь, это не вода уже – я поднял весло, на нам остались тёмные пятна чего то похожего больше на желе, чем на жидкость, – а над нами какой-то потолок ещё немного и его скоро веслом можно будет достать. Здесь, конечно, хорошо, тепло, у меня уже одежда высохла. Но такое чувство, что сейчас у нас небо с водой сомкнётся. И ещё здесь очень душно. Поплыли назад

– Ты не понимаешь. В этом мире нет никакого «назад».

– Но ты же сам предлагал…

– Я просто так это сказал! Чтобы ты просто куда-то плыл! Просто грёб!

– Отлично! И что нам теперь делать?

– Не знаю. Мы зря проплыли то место, у старой сосны. Надо было там выходить на берег. Надо было тебя оставить и там выйти на берег! Не надо было вообще тебя с собой брать! А теперь я не знаю, где мы! Мы как-то умудрились пропустить место, где солнце выходит из-за облаков! Не знаю, может оно показалось, когда мы сражались с рыбой…

– Или когда ты орал на Васю?

Я взял в руки весло и опустил его вниз. Весло прошло где-то полметра – и стукнулось о дно. Как я и думал.

– Скоро мы сможем пешком пойти.

Я встал и вытянул весло наверх. Оно скребнуло обо что-то жёсткое. Никакого неба над нами уже не было – как я и ожидал. Был потолок, светившийся ровным тусклым светом.

– Над нами потолок. Что будем делать?

– Двигаемся дальше, это все, что мы можем. Стоять на одно месте нет никакого смысла.

– Ну ладно, гребем.

Пара взмахов вёсел – и вот они уже задевают жёсткое дно. По ощущениям совсем не песчаное, а скорее бетонное, как в бассейне. Мы вылезли из лодки и стали тащить её за собой, держа за верёвку.

– Темнеет, ты заметил? – спросил я у Соловья.

– Да.

Мне не хотелось думать, что случится тогда, когда потолок окончательно сомкнётся с полом, а свет померкнет.

– Пол твёрдый, – сказал Соловей, – воды больше нет.

– Да я это заметил.

– Может бросим лодку? Я устал ее за собой тащить.

– А вдруг там дальше вода?

– Я боюсь, что там дальше земля…

– Не говори мне такие вещи, Соловей. Надо верить в лучшее. До последнего.

– Но света уже совсем нет! У меня голова в потолок упирается!

– Предлагаешь повернуть назад?

– Нет никакого «назад», как ты это не поймёшь! Куда бы ты ни шёл ты всегда идёшь единственным возможным путём!

– Блин!

– Что?

Соловей, шедший на полшага позади меня, резко остановился.

– Что случилось? – спросил он меня.

– Я во что-то врезался!

– Во что? – Соловей встал рядом со мной.

– Здесь какая-то стена!

– Пришли… – застонал Соловей, – неужели мы пришли… И это все? Все?

– Не ной! Тут не просто стена. Тут дверь.

Глава 29

В полном мраке мы стояли перед деревянной дверью в шершавой бетонной стене. У двери был наличник, была ручка – разболтавшаяся металлическая круглая ручка. Дверь сама тоже прилегала не плотно – дергая за ручку я двигал ее взад веперд. Но дверь не открывалась, она была заперта.

– Надо её выломать – сказал я Соловью.

Соловей мне не ответил. И что он там думал было непонятно – стоял уже абсолютный мрак и выражение его лица я не видел.

– Так… Дверь открывается в ту сторону. Надо только навалиться… Давай вдвоём, на счёт раз, два… Три!

Мы вдвоём навалились плечом на дверь – и дверь мгновенно поддалась, распахнулась и с громким стуком ударившись о стену, отлетела и захлопнулась обратно, едва не ударив меня по лицу.

По ту сторону двери было так же темно, как и по эту. И так же пусто.

– Глеб, – услышал я голос Соловья, – отойди от двери.

– Слушай – Я опёрся о дверь и сел, – слушай, я устал. Я не спал всю ночь, я грёб как проклятый. Давай переночуем здесь?

Соловей помолчал.

– А ты не боишься, что в полночь могут прилететь твои монстры?

