Текст книги "Красавица, чудовище и волшебник без лицензии (СИ)"

Автор книги: Мария Заболотская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Глава 19. Господин Заразиха и прочая челядь дома Ирисов

Раненый не издавал ни звука, хотя Джуп и Мимулус постоянно спотыкались и поскальзывались, мало что различая вокруг себя. Светлячки помогали, как могли, но их света все-таки было недостаточно для того, чтобы видеть под ногами все корни и рытвины.

– Ох, мы его прикончим вернее, чем кошки! – пропыхтела Джуп, в очередной раз уронив свой край свертка. Ей не хотелось признаваться чародею в том, что она все-таки выбилась из сил, но вскоре он и сам заметил бы, как неуклюже она начала оступаться. В происходящем было кое-что и более тревожное: с тех пор, как Джуп притронулась к плащу Ноа из дома Ирисов, лес перестал казаться ей приятным местом – то и дело ее окатывали волны сильнейшего страха перед ночной чащей и ее невидимыми обитателями. Должно быть, проклятие, обладающее подобием собственной воли, беспокоилось из-за близости к тому, кто был его изначальной жертвой, и время от времени забывало морочить голову своей нынешней носительнице.

– Нашла о ком волноваться, – отозвался мэтр Абревиль, который задыхался еще сильнее, и оттого останавливался каждый раз, когда собирался что-то сказать. – Знать Лесного Края очень живуча! Хотя с нашим невезением он и впрямь может умереть, чтобы мы точно уж не выпутались из этого дурно пахнущего дела. Как объяснить потом суду, что мы делали во владениях господина Ноа? Зачем тащили его тело через лес?..

– А что он сам делал в лесу ночью? – Джуп надоело слушать жалобы Мимулуса, хотя в глубине души она понимала, что опасения мэтра разумны. – Зачем бродил в одиночку? Или у него нет слуг? Почему он здесь, в этом диком безлюдном мире?

– Насколько я знаю, после приведения приговора в исполнение, господина Ноа должны были сослать в дальнее имение, некогда принадлежавшее его матушке. Все имущество дома Ирисов после смерти старого господина было разделено поровну между его женой, дамой Эсфер, и его единственным сыном. Из-за этого мачеха и пасынок друг друга недолюбливали и жили разными дворами, силясь превзойти друг друга роскошью и богатством. Но после… э-э-э-э… проступка, совершенного наследником, суд признал, что он утратил право на большую часть наследства, и оставил ему крохи от былого величия. Должно быть, здешняя лесная глушь – те бедные земли, которые дама Эсфер согласилась пожаловать пасынку из милости и уважения к прежней славе дома Ирисов.

– А из челяди у него остались одни светлячки, – проворчала Джуп, втайне радуясь передышке. – Неужто тут нет ни единой живой души? Кем же правит здесь этот принц без наследства?..

И, словно в ответ на ее вопросы, кусты впереди зашуршали, запищали десятками недовольных встревоженных голосов.

– Сударь! Сударь! – верещали невидимые в темноте существа, распугивая светлячков. – Господин Ноа! Куда вы подевались? Разве можно гулять ночью в лесу в одиночку, Ваше Цветочество?..

Мимулус остановился, как вкопанный, и шумно втянул носом воздух.

– Лесные гоблины, – сказал он с опаской и отвращением. – Низшие изо всех челядинцев, обычно выполняют всякую грязную работу и не показываются на глаза своих господ, чтобы не оскорбить их своим гнусным видом. Но, по всей видимости, иных слуг у господина Ноа сейчас нет. Сейчас эти бестолочи его ищут. Крайне вредные и нервные создания! Особенно те, что вообразили, будто имеют дальнее родство с цветочной знатью, а затем купили себе имена всяких зловредных сорняков. Как будто никто не сообразит, что господин Пырей не ровня господину Ясеню!.. Гоблины не намного приятнее кошек-охотниц, а соображают они еще медленнее. С них станется нас искусать до крови, прежде чем мы объясним, что спасаем их господина, а не похищаем!.. Веди себя как можно тише, Джуп! Ни звука!

