Текст книги "Красавица, чудовище и волшебник без лицензии (СИ)"

Автор книги: Мария Заболотская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Глава 10. Истинные миры Плеад и их жалкие подобия

Если бы мэтр Абревиль хоть сколько-нибудь верил в разумность своей случайной невесты, то в ответ на ее взволнованные расспросы он мог бы рассказать, что миры Плеад, о которых он уже упоминал, многочисленны и разнообразны. Что истинных из них всего семь, а остальное бесчисленное множество именуется Туманностью. Что в семи истинных мирах полным-полно магии, а в мирах Туманности, также именуемых Блеклыми Мирами, волшебства совсем немного. Также мэтр Мимулус, как человек ученый, мог бы вкратце описать красоты семи истинных миров и назвать их по именам: Город, где родился и вырос сам мэтр Абревиль; Лесной Край, Равнинные Просторы, Озерная Гладь, Горный удел, Пустынный Дол, а также весьма неприятные и малонаселенные Болотные Топи.

Согласно учебникам, по которым обучался Мимулус, каждый из истинных миров был окружен бесчисленным количеством миров-спутников, в какой-то степени отражающих величие несравненного исходника. В некоторых из них магии содержалось чуть больше, в некоторых – чуть меньше, а бывали настолько невзрачные миры-спутники, что о магии в них и вовсе не слыхали. Образованные люди относились к таким мирам с презрением и нередко называли задворками великих Плеад, куда жителю истинных миров и ступить-то стыдно.

Но у изобилия магии имелись свои недостатки, равно как и у Блеклых Миров – свои преимущества, хоть говорить о них в приличном чародейском обществе было не принято. Мэтру Абревилю с большим трудом далось бы признание в том, что чародей, лишившийся лицензии, лишался и способности управлять чистой беспримесной магией истинного мира – но он и не собирался пока что в этом признаваться, полагая, что ума Джуп не хватит, чтобы во всем этом разобраться. Рассказывать о том, что маги без лицензии, проворачивающие свои темные делишки, обычно прячутся в Туманности и обходятся той малостью волшебства, которая в ней содержится, он тоже не собирался. От этого признания было рукой подать до неприятной истины: добропорядочный мэтр Абревиль, еще недавно собиравшийся стать магистром чародейского права, в одночасье превратился в мага-жулика, презренного фальшивоволшебника – а ведь еще недавно Мимулус не подал бы руки подобному отщепенцу и счел бы себя опозоренным знакомством с настолько гнусным отребьем. Но, увы, путешествовать по мирам мэтру Абревилю теперь следовало кружным путем, по самым дальним закоулкам и трущобам Плеад, как это делают все фальшивоволшебники – и в этом Мимулус убедился, едва только попытался совершить привычный ему переход. Однако сознаваться в своих слабостях и ошибках человеку, которого считаешь во всех отношениях ниже себя – а Джуп появилась на свет в одном из Блеклых Миров Туманности, служила при портовой гостинице, и, вдобавок ко всему, была женщиной! – ужасно унизительно.

Нельзя сказать, что мэтр Абревиль попытался попросту отмолчаться. Джуп не казалась ему смышленой или способной к обучению, но себя-то он считал просвещенным образованным человеком. А просвещенные люди обязаны время от времени рассказывать дикарям, как на самом деле устроена вселенная.

Но едва только он заикнулся про истинные миры и их жалкие подобия – миры Туманности, – как столкнулся с самой черной неблагодарностью.

– Что значит – блеклые миры?! – возмутилась Джуп, совершенно невежливо перебив объяснения. – И мой мир, выходит, такой же? С чего бы это он был хуже каких-нибудь еще?

– С того, что он как бледный оттиск настоящего мира, – старательно отвечал ей Мимулус, искренне не понимая, чем она обижена. – Посредственность как она есть. В нем нет магии и нет ничего выдающегося, вам ли не знать?..

– И чем же миры, которые вы называете настоящими, лучше моего? Вы что-то говорили про Лесной край, поля, озера и болота. Разве этого нет в околицах Силенсии или чуть дальше? В нашей гостинице останавливалось немало путешественников и уж чего они только не рассказывали! Хоть они не покидали пределы нашего мира, но повидали и горы, и пустыни, – горячилась Джуп.

– Ох, все жители Туманности совершенно одинаковы, – пробормотал Мимулус со страдальческим видом. – Защищают свои никчемные миры, не видев ничего другого. Скажите-ка, ведь путешественники, с которыми вы говорили, рассказывали, как перешли через горы? Переплыли озеро? Нашли за горами пустыню, а за пустыней – леса?