– Мне уже все равно. Да ведь мы и не остаёмся на одном месте – в это место мы только пришли. На худой конец, тут есть дверь! От моих монстров можно спрятаться за дверью…

– Правда?

Но я уже не слушал Соловья. Я лёг на пол – пол был неровным, бетонным и пах подвалом. Я подтянул под себя ноги.

– Мне надо поспать…

– Ляг в другом месте, не около двери.

Проснулся я от дикого желания пить. Во мне все, казалось пересохло. И странное дело – снов я практически не видел. Ни Морена ни летучие мыши в мои сны не вторгались. Там была только тьма – такая же, впрочем, как и в этом странном месте.

– Соловей? – тихонько позвал я.

На миг я испугался, что остался один. Конечно этот капризный и вздорный певец был не лучшей компанией. Но кроме него у меня сейчас никого не было.

– Соловей!

– Да здесь я… – услышал я его сонный голос – не ори…

– Ты спал?

– Да.

– Проснулся?

– А ты как думаешь.

– Пошли.

– Куда ты собрался пойти? – он зевнул.

– Да куда угодно. Ты же у нас проводник. Ты должен видеть эти… Знаки.

Соловей вздохнул.

– Я не знаю, где мы. Я знал, как пройти к мечу-кладенцу. Мы с сестрой часто к нему ходили, надеялись заполучить его себе. Ни разу не удалось, конечно… Но дорогу я запомнил. Это вообще одна из самых известных дорог в Чащобе… Хочешь расскажу, как к нему пройти?

– Ну давай.

– Чтобы найти меч-кладенец надо выйти к большой воде. К любой большой воде, не важно, река это или море, или, скажем, озеро. Просто водоём должен быть большим, речка-переплюйка не подойдёт. Потом ещё должен быть ветер. И холод. Не обязательно зима – просто холод. Потом надо спустится по лестнице. Любой лестнице, количество ступенек тоже не важно. После того, как спустишься по лестнице надо идти, это очень важно – идти а не плыть. В любую сторону идти, пока не покажутся особые облака. Такие, знаешь, кучерявые. Как только показались облака надо свернуть направо. Просто направо. И не важно, что там справа. Просто идёшь на право до большой сосны…

– А если справа не будет большой сосны?

– Значит ты идешь не тем путем.

– А если не сворачивать к сосне?

– Тогда надо дождаться момента, когда солнце сверкнёт среди облаков и тогда уже повернуть, на этот раз налево. Но идти надо долго. И это ещё не все. Должно быть чувство, особое… Не знаю, как тебе его описать. Его знает только тот, кто уже ходил этой дорогой. Но ведь ты ходил…

– У меня болели руки, меня тошнило от усталости и я сомневался в том, что ты хороший проводник. Такие чувства указывают на правильный путь?

– Давай лучше выйдем отсюда. Отойди от двери.

– Ладно, оставим чувства в покое. Большой воды у нас рядом нет. Так что до меча-кладенца нам не дойти. Но ты же знаешь и какие-то другие дороги? Ты же жил в Чащобе! Ты же не ходил все это время до меча-кладенца и обратно?

Соловей мне не ответил. Но я слышал, что он громко дышит.

– Ну? Есть ещё какие-то дороги?

– Я… Я думал, тебе нужен меч-кладенец.

– Думаешь, мы до него дойдём?

– А почему «мы» то?

– Короче, какие другие дороги ты знаешь?

И снова Соловей тяжело задышал.

– Я могу привести нас домой.

– Домой!

– Ко мне домой.

– А-а-а… Ну ладно. К тебе так к тебе, я не против. Все лучше этой непонятной тёмной пустоты.

– У меня дома не топлено.

– Ничего, переживём. А по каким признакам можно найти дорогу до твоего дома?

– Этого я тебе рассказывать не стану. Пошли.

Я встал и принялся шарить руками возле дверного косяка, там, где обычно бывают выключатели и мои руки наткнулись на небольшой выступ – пластмассовую коробку старомодного, советского ещё выключателя. Я щелкнул – и глаза заслезились у меня от непривычного света. Но когда глаза привыкли, я увидел, что свет даёт светодиодная лампа висящая на проводе – а находимся мы в пустом замкнутом помещении, из которого только одна дверь – та, через которую мы вошли.