И тут же из-под самых ног Мимулуса, вынырнуло небольшое, но подвижное существо, лицо которого было скрыто не только темнотой, но и чрезвычайно широкополой шляпой. При себе у него имелись: фонарь – в одной руке, – и сучковатая клюка, годная послужить дубиной – во второй. Росту в нем было едва ли вполовину от долговязого мэтра Абревиля, поэтому существо запрокинуло голову, чтобы рассмотреть волшебника получше – и, вне всякого сомнения, узнало.

– Чтоб мне пусто было, – гулким басом пророкотало оно. – Чародей-законник! Что ты забыл во владениях Его Ирисового Высочества?

– И вам доброй ночи, господин Заразиха, – отвечал Мимулус, держась так непринужденно и светски, как только способен человек, только что утиравший нос грязным рукавом и давно уж позабывший о еде и сне. – По чистой случайности я очутился в здешнем лесу и заблудился. Как раз думал, что мне просто необходимо спросить у кого-нибудь, как отсюда выбраться. Сердечно рад видеть, что вы не оставили службу у светлейшего господина Ноа, и пребываете в добром здравии.

– Уж не вашими стараниями, господин зловредный чародей! – ухнул Заразиха, и Джуп, выглянувшая из-за плеча мэтра Абревиля, догадалась, что именно о нем говорил Мимулус, когда упоминал гоблинов, претендовавших на родство с цветочной знатью. В повадках гоблина-слуги чувствовалась та же надменность, с которой сам Ноа говорил с кошками своей мачехи. Поначалу господин Заразиха показался ей вполне приятным нелюдем: невысокий и круглый, словно бочонок; на пучеглазом носатом лице – пышные бакенбарды, а из-под шляпы виднелись оттопыренные острые уши, которые наверняка должны были торчать вверх, но головной убор их немилосердно сплющил и направил в неестественные для них стороны. Но стоило ей пару раз сморгнуть, как гоблин преобразился: рот растянулся и стал напоминать пасть огромной жабы, из-под зеленых губ выглянули острые клыки, сощуренные глаза недобро горели, а кожа даже в ночном сумраке выглядела бугристой и серой, как у огромного слизня. «Проклятие то морочит мне голову, то показывает правду! – подумала Джуп с досадой. – Нет бы выбрало что-то одно! Видеть приятное и одновременно с тем знать, насколько оно неприятно на самом деле, куда тяжелее, чем я думала раньше!».

Но и мэтру Абревилю, видевшему господина Заразиху исключительно в истинном обличии, приходилось нелегко.

– Ох, снова вы за свое! – воскликнул он раздраженно, но, вместе с тем, заискивающе. – Сколько я вам говорил: чародеи-правоведы, приглашенные на тот злополучный судебный процесс, не сводили личные счеты ни с кем из благородных господ Лесного края. Мой наставник не имел чести знать ни истицу, ни подсудимого до того самого момента, как жребий предрешил его участие в суде. Что же до меня – к господину Ноа я не мог питать никаких чувств – ни любви, ни ненависти, да и вообще знать не знал, кто и что…

– Что в свертке? – крайне невежливо перебил его господин Заразиха, заглянув за спину Мимулусу.

Тот поперхнулся, понимая, как плохо будет сочетаться то, что придется сказать, с тем, что было уже сказано, и сдавленно пискнул:

– Там господин Ноа. Он ранен. Но это вовсе не то, что вы подумали, сударь!..

Джуп увидела, как загорелись зеленым огнем глаза гоблина, как оскалились его кривые клыки, как вздулась и без того бочкообразная грудь, и поняла, что он сейчас взревет на весь лес, призывая своих сородичей на помощь принцу Ноа из дома Ирисов. Сколько слуг этой ночью искали своего господина в лесу? У всех ли зубы были настолько велики и остры, как у их предводителя?.. Страх иногда заставляет людей проявлять неожиданную храбрость – так случилось и с Джунипер Скиптон.

– Мимму говорит чистую правду! – выпалила она, выступив вперед. – Мы не причиняли вред вашему принцу, да и вообще не сразу его узнали! Все, чего мы хотели – отнести его в безопасное место. Его искусали…

– …Его искусали какие-то дикие лесные звери, – торопливо перебил ее Мимулус, и Джуп сообразила, что господину Заразихе по каким-то причинам не стоит знать о том, что здесь появлялись кошки-охотницы дамы Эсфер.