Джуп, подумав, кивнула, явно не понимая, к чему ведет мэтр Абревиль, но, тем не менее, собираясь спорить с каждым его словом.

– Вот! – победно воскликнул Мимулус. – Что и требовалось доказать. Все ваши леса, озера и поля – крошечны и подвластны человеку. У них есть границы, которые только по меркам вам подобных считаются далекими или близкими. И люди рано или поздно добираются до края, чтобы узнать, где заканчивается одно и начинается другое, а затем провозглашают себя великими первооткрывателями. Что ж, чем больше новых земель они откроют, назвав своим именем гору или ручей, тем теснее и скучнее станет ваш мир. Вскоре ничего неизведанного в нем не останется, и потомки нынешних путешественников будут ходить по следам своих предшественников, убеждаясь в том, что ничего нового им больше не увидеть. В то время как в истинных мирах нет пределов лесам в Лесном Краю, и бескрайни озера в Озерной Глади. Ни один путешественник никогда не достигнет пределов Пустынного Дола, и никто никогда не узнает, где заканчиваются скалы Горного Удела. Будучи ребенком, вы наверняка играли в грязи, как это заведено у вашего сословия, где-нибудь на заднем дворе. Разве вы не копали там канавки, воображая, что прокладываете путь для рек? Не строили из камешков кучки, изображающие горы? Так вот, смиритесь: все, что существует в вашем мире, известное вам и неизвестное – всего лишь детские поделки в сравнении с величием семи истинных миров.

Все то время, что он говорил, Джуп то и дело открывала рот, чтобы возразить, но, когда Мимулус закончил, не нашла, что сказать, и от досады покраснела. Мэтр Абревиль, довольный тем, что увел свои рассуждения в сторону и избежал расспросов о путешествиях между мирами, тоже порозовел – но от радости, к которой примешивалась гордость за столь отлично сказанную речь.

– Говорю же – все это слишком сложно для вашего ума, – прибавил он, забыв об осмотрительности.

– Для вашего, выходит, тоже, раз мы очутились не там, где вы рассчитывали! – тут же возразила Джуп, соображавшая все же чуть быстрее, чем казалось мэтру Абревилю.

– Несносная девчонка! Цепляется к каждому слову, – пробурчал Мимулус, застигнутый врасплох, а затем, повысив голос, едва ли не выкрикнул:

– И это целиком и полностью ваша вина! Кто сломал печать? Кто выпустил проклятие на свободу? Чью оплошность мне пришлось исправлять? Из-за вашей глупости мне пришлось нарушить уйму магических законов, и, конечно же, я тут же лишился лицензии. Не приведи высшие силы, об этом узнает моя семья! Я понятия не имею, как оправдаться перед матушкой. Позволят ли мне продолжить обучение? Примут ли хоть в одном приличном доме Росендаля?! Ох, как же все это плохо, как отвратительно!.. – и он с неподдельным отчаянием спрятал лицо в ладонях, тихо и чуть пискляво повторяя «ужасный мир», «ужасное путешествие», «какое унижение», «какой позор».

Джуп недаром считалась в родных краях девушкой добросердечной. Хоть Мимулус ей вовсе не нравился, к его горю она постаралась проявить уважение и терпеливо молчала, ожидая, пока безутешный волшебник без лицензии возьмет себя в руки.

– Не стоит вам так убиваться, – сказала она в конце концов. – Не так уж плох мир, где мы очутились. Посмотрите, как прекрасно это цветущее поле за окнами, как мило обставлена эта повозка…

Слова эти подействовали на мэтра Мимулуса куда сильнее, чем можно было ожидать. Он немедленно прекратил причитать, распрямился и посмотрел на Джуп так пристально и безумно, что ей стало не по себе.

– Погодите-ка, – медленно произнес он, нервно барабаня пальцами. – Вы хотите сказать, что видите за окном цветущее поле?

– Ну а что же еще? – удивилась Джуп.

– А повозка…

– Наряднее я не видала. Какие чудесные рисунки повсюду, какие разноцветные стекла! И птички в клетке щебечут так весело!.. – с воодушевлением перечисляла Джуп, надеясь, что тем самым поможет мэтру Мимулусу воспрянуть духом.

Но вместо того, чтобы оглянуться по сторонам, улыбнуться и согласиться с нею, волшебник застонал так пронзительно и громко, словно у него заболели разом все зубы.