И мы вышли.

За дверью была наша резиновая лодка, неприкаянно валявшаяся среди вёдер и мётел – и лестница наверх. Наверху было светло. Судя по всему мы были в каком то учреждении типа музея – после первой, неприметной бетонной лестницы начинался паркет, дальше были мраморные ступени, деревянный перила и окна в тяжёлых бархатных портьерах. Соловей огляделся.

– Закрой глаза, – сказал он мне.

– Что?

– Мы сейчас придём ко мне домой. Но я не хочу, чтобы ты видел путь.

– Ладно…

– Подожди, я тебе их лучше завяжу.

Он снял с себя шарф и старательно обмотал мне им лицо. На самом деле шарф был рыхлый и разглядеть что-то было можно. Но что там было разглядывать – мы просто прошли пару коридоров, несколько раз свернули – я даже не запомнил, сколько раз и в какую сторону, потом постояли чуть-чуть на пустой мраморной лестнице, а потом Соловей решительно повёл меня вниз, в тот же самый подвал. Только когда мы в этот раз открыли дверь – за ней было уже совсем другое помещение.

– Сними шарф, – сказал Соловей, затворяя за нами дверь.

Я снял. Мы находились в небольшом доме – сельском, судя по его виду. Окна с простенками, лавки по стенам. Русская печь. Резной старинный сервант с посудой, сундуки у стены. Стол, застеленный скатертью. Чисто, аккуратно и холодно. Видно было что дом давно не топлен. На окнах, под шитыми подзорами стояли увядшие герани.

– Это мой дом, – вздохнул Соловей.

Но меня интересовало в данный момент кое-что другое. Я обернулся и открыл дверь, через которую мы пришли. Но за ней, конечно же, не было больше музейного подвала. А была холодная застеклённая веранда с крыльцом. На веранде тоже был стол, стулья, небольшая газовая плита и подсоединённый к ней газовый баллон.

– А как вы тут… Газовые баллоны меняете… В Чащобе?

– Не твоё дело, – отрезал Соловей, – ты здесь вообще ненадолго. Я дам тебе выспаться, поесть, отдохнуть а потом ты отсюда уйдёшь.

– Куда уйти? На все четыре стороны?

– Нет, я провожу тебя к Яге. И у нее оставлю. Но на многое не рассчитывай, не обещаю, что она сможет тебе чем-то помочь. Может, просто выгонит.

– А если выгонит я смогу к тебе вернуться?

– Нет конечно. Ты никогда уже больше в мой дом не вернёшься. Да и меня тут не будет. А твои монстры будут непременно – так что я в принципе не советую тебе куда-нибудь возвращаться. Просто найди себе какой-нибудь город побольше… И просто живи там.

Перспектива была, кончено, так себе.

– Я пойду принесу дрова – сказал Соловей и вышел.

И пока он возился с дровами, топил печь, хлопал заслонками я прошёлся по небольшому дому. Три комнаты, одна из которых была столовой, две остальные – спальни. Кухня вся в пыли. Пустой открытый холодильник. Зеркало в тяжёлой раме, висевшее высоко, под углом. И много фотографий. Почти на всех женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой. В мальчике безошибочно угадывался Соловей – худенький, лопоухий, с полувосторженным – полувстревоженным взглядом. Девочка, тоже миниатюрная, тоненькая с копной кудрявых волос.

– Тут так много фотографий и на всех вам лет десять.

– Мне очень долго было десять лет, – сухо сказал Соловей.

– Это как? – удивился я.

– Вот так. Пока жива была мама нам с сестрой было десять. Все время десять. Наверное, когда то мы были маленькими, но это было так давно, что я уже не помню…

– У тебя дым идёт из печки.

– Труба как будто засорилась… Надо на крышу лезть, смотреть что там.

И Соловей ушёл.