Появление Джуп, несмотря на то, что она не слишком-то хорошо была спрятана за тощим Мимму, стало для господина Заразихи сущей неожиданностью, судя по тому, как он зашипел и сдулся, передумав вопить.

– Девица! – сказал вместо этого он, с почтением стащив шляпу со своей шишковатой головы и глядя на Джуп так потрясенно, что она невольно шагнула назад, прячась обратно за спину мэтра Абревиля. – Чтоб мне провалиться на этом самом месте!.. Женщина!

– Полегче, господин Заразиха!.. – с внезапной нервозностью произнес Мимулус. – Джунипер – моя… э-э-э-э… невеста! Между мной и ее отцом заключен добрачный контракт…

Но господин Заразиха принялся любезно кланяться Джуп, размахивая шляпой так, словно слова мэтра Абревиля, повисшие в воздухе, были надоедливой мошкарой, которую следовало побыстрее разогнать.

– Девица! – повторял он, при этом утробно всхрапывая совершенно по-лошадиному. – В нашем лесу! Подумать только!

– Что это с ним? – шепнула встревоженно Джуп самым уголком рта. – Отчего он издает эти звуки? Это какая-то гоблинская хворь?

– Долго объяснять, – точно так же тихо прошептал Мимулус. – Он думает, что ты можешь быть полезна принцу, и хохочет от глупой радости. Это, разумеется, чудовищная ошибка, но мы не будем его переубеждать, правду о тебе знать никому нельзя!..

Господин Заразиха тем временем затрубил в рожок, напоминающий охотничий, и его собратья, невидимые в темноте, откликнулись на зов хрюканьем и писком. Не успели Джуп и Мимулус перевести дух, как их окружила целая толпа гоблинов, которые то сопели, то чихали (ночь была прохладной и сырой), то угрожающе рычали.

– Наш господин нашелся, и он ранен! – объявил Заразиха. – Тихо! Тихо! Нужно отнести его в усадьбу как можно быстрее, пока никто из лесного отребья не прознал о случившемся!

Тут же пять или шесть проворных гоблинов с негромкими причитаниями и завываниями схватили сверток с телом Ноа, повинуясь указаниям господина Заразихи, который, по-видимому, был кем-то вроде управляющего при обедневшем доме Ирисов. Откуда ни возьмись появились носилки, на которые положили опального принца, а затем несколько самых сильных и быстрых гоблинов взвалили этот груз себе на плечи, пританцовывая и ухая.

– Девица и чародей-законник тоже пойдут с нами! – продолжил господин Заразиха, нимало не интересуясь мнением путешественников, которые с этого самого момента превратились в пленников.

– Но нам нужно вернуться за нашими вещами… – робко и безо всякой надежды на победу пытался протестовать Мимулус, однако слуги дома Ирисов были неумолимы. Господин Заразиха отдал еще один суровый приказ и несколько мелких визгливых гоблинов отправились искать дорожные сумки.

– Говорил же я, что наследник Ирисов обойдется и без нашей помощи, – монотонно и уныло бубнил Мимулус в самое ухо Джуп. – Гоблинская челядь непременно унюхает кошачий дух. Не вздумай сболтнуть, что мы видели кошек, и уж тем более не признавайся, что кошки охотились за нами!..

– Может быть, все к лучшему, – отвечала Джуп, проявляя, как ей самой казалось, необычайную рассудительность. – Мы отдохнем в поместье Его Цветочества, а потом господин Заразиха поймет, что мы ему не враги и отпустит нас…

И мэтру Абревилю не оставалось ничего другого, кроме как качать головой и горестно шептать: «Это все треклятое проклятие! Я знал, что оно губительно для столь слабого ума!..»

