Текст книги "Красавица, чудовище и волшебник без лицензии (СИ)"

Автор книги: Мария Заболотская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Глава 21. Усадьба Ирисов, тайный разговор домоправителей и опасность, нависшая над головой мэтра Абревиля

Вблизи островная усадьба показалась Джуп еще мрачнее и угрюмее. Луна спряталась за острыми верхушками елей, и, если бы не плеск весел, можно было подумать, что темная громада острова надвигается на неподвижную маленькую лодку, как плывучая гора, способная потопить все на своем пути. От блеска звезд над головой, отражающегося и множащегося в воде, у девушки кружилась голова – а может, тому виной была качающаяся лодка? Или голод? Или страшная усталость?.. – и она уже не понимала, плывут ли они по воде или летят по звездному небу. Стоят ли на месте – а мир вокруг дрожит и колеблется, – или же лодка попросту качается на воде, как это положено лодкам в привычном обыденном мире?..

– Ох, никак ты все-таки коснулась принца, когда мы его тащили! – вполголоса проворчал встревоженный Мимулус, когда она попыталась пожаловаться на приступы дурноты и рассказать, как перемешиваются между собой небо и вода. – Я чувствую, что у тебя начинается лихорадка магического свойства! Ты вся так и пышешь злым волшебством. Хорошо, что гоблины этого не чувствуют, не то вышвырнули бы нас из лодки среди озера. Любой разумный маг именно так бы и поступил!.. Повезло, что здесь таких нет, – прибавил он с саркастической горечью.

Вот так и вышло, что Джуп почти не запомнила, как они причалили к берегу; как прошли сквозь высокие деревянные ворота, на которых в свете чадящих факелов можно было разобрать грубую резьбу – то ли сотни острых мечей, направленных остриями вверх, то ли узор из бессчетных листьев ирисов; как поднимались по узкой деревянной лестнице, хитро вплетенной между корней огромных елей, которые росли на обрывистом берегу. Там же, в корнях, были обустроены обширные подземные кладовые усадьбы, а стволы огромных деревьев служили дому либо естественными стенами, либо опорами для стен рукотворных – сложенных из грубого камня там, где требовалось заполнить пространство между деревьями. Усадьба не столько пряталась в еловых зарослях, сколько БЫЛА ИМИ – но об этом пленникам предстояло узнать чуть позже. А пока их – смертельно уставших, измученных и едва переставляющих ноги, – тащили, словно поклажу, вверх по извивистой лестнице из корней; вглубь – по темным запутанным коридорам-норам, – и вновь вверх, вбок, наискосок!.. В сумрачных подземельях, где любили дремать днем гоблины-слуги, пахло сыростью и мхом, а на верхних этажах, в бесконечных коридорах, пронизывающих деревья насквозь – еловой смолой, большие и малые капли которой застыли на сводах и были отполированы до медового блеска и прозрачности. Когда на них падали отблески света от ламп и свечей, каждая капля сияла изнутри, словно там разгорался красный уголек, и Джуп, поначалу восхитившись, невольно подумала: как же опасно жить в смолистом доме, который может полыхнуть от любой искры!

В конце концов пленники очутились в большой комнате (принца Ирисов унесли в его покои, за ним последовал и верный Заразиха), и, несмотря на то, что комната эта была не вполне похожей на людское жилье, любой мало-мальски сообразительный человек понял бы, что это гостиная. Здесь были приземистые грубые диваны, накрытые зелеными пледами – оттого они напоминали старые замшелые коряги; были кресла – пни поменьше, и был стол, вырезанный из глыбы янтаря. В камине, сложенном из грубых серых камней, догорали угли. Но самое удивительное – как показалось тогда Джуп – напротив камина, на изящном насесте, сидели две сонные нахохлившиеся сороки, и у каждой на лапке блестело золотое колечко. Птицам не нравился шум, учиненный среди ночи – они недовольно трещали и хлопали крыльями, но не улетали, даже если кто-то в суматохе задевал их длинные хвосты.