– Что с вами? – испугалась Джуп.

– Что со мной? СО МНОЙ?! Да со мной-то все в порядке, не считая того, что я вляпался в скверное приключение, – вскричал мэтр Абревиль, бешено вращая глазами. – А вот с вами все куда хуже, чем я мог вообразить!

Глава 11. Побочное действие проклятия, губительная радость Джуп и очередное огорчение мэтра Абревиля

Конечно же, Джуп встревожилась, хотя и не понимала, в чем беда, если все вокруг видится прекрасным. Она засыпала вопросами помрачневшего Мимулуса, но тот лишь угрюмо смотрел исподлобья, беззвучно шевеля губами, словно споря с самим собой и не приходя к согласию.

– Что же это… – иногда слышался его шепот. – Как же оно работает… Почему именно так?..

– Да что с вами? – рассердилась Джуп, так и не дождавшись от него объяснений сверх уже сказанного и оттого решившая, что мэтра Абревиля одолела какая-то блажь. – Что вызвало ваше недовольство? Цветы? Повозка? Птицы? Я что-то не то сказала?

– Нет-нет, вы все правильно сказали, – торопливо ответил Мимулус, с трудом отрешившись от своих тревожных раздумий. – Было бы куда хуже, если бы вы промолчали. И мы бы узнали о вашей… э-э-э-э… особенности слишком поздно. Видите ли, это все крайне опасно. Я бы сказал – смертельно опасно!

– Что? – любой бы понял, что Джуп изо всех сил старается не хихикнуть. – Чем могут быть опасны полевые цветы и певчие птички?

– Да тем, что их нет! – вскричал Мимулус. – Вы видите несуществующие предметы! Нет, даже не так – вы видите то, что существует, но выглядит оно вовсе не так, как вам кажется!..

На этот раз помрачнело лицо Джуп: ей было неловко, но слова мэтра Абревиля, по-отдельности звучащие понятно, превращались для нее в бессмыслицу, стоило только попытаться соединить хотя бы три-четыре из них вместе. Мэтр Абревиль заметил это, страдальчески вздохнул и покачал головой, как это делают врачи после осмотра безнадежного пациента.

– Давайте идти к истине потихоньку, шаг за шагом, – промолвил он со всей возможной для него терпеливостью. – Начнем с поля. Вы говорите, что оно приятно глазу…

– Да, это очень красивое поле! – воскликнула Джуп, охотно поддерживая разговор, который, как ей казалось, мог исправить возникшее недопонимание. – Ни у кого в Силенсии нет прекраснее цветника – здесь и алые маки, и ромашки величиной с блюдце, и синее море колокольчиков ходит волнами на ветру!.. И надо всем этим – бескрайнее ясное небо, солнце так и сияет…

– Все-все, достаточно. Послушайте-ка меня, – перебил ее Мимулус, нервно перебирая пальцами. – Вы ошибаетесь. На самом деле там, за окном, пустошь. Понимаете? Ни колокольчиков, ни ромашек. Сплошь пожухшая трава и черные сорняки. Тоска такая, что смотреть тошно. Солнца не видать за тучами, а от сырости все кости ломит – должно быть, дожди здесь идут непрерывно всю минувшую декаду.

– Но как… – начала было возражать Джуп, однако Мимулус ее перебил.

– А что с повозкой? Вы, кажется, ее хвалили.

– Ну как же не похвалить, – тут же ответила Джуп, от растерянности позабыв, с чем хотела спорить. – В ней все такое разноцветное и милое. Столько ярких рисунков! Нарядные занавески, скамейки обиты едва ли не бархатом – вон какие мягкие! Ох, да тут даже гвоздики – и те позолочены…

– А ведь по правде повозка эта никуда не годится. Древняя рухлядь, которой судьба вскоре развалиться на ходу. Там, где вы видите рисунки – разве что плесень да пятна сырости. А вместо занавесок – паутина и грязные лохмотья, – продолжил мэтр Абревиль, и в голосе его послышалось что-то похожее на сочувствие. – Никакого бархата нет и в помине, мы сидим на колченогих лавках, от которых все седалище в синяках.

– Птицы в клетках…

– Не вполне уверен, но, по-моему, там крысы. И довольно злые, так что я не хотел бы рассматривать их вблизи, увольте.

– Ох, да что вы говорите такое! – возмутилась Джуп, начавшая считать, что мэтр Абревиль над ней попросту издевается. – Мне что же – не верить собственным глазам?