Глава 20. Пленники гоблинов, островная усадьба и знакомство с сатиром

Путь к лесной усадьбе Ирисов показался вечностью и Мимулусу, и Джунипер. Мэтр Абревиль вынужден был терпеть весьма грубое обращение – господин Заразиха оказался злопамятным и подозрительным гоблином и не упускал ни единой возможности наступить волшебнику на ногу или ткнуть в спину своим посохом. К Джуп он относился с большей благосклонностью, и проявлял всю отпущенную ему природой вежливость, обращаясь к ней с ворчливыми просьбами идти быстрее и смотреть под ноги. О кошках дамы Эсфер он не спрашивал, видимо, посчитав, что пленники ничего об этом не знают – раз сами не завели этот разговор, – или же опасаясь, что слова эти услышат чужие уши, которых в лесу было полным-полно. По крайней мере, господин Заразиха то и дело приказывал своим подручным передвигаться как можно тише и не улюлюкать, как бы им того не хотелось.

Челядь с носилками, где лежал неподвижный и беспамятный принц Ирисов, с головой укрытый сразу несколькими плащами, резво бежала впереди, на ходу шипя и скрипя зубами от невозможности вопить и верещать, как того требовала их натура. Поспевать за всей этой оравой, прекрасно видевшей в темноте (фонарь имелся только у господина Заразихи, и, по-видимому, являлся не столько источником света, сколько признаком высокого статуса), было непросто. Большая часть светлячков разлетелась, испугавшись шума, но самые упрямые следовали за носилками, напоминая тонкий светящийся ручеек, вьющийся высоко над головами ночных путешественников.

Однако, как ни пытались гоблины сохранить в тайне свои передвижения, шум и ворчание господина Заразихи привлекли внимание лесных жителей. Джуп и Мимулус видели, как в темноте светятся глаза – большие и маленькие, круглые и раскосые, зеленоватые, желтые и алые. Повсюду звучали странные голоса, напоминающие то трели птиц, то диковатый пронзительный смех – дворня принца Ноа, как показалось Джуп, не пользовалась здесь уважением. Гоблинам не нравилось внимание, которое оказывал им лес; они верещали: «Расступитесь! Прочь с дороги, ротозеи!» и прочие обидные слова, а господин Заразиха как-то раз ухватил за ухо мелкого козлоногого наглеца, поставившего ему подножку, и долго трепал с яростным урчанием, приговаривая: «Как смеешь ты, безродное копытное, посягать на лесную знать!».

Козлоногий жалобно визжал на все лады, но стоило только господину Заразихе ослабить хватку – и он тут же проворно вывернулся, лягнул гоблина своими копытцами и с ехидством прокричал:

– Это с чего же гоблины начали звать себя знатью? Наш господин – Ноа из дома Ирисов! Мы давно не слыхали его голоса и не получали приглашений на веселые пиры! Ходят слухи, что он болен и вскоре род Ирисов угаснет вместе с ним. А ты, лесной гоблин, возвращайся под тот выворотень, откуда вылез!.. Не тебе нам приказывать!

Эта речь понравилась остальным зрителям, и изо всех ближних и дальних кустов донеслось веселое уханье и переливы смеха. Как ни ругался господин Заразиха, но ему оставалось только бежать быстрее, прячась от насмешек.

– Мимму, – прошептала запыхавшаяся Джуп, помогая подняться мэтру Абревилю, в очередной раз запутавшемуся в высокой шелковистой траве. – Отчего никто из них не беспокоится, жив ли их господин? Они только бегут и бегут, и ни разу никто не попытался привести его в чувство, осмотреть раны…

– Лесные существа очень живучи, их не берет никакая хворь, – ответил вконец измученный Мимулус, не скрывая своеобразного презрения к столь выдающейся неприхотливости. – Если уж он не умер сразу – а для того, чтоб цветочный принц умер, ему должны были отгрызть голову, не меньше! – то, разумеется, вскоре выздоровеет. Говорил же я, что не стоило ему помогать…

Тут он вздохнул на ходу, и прибавил, подумав:

– Кроме того, лесные создания не слишком-то понимают, что такое сочувствие или жалость. Цветочная знать знает толк в веселье, в тщеславии, в гордости за свой древний род. Дружбу сводит с теми, кто ровня им по происхождению и может пригодиться, когда придет время интриговать против соседей. А слуги-гоблины служат верно из-за того, что такова их присяга, предать которую невозможно, и ничего сверх того.

– То есть, никто из них не знает, что такое любовь? – растерянно спросила Джуп.

– Боюсь, что так.