Гоблины, не переставая верещать, торопливо зажигали и расставляли свечи, натыкаясь друг на друга и роняя утварь – оставалось удивляться тому, как усадьба до сих пор не сгорела дотла с такой суетливой и бестолковой челядью.

Тут Джуп окончательно обессилела, и, забыв про правила хорошего тона – которые, вполне возможно, были общими для людей и нелюдей, раз уж и у тех, и у других имелись гостиные! – упала в мягкое кресло, не заботясь о том, что перепачкает его своей грязной мокрой одеждой. В глазах у нее потемнело, и она не слышала, как мэтр Абревиль бранился на растерянных гоблинов, как начался страшный переполох, как слуги вопили на все лады: «Господин Заразиха! Где же вы, господин Заразиха?!» – не зная, что предпринять и оттого делавшие вид, что самое полезное сейчас – кричать, да погромче.

Мимулус, наклонившись над Джуп, пытался привести ее в чувство, похлопывая по бледным щекам, и, между делом, нашептывая ей на ухо безо всякой надежды на то, что она что-то слышит:

– Не проговорись о проклятии! Слышишь? Только не упоминай волшебство!..

И далекий этот испуганный голос долго еще звучал в голове Джуп, которой казалось, что она до сих пор плывет в лодке по звездному небу.

Затем она очнулась. Не сразу – словно потихоньку выныривая из темной озерной воды. Еще толком не открыв глаза, она поняла, что находится в какой-то другой, совсем незнакомой комнате. Шепот Мимулуса сменился чужим шепотом – таким же встревоженным, но на два голоса. Теперь Джуп сообразила, что ее перенесли на кровать, плотный полог которой был задернут – она, не в силах повернуть голову, видела краем глаза, как покачиваются золотистые кисти бахромы, поблескивая в свете ламп. Она попыталась позвать: «Мимму!» – но ничего не вышло, язык ей не повиновался. И к лучшему! Подслушать тайный разговор было куда разумнее – она поняла это почти сразу, ведь в нем упоминали и невезучего волшебника, и ее саму.

– …Вы возомнили себя хозяином в Ирисовой Горечи, – тихо скрипел неподалеку женский сердитый голос. – До сей поры я на многое смотрела сквозь пальцы, господин Заразиха, хоть ваша дворня мне и не по нраву! Раз уж сам наследник назначил вас управляющим, за неимением иных достойных слуг... Но теперь вы притащили в усадьбу людей – да еще каких негодных! Чародей-законник из проклятого Росендаля, и девчонка-простолюдинка. Хуже не придумаешь!

– А вы все горюете о своей прежней власти, сударыня Живокость! – отвечал ей голос гоблина. – Как будто Его Цветочеству или мне самому хотелось оказаться в этой глуши! Ирисова Горечь, быть может, вам кажется королевским дворцом, но мы-то с принцем знаем, что такое настоящая роскошь. Отчего, думаете, он сбежал? Оттого, что здесь тоска! Убожество! На кухне так и шныряют дикие улитки – я знаю, что ваша кухарка их прикармливает!.. Принц привык спать на лучшем одуванчиковом пуху, на шелковых простынях, а тут матрасы набиты пухом рогоза, если не мхом, и простыни похожи на мешковину. В нектаре из здешних погребов – болотный дух, того и гляди – головастика проглотишь за ужином!..

– На что это вы намекаете?!

– На то, что Ирисова Горечь сойдет для дев-трясинниц, или какого вы там рода, госпожа Живокость. Лучшего вы не видали, вот и думаете, что кому-то нужны здешние болотные богатства. А цветочной знати древние усадьбы на окраинах без нужды, уж можете не волноваться, что я покушаюсь на ваши владения!..

– Трясинницы! Да как язык у вас повернулся говорить, что я из трясинниц! Вот уж верно, что каждый говорит о том, что его больше всего уязвляет. Вы-то с какого боку к цветочным господам, гоблин-лесовик? Словно по вам не видно, что на свет вы появились под пнем-выворотнем!

– Клевета!.. – оскорбленно вскричал господин Заразиха, которого второй раз за эту ночь попрекали пнем-выворотнем, и, по всей видимости, не случайно. – Всякий знает, что мой род – из цветочных!