Я снова прошелся по дому. Посмотрел ещё раз все фотографии. Вот Соловей с сестрой на велосипедах, у речки. Вот они же катаются с горки. Вот сидят за книжками – неужели делают уроки? Они что, ходили в школу? А вот они с мамой – мать стоит на своих двоих ногах, никакого русалочьего хвоста. Фотографии были разные, черно-белые и цветные. С резным тиснёным краем и простые, прямоугольные. Пожелтевшие от времени – и совсем светлые, как будто сделанные не больше десяти лет назад. Но на всех них было только три человека. Соловей, его сестра и их мать.

Я подошёл к книжной полке, посмотреть, что читали эти дети, чему они учились. Но набор литературы был стандартным – советские детские книжки. Немного приключенческой литературы – Жюль Верн, Майн Рид. Кир Булычев. И что-то более современное – большой сборник дамских детективов прямиком из нулевых. Наверное, мать Соловья умерла как раз в эти годы. В одной из таких непритязательных книжиц что-то торчало, уголок какой-то фотографии. Я засунул руку за стеклянную дверцу шкафа, подцепил пальцами фото и вытащил его. На фото кучерявая девушка – видимо сестра Соловья, Гамаюн, – обернулась и вопросительно глядела на фотографирующего. Наверное, на Соловья.

– Ничего здесь не трогай! – Соловей вырвал из моих пальцев фотографию сестры, – ничего не надо трогать!

– Извини. Не буду. А когда вы… Когда вы выросли из своих десяти лет? Вы же как-то выросли?

– Мы начала расти ещё при жизни матери. Она с возрастом начала сдавать, а мы начали расти. К моменту её смерти нам было примерно четырнадцать. Ну а потом мы быстро выросли и сразу решили уйти отсюда.

Я оглядел красивый, чистый домик. Такой старомодный, в хорошем смысле этого слова. По нынешним меркам – почти музейная редкость.

– Не тяжело было покидать родной дом?

– Тяжело триста лет быть ребёнком.

Соловей спрятал фото сестры обратно в книгу. Я оглядел стены, увешанные десятилетним Соловьём.

– А я ещё думал, что у меня было посредственное детство.

– А что у тебя было?

– Да так, ничего. По мелочи. Ругали… На самом деле, уже не важно.

– Да, – кивнул Соловей, – все уже в прошлом. Пойду воды принесу.

– Давай помогу.

– Да нет, не надо. Мне ж не коромыслом воду таскать. У нас есть тележка с флягой. Просто колодец в деревне – не хочу, чтобы тебя там кто-то увидел. Слухи пойдут.

И он ушёл. Решив, все таки, помочь Соловью по хозяйству, я начал протирать пыль. Нашёл тряпку, разбил лёд в ведёрке, которое стояло на кухне, намочил тряпку, и пошёл протирать столы – полки. Потом вынес коврик – вытрясать. Потом подмёл пол.

Потом решил перестелить постель – не знаю уж зачем.

И задрав покрывало на одной из кроватей я нашёл под ним птицу.

Огромную птицу, размером с человека, по виду – мёртвую.

И это был не орёл, ни кондор, а что то по внешним формам типа соловья – но при этом она была огромная, как байдарка. Старинная кровать с панцирной сеткой провисала под её весом, как гамак. И покрывало на ней лежало почти ровно.

Один вид этого монструозного существа уже был способен выбить из колеи. А эта птица ещё была и мёртвой.

И это была засада. Птица лежала скрючив стылые лапы. Перья у нее были серые, с ярким голубым отливом. Клюв – плотно сжат. Глаза закрыты. Она не дышала и вся была какая-то пыльная.

Птица. Большая. Гамаюн? Сестра Соловья? Мёртвая?

Мне сделалось нехорошо. Конкретно нехорошо. Я настолько не хотел сообщать Соловью вот такую вот новость, что готов был прямо сейчас сбежать из его дома прямиком в Чащобу и не возвращаться. Но чувство самосохранения во мне перевесило. И для начала я просто затянул птицу покрывалом обратно.

А тут и Соловей пришёл – я услышал его шаги на веранде.

– Снегом там все замело… До нашего дома никто дорогу не чистит.

– А у тебя… У тебя… – заикаясь начал говорить я.

У меня на уме был глупый вопрос – а есть ли у Соловья другие знакомые птицы, кроме Гамаюн.