– Пожалуй, нужно, чтобы вы взглянули и на кучера, чтоб убедиться окончательно… – пробормотал Мимулус, и приподнялся, чтобы открыть окошко. – Ну, что же? Как он вам?

– О-о-о, какой он хорошенький! – воскликнула Джуп в восторге и разве что в ладоши не захлопала. – Неужто это эльф? Ну а кто же еще – с такими-то милыми острыми ушками! Я так рада с вами познакомиться, господин эльф!

И она, позабыв обо всем на свете, ринулась вперед, протягивая руку вознице, который, обернувшись, смотрел на нее с озадаченным, но, вместе с тем, польщенным видом.

– О, боги мои, – пробормотал Мимулус, силой усаживая ее обратно. – Поверить не могу, что все так плохо. Это же Петер, гоблин, уродливее которого еще поискать, а уж я их повидал немало, поверьте на слово. Если уж он вам красив, то вся магия мира бессильна что-то исправить…

Гоблин (а кучер, к несчастью, и вправду был гоблином; тут мэтр Абревиль ничуть не ошибся), до того расплывшийся в довольной и несколько мечтательной улыбке, угрюмо скривился и отвернулся, выбранившись себе под нос – нос весьма длинный, бородавчатый и крючковатый.

– Я вам не верю, – сказала, поразмыслив, Джуп, но уверенности в ее голосе поубавилось. – Выходит, что мое слово против вашего. С чего бы это мой взгляд непременно ошибочен, а ваш – правилен?

– С того, что во мне не сидит проклятие, от которого всего можно ожидать, – парировал Мимулус. – Видимо, оно искажает ваше восприятие на свой лад, а сущность у него весьма недобрая. Все неприятное, уродливое и страшное ему по нраву, ведь оно в свое время создавалось, чтобы ужасать и отвращать. Кто бы мог подумать, что это его свойство будет иметь столь необычное развитие!..

– Но я не вижу ничего ужасного и отвратительного!

– Вот это и удивительно! – воскликнул Мимулус. – Если бы меня спросили, как повлияет проклятие такого рода на человека, ставшего его носителем, то я бы сказал: «Хм! Пожалуй, у такого человека испортится нрав, он озлобится и начнет повсюду искать уродство, чтобы восхищаться им и злорадствовать». О таких случаях немало сказано в учебниках. Но чтобы человек видел вместо грязи и убожества цветущие луга и гвозди с золочеными шляпками!.. Поразительный случай!

И он стал осматривать девушку с любопытством истинного ученого, то есть, абсолютно невежливо.

Джуп некоторое время сердито молчала, затем принялась тереть глаза, пока они не покраснели. Но для нее все оставалось прежним: и яркий солнечный свет, и блестящие безделушки, и разноцветные щебечущие птички. Поверить в слова Мимулуса было очень сложно, да соглашаться с ним ничуть не хотелось ни мысленно, ни вслух.

– Но, выходит, что мне повезло, – сказала она задумчиво. – Вместо того, чтобы огорчаться, я радуюсь. Вы, мэтр Абревиль, видите повсюду пустоши и грязь, оттого печальны. А я вижу края, прекраснее которых ничего не может быть, и пока вы не сказали, что это все обман – путешествие казалось мне прекрасным. Что же в этом плохого?

– Что в этом плохого? – повторил Мимулус озадаченно. – Ушам своим не верю! Вы действительно не понимаете, чем грозит подобная слепота?!

Возмущение мэтра было вполне искренним: он относился к породе тех людей, которые считают себя реалистами, на деле будучи отъявленными пессимистами и мизантропами. Любимой его фразой была: «Я же говорил!», а своей способностью видеть всюду двойное дно и подводные камни он втайне гордился больше всего (не считая того природного дарования, что помогло ему выучить наизусть едва ли не все параграфы магического права). Сама мысль о том, что некто желает сохранить свои иллюзии просто потому что они приятны и радостны, показалась Мимулусу кощунственной, и, как он тогда решил, Джуп потеряла всякие шансы прийтись ему когда-нибудь по душе.

– Вы обречены, – твердо сказал он, кивнув головой в знак полного с самим собой согласия. – Проклятие погубит вас если не так, то эдак. Все безнадежно.

Глава 12. Тайное искусство путешествий между мирами и новая неудача мэтра Абревиля

Путешествие в повозке гоблина Петера закончилось для Джуп так же неожиданно, как и началось: мэтр Абревиль, погруженный в заметно тревожащие его размышления, ни с того, ни с сего встрепенулся, достал карманные часы, и, сверившись с ними, объявил:

– Достаточно!