– Всякий знает, что Живокости – едва ли не древнее, чем сами Ирисы, и служат благородному дому столько, сколько носят это имя! – тут же отозвалась его соперница. И Джуп, внимательно слушавшая перебранку, убедилась: то был извечный спор двух домоправителей, не поделивших общий дом, и теперь пытавшихся уколоть друг друга намеками на низкое происхождение. В Лесном краю те, кто служил цветочной знати, изо всех сил желали выдать себя за дальнюю родню своих господ – об этом рассказывал Мимулус… «Ох, Мимму! – испугалась Джуп, поняв, что ничего не знает о судьбе своего спутника. – Куда же они тебя подевали?». И она затаила дыхание в надежде, что услышит что-то полезное.

– Оставим спор, сударыня, – тем временем говорил гоблин Заразиха, понизив голос до урчания. – И прежде чем продолжать разговор, убедимся, что он останется тайным. Проверьте, не очнулась ли девчонка!..

И Джуп, поспешно зажмурившая глаза, услышала, как зашуршал полог кровати. Запахло тиной, и когтистые холодные пальцы пребольно ущипнули ее за ногу. «Этого мало! – проворчал голос господина Заразихи. – Уколите ее шпилькой, сударыня Живокость, да как следует!» – но девушка и тут не выдала себя: будучи младшей сестрой при двух старших, она давно уж научилась терпеть любые щипки и мелкие издевательства – неизбежную составляющую крепкой сестринской дружбы.

Гоблин остался доволен увиденным и тайный разговор домоправителей у кровати пленницы продолжился. Недавняя размолвка, казалось, была забыта, и господин Заразиха говорил теперь важно и неторопливо, хоть и не упускал возможности позлословить в адрес презираемых им владений госпожи Живокость.

– …Сойдемся на том, что цель у нас одна: вы желаете, чтобы принц Ноа покинул Ирисову Горечь и вернулся в свои прежние владения, – тут трясинница торопливо вставила: «Вовсе нет, разве я могу быть не рада Его Цветочеству?..», но прозвучало это неискренне. – И я, признаться, хочу того же. Мне была по нраву наша прежняя жизнь, с балами, маскарадами и прочими развлечениями. Мы с принцем распоряжались в прекраснейших дворцах, которые не напоминали убогую землянку в еловых корнях! Что за дивные времена то были!.. Но для того, чтобы отсудить богатства Ирисов у жадной молочайной злыдни, с принца необходимо снять злые чары. Даже росендальские крючкотворы не будут спорить с тем, что принц искупил свою вину – если проклятие спадет.

– Это было бы славно! – воскликнула госпожа Живокость. – Да только разве снимешь проклятие самой Эсфер? Говорят, она необычайно искусна в чарах, сплетенных из Яда, Тлена и Стали!

– Знали бы вы, как умело она пользуется Сердечными Нотами и Сладостью! – ответил на это Заразиха, горестно вздыхая. – Дорогу ей лучше не переходить. Но даже росендальским законам не по силам отменить законы извечные, и вы должны знать, что проклятие, которое составила дама в ненависти, может снять дева в любви. Бедного нашего принца наказали за то, что он разбил женское сердце, и, признаю, сделал это жестоко и недостойно; стало быть, если в сердце другой женщины зародится любовь к нему – он сможет заслужить прощение.

– Но эта девчонка – человек, да еще и из дрянного Блеклого Мира!

– Тем лучше – потом от нее будет легче легкого избавиться! Зачем принцу такая обуза?

Тут госпожа Живокость захихикала, да так довольно, что Джуп поняла: доводы гоблина Заразихи показались ей убедительными. «Вот почему Мимму все повторял в лесу, что мы помолвлены! – подумала она. – Он сразу догадался, что меня захотят подсунуть принцу! Что же они с ним сделали? Жив ли он?!».

– Но вы говорили, что она обручена с чародеем-законником! – спохватилась трясинница, словно услышав мысли Джуп, и слова эти свидетельствовали о том, что мэтр Абревиль все еще жив, хоть положение его на этом свете крайне шатко. – Как быть с этой бедой?