Но этот вопрос из меня так и не вышел.

– Снег… Это очень хорошо, – промямлил я.

– Ты чего? – Соловей внимательно на меня посмотрел, – что случилось? У тебя такое лицо… – Он огляделся, – ты что снова где-то копался? Что такого ты мог… Или Морена? Здесь была Морена? Да?

Дико – но сейчас я, наверное, и Морене был бы больше рад. Только бы не сообщать Соловью, что его единственная родная душа, его любимая сестра лежит мёртвая, прямо тут, на кровати, под покрывалом.

– Нет, Морена пока не приходила.

– Тогда что?

– Там… На кровати… Видишь… Там…

Но Соловей уже бросился, он уже откинул покрывало – и отшатнулся. Я успел помолиться про себя чтобы это была не Гамаюн – но Соловей уже пластался на полу, и он не рыдал, нет, он рылся под кроватью.

И он вынырнул оттуда с ларцом. Трясущимися руками он открыл его, вытащил какой-то пузырёк, и капнул из него в закрытый птичий клюв.

– Давно ты ее нашел? – накинулся он на меня.

– Да только что…

– Зачем обратно накрыл?

– Я… Просто… Это кто?

– Это она! Она! Наверное, прилетела сюда за помощью, но не дотянула…

– Она умерла?

Но Соловей уже не слышал меня, он припал к перьям птицы и разразился рыданиями.

И в этот момент я твердо решил уйти. Это было уже слишком. В рыданиях Соловья я отчётливо слышал другие рыдания – Тамары. И слышать это было невыносимо. Я вышел на веранду – чайник уже кипел. Автоматически я выключил газ…

И мимо меня пробежал Соловей, он схватил чайник и вернулся в дом.

– Глеб, найди заварку!

Зачем ему в такой момент нужна была заварка я не знал. И твердо решив, что как только я найду этот злосчастный чай, то тут же уйду, сославшись, хотя бы, на Морену с летучими мышами, я вернулся в дом.

А в доме была она. Гамаюн. Девушка а не птица. Живая. Бледная, как бумага, худая, как из Освенцима – но живая. Он пила из чашки кипяток.

– Привет, – сказала мне она.

– Глеб! Нашел заварку?

– Не надо, – Гамаюн приобняла брата, – не надо. Ничего не надо.

И она слабо ему улыбнклась.

– Так вы не умерли? – спросил я ее.

– Ещё б немножко и умерла бы. Но вы успели вовремя.

– А Соловей не хотел сюда возвращаться.

Соловей бросил на меня возмущённый взгляд.

– Если б я знал!

– А я думал, вы умерли. Сколько вы здесь пролежали, под покрывалом?

– Не знаю, наверное, несколько месяцев. И я действительно почти умерла, я была тяжело, почти смертельно ранена и прилетела домой в поисках маминого лекарства… У неё был маленький флакон с живой водой и ещё один с мёртвой. Флакон с мёртвой водой я нашла, а вот с живой – не успела.

– Я его убрал, – всхлипнул Соловей, – не знаю, зачем. Перед отъездом решил навести порядок… И убрал под кровать.

– Я его не нашла, поняла, что умираю и легла. Накрылась… Не хотела, чтобы ты меня такой нашел.

– А кто вас ранил? – спросил я Гамаюн.

– Это не важно. Братик, Соловушка, мне надо лететь.

– Но ты ведь… Мы столько не виделись… Я думал…

– Так надо.

– Ты в плену, да? Мне Вася сказал. Ты не достала ему молодильные яблоки?

– Главное, братик, ты не давай Васе посылать за ними других птиц. Все птицы это наши братья и сестры, ты же это помнишь?

И Гамаюн встала. Она была совсем маленькой, ниже своего брата. И только копна длинных кучерявых волос делала её фигуру статной, даже царственной.

– Я сейчас улечу.

Она вышла за порог – всхлипывающий Соловей ее не остановил.

– Прощай, Соловушка!

И в следующий момент я услышал шелест крыльев – а мимо окна проскользнула чья-то большая тень.

– Ну вот я и познакомился с твоей сестрой.