Повозка дрогнула и остановилась, как вкопанная, а мэтр Абревиль принялся проверять содержимое своей дорожной сумки перед выходом.

– Чего достаточно? – спросила Джуп, про себя решившая пристально следить за каждым движением и словом своего загадочного жениха, чтобы вовремя поймать его на лжи или злом умысле. Он мог бы сказать: «Приехали!» или же: «Мы у цели!», но предпочел загадочное ДОСТАТОЧНО, словно все это время отсчитывал поскрипывания колес повозки, пока не дошел до нужного ему числа. Выглядело это подозрительно и Джуп не собиралась пропускать странности мимо глаз.

– Не думаю, что вам это будет понятно, – несколько рассеянно ответил копошившийся в своих вещах Мимулус, искренне считая, что правда подобного рода не может показаться обидной.

– Я все же постараюсь разобраться! – преувеличенно вежливо сказала Джуп и угрожающе нахмурилась.

– Что за вредная идея, – пробормотал Мимулус. – Впрочем, как пожелаете. Вы бы и сами могли догадаться, если бы взяли на себя труд поразмыслить, но это занятие вам, наверное, непривычно. Постараюсь объяснить на понятных примерах: наверняка вам доводилось в детстве прыгать через какую-нибудь канаву забавы ради, других игр в городках вроде вашего все равно не сыскать. Вы должны были заметить, что перед тем, как прыгнуть, всегда лучше разбежаться. В магии перемещений используется схожий принцип. Перед тем, как применять чары, связанные с переходом между мирами, нельзя стоять на месте. Особенно, если…

Тут он запнулся, не в силах решить, что же прозвучит для него самого унизительнее: «…если чародей не слишком искусен в чарах подобного рода» или же «…если чародей лишился лицензии». По всему выходило, что признаваться надо и в первом, и во втором, но мэтр Абревиль скорее язык бы себе откусил, чем выставил себя неудачником перед нахальной девицей из портовой гостиницы.

– Кажется, я поняла! Нельзя перепрыгнуть в другой мир сразу же после того, как перепрыгнул в этот! – воскликнула Джуп, обрадованная своей сообразительностью. – Нужно сделать перерыв, чтобы совершить следующую попытку – так?

– Да, что-то вроде того, – согласился Мимулус, в свою очередь обрадовавшись тому, что не придется объяснять одно и то же несколькими способами. – Но вдобавок к этому желательно продолжать движение. Заклинание сработает вернее и лучше, если маг, прибыв в новый для себя мир, немедленно пустится в путь – неважно куда и зачем.

– А если бы мы шли пешком?

– Это тоже роли не играет. Но, согласитесь, ехать в повозке куда приятнее, тем более, что погода здесь отвратительная. Ах да, вы же этого не видите… Ну, что же вы сидите? Собирайте свои вещи и выходите! Мы должны попасть в нужный нам мир как можно быстрее – не забывайте, что меня ищут подручные дамы Эсфер, а нюх у них прекрасный, и следы магических переходов они чуют едва ли не лучше, чем следы наших ног. О, как замечательно! Тут есть мост! Переходы мне всегда давались лучше на мостах!..

И в самом деле, повозка остановилась перед старым каменным мостом, возвышавшимся над небольшой речушкой с заболоченными берегами. Мимулус осмотрел его и остался доволен: мосты всегда считались самым приличным и верным средством из тех, что использовались в дополнение к заклинаниям перемещения. Считалось, что каждый чародей в начале своего обучения должен выбрать предмет, в дальнейшем символизирующий для него переход, и оттачивать свое искусство на нем, пока, наконец, не научится довольствоваться символическим его обозначением – рисунком на земле, переплетением теней или нитей. Сам Мимулус чаще всего использовал поделку из прутиков, изображающую мостик – именно это и видела Джуп в Силенсии перед тем, как лишиться чувств.

Разумеется, среди магов встречались те, что тяготели к зрелищности – они предпочитали совершать переход, шагая в пропасть (впоследствии – в пропасть символическую, разумеется, но всем понимающим людям было понятно, что чародей этот некогда в своих тренировках избрал самый рискованный путь и не раз глядел смерти в глаза, прежде чем научиться с величественным видом спрыгивать с табурета); или же в огонь. Кое-кто пользовался исключительно лестницами, несмотря на все сопутствующие этому неудобства. Кому-то была необходима лодка или плот; находились и приверженцы зелий, дурманящих разум. Но мэтр Абревиль недолюбливал отступления от традиций: пропасть казалась ему опасным позерством, переход сквозь огонь нередко оставлял по себе запах паленых волос, а путь вверх по лестнице выглядел малопочтенным – особенно если лестница была сколочена наспех каким-то крестьянином и прислонена к первому попавшемуся дереву.