– Ох, да что такое росендальский мелкий чародей в сравнении с наследником дома Ирисов?! – презрительно фыркнул господин Заразиха. – Пусть наш принц и проклят, пусть лишен прежних богатств, но жалкий человечишка ему не соперник. Девчонку поразит даже Горечь Ирисов – не в обиду вам, госпожа Живокость, – а уж когда мы ее приоденем и покажем кое-что из здешних сокровищ, она растеряет последний ум. Человека из Блеклых Миров легко впечатлить!

– Я найду лучшие платья прежних хозяек в кладовых! Мои утопленницы и русалки будут перешивать и украшать их день и ночь! Засыплю девчонку речным жемчугом и янтарем с головы до ног! – согласно вскричала госпожа Живокость, но затем встревоженно спросила:

– А что же ее жених? Как мы поступим с ним?

– Пока оставим в живых, – сказал Заразиха после недолгого размышления. – Все же, как бы ни был ничтожен этот унылый крючкотвор из Росендаля – девчонка может расстроиться, если он утопнет в озере, и будет тратить время на глупую печаль и пустые слезы, вместо того, чтобы сразу влюбиться по уши в Его Цветочество…

Но не успела Джуп подумать, что ей нужно изо всех сил выказывать сердечное расположение к мэтру Абревилю – чтобы тот не показался хозяевам усадьбы чересчур незначительным, – как гоблин прибавил:

– Но если мы заметим, что чародей-законник и правда ей по сердцу, то немедленно отправится на корм ракам!..

Из этого выходило, что волшебник без лицензии очутился в крайне щекотливом положении: губительным для него могло оказаться как равнодушие Джуп, так и ее чрезмерное расположение. Казалось, судьба решила наказать мэтра Абревиля за то, что он доселе пренебрегал любовными историями и считал их глупейшей тратой времени. Теперь ему предстояло стать частью настоящего любовного треугольника, в котором любое колебание чувств могло стать роковым для ученого правоведа.

Глава 22. Новая служба мэтра Абревиля и новое платье Джуп Скиптон

Мимулус, хоть и не мог подслушать разговор двух домоправителей Ирисовой Горечи, с самого начала догадывался, зачем гоблину Заразихе может понадобиться Джуп. Во всей этой суматохе челядь принца не придумала ничего лучшего, как бросить чародея в одну из пустых подземных кладовых. Но мэтр Абревиль успел увидеть, как заботливо уносят бесчувственную Джуп, и как хлопочет над ней господин Заразиха, повторяя, чтобы для гостьи приготовили лучшую из спален усадьбы.

«Ох уж эти суеверия! – сердито и беспомощно думал Мимулус, трясясь от холода и невольно завидуя своей невесте, для которой в Ирисовой Горечи наверняка не жалели одеял и пледов. – Жители Лесного Края только для виду изображают согласие с Росендальским Уложением, а на самом деле они остались теми, кем и были – дикарями! Дай им только волю, тут же забудут о законности, о магическом праве, и начнут плести свои безобразные архаические заклинания. Только бы слуги Его Ирисового Высочества не догадались, что в Джуп сидит то самое проклятие! Кто знает, не решат ли они, что чары можно уничтожить самым простым путем – вместе с носителем. Джунипер в страшной опасности! Конечно, она сама виновата в том, что произошло, и я ничем не могу ей помочь, но… Ох, хоть бы она себя не выдала!».

И с этой тревожной мыслью он уснул, от усталости позабыв о голоде и боли во всем своем измученном теле. Возможно, знай Мимулус, что Джуп Скиптон сейчас точно так же переживает о нем самом, то смог бы приободриться – или, по меньшей мере, почувствовать себя кому-то нужным. Но, увы, отчаяние мэтра Абревиля было чистым и беспримесным: даже во сне он не переставал думать о своей ничтожности и бесполезности, и проклинал тот день, когда решился украсть проклятие дамы Эсфер. Быть может, виной тому в большей степени был холод, но когда господин Заразиха вошел в кладовую, то увидел, что пленник совершенно жалким образом шмыгает носом во сне, а лицо его мокро от слез.

Впрочем, гоблины никогда не отличались добросердечностью, а Заразиха был одним из самых характерных представителей своей породы. Он весьма невежливо растолкал волшебника, не проявив ни капли сочувствия к плачевному состоянию его ума и тела.

– Что ж, чародей-законник! – прогремел он. – Гостеприимство этого дома беспредельно! Я позабуду о том, какое злое участие ты принял в судьбе Его Цветочества, и не брошу тебя на съедение пиявкам. Однако и самовольно бродить по землям Ирисов тебе не дозволено, так и знай. В прежние времена ты был нашим врагом, а теперь станешь рабом! Тебе присуждено остаться во веки вечные в усадьбе и служить принцу Ноа, пока он не решит, что ты искупил свою вину. С этой поры – ты один из моих подручных. И я глаз с тебя не спущу, росендальский прохвост!

– Но, постойте, – от растерянности и слабости Мимулус с трудом мог возражать, да и вообще с трудом верил услышанному. – Я уроженец Росендаля, я свободный житель Истинных Миров! Если уж вы решили ограничить мои передвижения, то мне положено быть пленником или заложником, к которому относятся с уважением и соблюдают его права. Но вы не можете приравнять меня к лесным гоблинам и сделать прислужником!

– Еще как могу! – торжествующе вскричал Заразиха и от удовольствия сладко сощурился. – Меня не обманешь – ты лишился лицензии, уж не знаю, за какие заслуги. Иначе с чего бы тебе бродить по нашему лесу, урча пустым животом? Маги Росендаля лишний раз ногой на землю не ступят, к их услугам почтовая служба и прочие магические извозчики. А ты похож на голодного бродягу. Никак тебя прогнали из Росендаля за какой-то проступок и лишили прежних званий! Так тебе и надо! Теперь ты ничем не лучше и не хуже любого из моих парней. И я найду тебе славную должность в Ирисовой Горечи! В подземельях, как я погляжу, ты долго не протянешь. Ну что ж, будешь смотрителем при придворных птицах Его Цветочества!

– Каких еще птицах? – едва не закричал чародей, в ужасе глядя на гоблина.

– Верные сороки принца Ноа, – отвечал невозмутимо Заразиха, не скрывая, как по душе ему отчаяние Мимулуса. – Сплетня и Небылица! Раньше они собирали для него все окрестные слухи и были любимицами наследника. Его Цветочество любил поразвлечься, вызнавая чужие тайны и поднимая на смех тех, кто не сумел уберечься от его сорок-проныр. Но здесь, в глуши, им нечем заняться. Сначала они вспоминали былое, потом принялись враждовать и доносить друг на друга, раз уж больше доносить не на кого. Принцу наскучили их ссоры и трескотня. С тех пор птичий двор в немилости, и никто из моих подручных не желает им служить – уж больно зловредны эти сплетницы! Посмотрим, как быстро они заклюют тебя, чародей. Готовься вспоминать все веселые росендальские истории, которые знаешь, и чем непристойнее они будут – тем лучше для тебя. Единственное, что спасет от гнева Сплетни и Небылицы – это болтовня, которая придется им по нраву.

– Да я же ничего не смыслю в пусторечии! – мэтр Абревиль хотел было вскочить на ноги, чтобы не смотреть на злорадствующего гоблина снизу вверх, но пошатнулся и уселся обратно на пол. – Я чародей-правовед! И изучал законы, писал научные работы, а не тратил время на обсуждение чужого беспутства!.. Чтобы росендальский бакалавр магического правоведения служил птичником в логове лесных гоблинов – где это слыхано?!

Но гоблин только со смеху покатывался, видя возмущение чародея, и повторял: «Вот же славно я придумал!».

– Немедленно освободите меня и мою невесту! – воскликнул несчастный мэтр Абревиль, окончательно возненавидев господина Заразиху.

– А вот об этом забудь! – рявкнул домоправитель, сразу прекратив ухмыляться. – Девица станет придворной дамой Его Цветочества! Какая она тебе невеста, птичник?!