– Мост! – повторил он, выбравшись из повозки. – Какое везение!

Гоблин-извозчик с неприязненным ворчанием подал мэтру Абревилю его дорожные саквояжи, а затем с внезапной любезностью помог Джуп выйти, поддерживая ее под локоть, пока она нашаривала ногой подножку.

– Ох, спасибо вам огромное! – воскликнула девушка, и гоблин смущенно раскашлялся, а затем несколько раз поклонился, прижимая к груди потрепанную шапку (Джуп вместо шапки, разумеется, увидела венок из остролиста, увенчивавший золотистые кудри).

Мимулус, раздраженный тем, что подручный проявил больше уважения к его спутнице, нежели к нему самому, прикрикнул: «Быстрее! Время уходит, пока вы его тратите на пустую болтовню!» и решительно направился к мосту. Джуп, помешкав, подхватила саквояжи, и поспешила за ним, пару раз оглянувшись на повозку. Чем значительнее она удалялась – тем темнее и приземистее казалась; сообразительности Джуп хватило, чтобы понять: действие магической иллюзии ослабевало с каждым новым шагом, отделявшим ее от повозки. Суждениям мэтра Мимулуса следовало доверять – хотя бы тем, которые касались ложных видений.

«Только не закрывать глаза! – повторяла себе Джуп, запыхавшись. – Если я снова не замечу, как перешла из одного мира в другой, то снова очнусь в какой-нибудь гоблинской колымаге, ничего не помня! Что если я вижу все неправильно из-за того, что потеряла сознание при первом переходе? Я должна быть сильнее магических фокусов, если хочу путешествовать между мирами не как глупая поклажа!». Мэтр Абревиль тем временем все ускорял шаг, а затем и вовсе побежал, размахивая длинными тонкими руками.

– Погодите! Постойте же! – задыхаясь, звала его Джуп, но ей ничего не оставалось, как тоже припустить со всех ног, путаясь в юбках и поднимая сумки как можно выше, чтобы они не мешали бежать. В боку немедленно закололо, но она изо всех сил сосредоточилась на том, чтобы не упускать из виду Мимулуса, и видела перед собой только развевающиеся полы его плаща.

А когда ей начало казаться, что мэтр удаляется, теряется в туманной дымке и вот-вот сбежит от нее – он замедлил ход, затем остановился и согнулся, пытаясь отдышаться. То же хотела сделать и Джуп, задыхающаяся еще и от обиды: ей пришлось тащить всю поклажу, а не бежать налегке! – но мэтр Абревиль вдруг распрямился, подпрыгнув как пружина, и пронзительно вскричал:

– Нет! Нет! Только не это! Что за бесовщина?! Ох, да за что мне все это?

– Да что еще случилось? – воскликнула Джуп, порядком утомившись от воплей, которыми мэтр отмечал каждую свою неудачу.

– А вы сами не видите? – Мимулус растерянно и сердито вертелся на месте, осматривая мир, вызвавший его крайнее неудовольствие. – Мы снова попали не туда, куда полагалось! Чем угодно могу поклясться – это Лесной Край или один из его ближайших миров-спутников, эту ауру ни с чем не спутать! Я изо всех сил старался очутиться как можно дальше от угодий дамы Эсфер – и вот поди ж ты! Заклинания перемещения словно смеются надо мной! Ох, да мы угодили прямиком в ее когти!

И в самом деле, сколько глазу было видно – вокруг простирался древний лиственный лес, пронизанный лучами солнца. Мост и повозка гоблина Петера исчезли, словно их и не было. Путников окружали одни только заросли – живые, светящиеся зеленью, наполненные пением птиц и шелестом крыльев стрекоз, дышащие влагой недавних дождей. Теперь Джуп поняла, что имел в виду мэтр Абревиль, когда говорил о бескрайних чащах Лесного Края. Стоило увидеть крошечный уголок этого леса, чтобы тут же ощутить – он велик и безграничен, и в здешнем мире нет ничего иного, кроме исполинских деревьев, солнечных бликов в листве и крошечных кусочков неба, виднеющихся изредка в переплетении ветвей.