Мэтр Абревиль, поняв, что худшие его предположения оправдываются, обреченно стих, и вскоре, продолжая мысленно поражаться глубине своего падения, оказался в той самой гостиной, где в последний раз виделся с Джуп. Господин Заразиха дал ему грубые деревянные башмаки взамен раскисших дорожных ботинок, отобрал сюртук и жилет, с хохотом швырнув волшебнику гоблинскую безрукавку совершенно варварского вида – грубо сшитую из лоскутов меха и кожи. Сороки встретили своего нового прислужника сонной трескотней, а мелкое пронырливое создание, копошившееся у камина – наверняка то был кобольд или хобгоблин – безо всякой вежливости подало Мимулусу кусок хлеба, испачканный в золе. Затем оно злобно фыркнуло, когда порядочно раздраженный происходящим волшебник потребовал чаю, и проворчало, что не прислуживает сорочьим шутам. Вся Ирисова Горечь знала о затее Заразихи и потешалась над тем, что росендальский маг угодил в птичье рабство.

Тут, к несчастью мэтра Абревиля, одна из сорок – великолепная жирная птица, черные перья которой отливали изумрудной зеленью, – окончательно проснулась и заверещала: «Слуга! Слуга! Ты слышала, Небылица? У нас теперь есть свой собственный человек, с которым мы можем делать все, что нам заблагорассудится! До чего же он невзрачный!». Вторая сорока, оперение которой на свету блестело темно-синим атласом, визгливо расхохоталась в ответ, расправила крылья и пребольно клюнула Мимулуса в макушку, пролетев над самой его головой.

– Доброе утро, сестрица Сплетня! – прокричала она на лету. – Наконец-то что-то новенькое в этом гнилом болоте!

– Уж сегодня мы не будем обсуждать, как Заразиха, возомнив себя вторым по важности после Его Цветочества, прикарманивает себе остатки богатств Ирисов!

– Уж не будем! Да и отсыревшая трясинница Живокость, которая правила в усадьбе, как хозяйка и надеялась на то, что Ирисы никогда не вернутся в свое старое гнездо, тоже прискучила! Что в ней хорошего – только и знает, что хочет выжить старого Заразиху из своих владений! Одни и те же козни, одни и те же дрязги!

– Прискучила, сестрица Небылица!

– Правда, поговаривают, что на днях госпожа Живокость нажаловалась принцу на то, что Заразиха украл серебряную ложечку с кухни!

– И оставил себе лучшую часть лесной подати – мед и янтарь!

– Присвоил себе половину жалованья слуг и грубил самой почтенной из здешних утопленниц!..

– То-то наследник гневался!..

– А затем Заразиха нашептал принцу, что сударыня Живокость дурно кормит его из-за того, что не испытывает должного почтения!

– И развела грязь на кухне!

– Раздала своим утопленницам-бездельницам лучший нектар из погребов, а скисший подает наследнику к обеду!..

У Мимулуса, который до сих пор растирал макушку – Небылица клюнула его едва ли не до крови, – в ушах зазвенело от их громкого стрекотания. А сороки не унимались, взахлеб перечисляя все обиды, которые нанесли друг другу домоправители. «Ох, да что же это – они с утра до вечера перемывают кости всем обитателям усадьбы? – думал чародей, уже не пытаясь уследить за разговором Сплетни и Небылицы. – Недаром принц сбежал в лес! Такой двор любого загонит в могилу!».

Тут сороки вспомнили о нем, и, переглянувшись, немедленно перевернули свои плошки с зерном, да так, чтобы просыпать его по всей гостиной.

– Собирай, слуга! – закричала Сплетня.

– До единого зернышка! – вторила ей Небылица.

– Уж мы посмотрим, на что ты годен!..

– Сколько зерен оставишь между половиц – столько раз я тебя клюну!

Как видите, мэтр Абревиль попал в крайне незавидное положение. Узнай кто-то из его росендальских знакомых, что лучший из бакалавров правоведения, обряженный в гоблинскую одежду, ползает по полу и собирает зерно для придворных сорок лесного принца – в столичных ученых кругах разразился бы настоящий скандал!.. Наверняка росендальские чародеи обсуждали бы подобный курьез точно так же взахлеб, как это делали Сплетня с Небылицей. И от мысли этой уши у Мимулуса горели, словно по ним крапивой провели.

Спасло его появление Джунипер Скиптон, за которой спешили господин Заразиха и тощая серовато-зеленая трясинница – госпожа Живокость.

Джуп ворвалась в гостиную так решительно, что даже сороки стихли, с удивлением уставившись на ее новый богатый наряд. Да и сам Мимулус, признаться, оторопел, увидев, как преобразилась девушка. Домоправители и впрямь постарались на славу, принаряжая гостью: пышное платье из медового шелка было так густо расшито жемчугом, перламутром и золотыми нитями, что походило на драгоценную броню. Голову Джуп венчала янтарная диадема с длинными подвесками-каплями, пальцы унизаны бесчисленными кольцами, шея закована в ожерелье из крупных золотистых жемчужин. Огромный стоячий воротник и манжеты были сплетены из тончайших кружев – наверняка постарался кто-то из ближайших паучьих родичей. Все вместе это выглядело исключительно роскошно, но в то же время – громоздко, и по виду бедной Джуп было понятно, что она чувствует себя крайне неуютно в своем новом роскошном футляре. Быть может, ей приходилось даже хуже, чем Мимулусу, гремевшему деревянными башмаками.

Однако при всем этом Джунипер держалась куда храбрее, чем мэтр Абревиль.

– Немедленно прекратите мучить моего друга! – закричала она гневно, и топнула ногой в изящной золотой туфельке, да так сильно, что острый каблук застрял в половице. Джуп некоторое время сердито дергалась, а затем просто бросила туфлю и пошла по гостиной, прихрамывая, но не теряя воинственного вида.

– Ваш друг, сударыня, будет служить принцу Ноа, это великая честь!.. – попытался было возразить господин Заразиха, следовавший за ней. – И вы, и он – теперь навеки подданные славного дома Ирисов. Но, увы, в Ирисовой Горечи не терпят нахлебников – таков закон Лесного Края. Вы, прекраснейшая Джуп, будете приставлены к Его Цветочеству, и служба ваша – услаждать взор наследника. А ваш спутник, увы, не так хорош, чтобы порадовать принца своей красотой, и оттого определен к придворным птицам…

С этими словами он выдернул каблук застрявшей в полу золотой туфельки и с суетливой льстивостью, никак не вяжущейся с его клыкастой физиономией, подал ее Джунипер, встав перед ней на одно колено.

– Даже со слугами нужно обращаться вежливо! – отрезала Джуп, неловко засовывая ногу в туфлю и приплясывая на месте, чтобы не упасть. – Я сама немало поработала служанкой и знаю, каково это – угождать придирчивым господам. Я не буду любезной с вашим принцем, если здесь не будут любезны с мэтром Абревилем!

Длинное остроносое лицо трясинницы презрительно искривилось, но она тут же притворно-ласково улыбнулась, показав все свои мелкие острые зубы и заверила, что чародею немедленно подадут завтрак и пристойную его званию одежду.

– Теперь вы согласны проведать принца, сударыня Джуп? – спросила она угодливо и сладко. – Он пришел в себя, но очень печален. Молчит и не желает ни с кем говорить. Он очень, очень страдает! Мы, его верные слуги, надеемся, что общество такой красавицы, как вы, оживит его. Вы чудесно выглядите, посмотрите еще раз в зеркало – разве вы когда-нибудь были прекраснее?.. Ну, что же? Мы обещали, что с вашим другом-чародеем все в порядке – и показали вам его, живого и здорового. Теперь ваша очередь выполнить свое обещание! Вы согласны познакомиться с наследником благороднейшего дома Ирисов?

Джунипер зажмурилась, как это бывает с людьми, собирающимися прыгать в очень холодную воду, и, собравшись с силами, твердо произнесла:

– Да! Ведите меня к вашему принцу!