– Но ведь у них же есть семьи?!

– О, было бы большой ошибкой считать, что в семьях цветочной знати кто-то сердечно привязан друг к другу! Знатным родам требуются наследники, умножающие богатство и почет, хранящие величие фамильных усадеб и защищающие границы лесных угодий. Только и всего, – ответил Мимулус, с опаской прислушиваясь, не бежит ли к ним господин Заразиха, сердито потрясающий своим посохом.

– А как же… Как же влюбленность? – смущение Джуп было велико, но любопытство преодолело и его. – Разве не бывает так, что они женятся по любви? Или им решительно все равно, с кем связать свою жизнь?

– Ну, можно сказать, что… э-э-э-э… некоторое подобие любви в этом смысле они испытывают, – разговор о влюбленности Мимулусу давался еще тяжелее, чем Джуп, поскольку тему эту он считал не только неприличной, но и донельзя глупой. – Но я бы сказал, что в чувстве этом у цветочной знати куда больше тщеславия и чувства собственности, чем добрых побуждений. Если уж лесной владетельный господин надумает жениться, то непременно выберет для себя самую красивую и родовитую даму, чтобы все его соседи завидовали. Вот насколько будет сильно всеобщее восхищение, насколько глубока зависть – настолько он и будет ценить свою супругу. Кроме того, они чувствительны к красоте и склонны превозносить то, что кажется им совершенным внешне. Говорю же, что в них чрезвычайно мало человечности…

И Джуп, хотевшая было сказать: «Какой ужас!», а затем – «Но разве у людей устроено не так?», – промолчала, покрепче ухватив шатающегося Мимулуса за руку. Ей в очередной раз пришло в голову, что мэтр Абревиль гораздо лучший человек, чем ей показалось вначале.

– Быстрее, быстрее! – глухо завыл из темноты господин Заразиха, и остальные гоблины поддержали его тонкими взвизгиваниями.

– Почему он так сердится? – вновь не удержалась от вопроса Джуп. – Если ему на самом деле все равно, что будет с его хозяином…

– Видимо, они не уследили за своим принцем, оттого и боятся, что им вменят в вину произошедшее, – сказал Мимулус, поразмыслив. – Это большой позор для слуг – не сберечь своего господина! Видишь, как боятся они внимания лесных жителей?.. Как скрывают, что с Ноа случилась беда? Гоблины – не слишком расторопная челядь, днем они не любят выходить из погребов и подвалов. Спят в темных углах или слоняются по дому, делая вид, что чем-то заняты. Их время – ночь, а работа – самая простая и черная. И, конечно, господин Ноа, привыкший к изысканному обхождению, был недоволен таким обществом. Вот от скуки и сбежал при свете дня, пока его охрана зевала и чесала друг другу спины…

– Колдун, я слышу тебя! – взревел где-то неподалеку господин Заразиха. – Выбирай выражения, когда говоришь о дворне господина Ноа!

– А этот – хуже всех, – прошептал мэтр Абревиль, понизив голос. – Делает вид, что он не из простых гоблинов и приходится родней кому-то из захудалых цветочных родов. Но денег хватило только на имя Заразихи, сорного, дрянного растения!..

– Клевета! – вскричал господин Заразиха, подкравшийся совсем близко. – Как смеешь ты наговаривать на мой род! Слышали бы тебя мои кузены Брок Пучкоцвет и Гисло Вшивосемянник – поколотили бы до смерти, не посмотрев, что ты из Росендаля!

– Пучкоцвет и Вшивосемянник! Уж точно этих прекрасных цветов не было в букете богини весны! – бледно съязвил Мимулус, от усталости ставший более дерзким, чем обычно – и немедленно получивший за это болезненный тычок клюкой. Джуп охнула, глядя, как согнулся пополам волшебник, но у нее самой от слабости кружилась голова и помочь мэтру Абревилю могла лишь немногим. Девушке было стыдно признаваться в том, что силы ее совсем истощены, но каждый шаг казался тяжелым, словно дорожные ботинки подбили свинцовыми подошвами. А неутомимые гоблины бежали все так же быстро: ныряли в глубокие овраги, поднималисьь на заросшие склоны, протискивались под упавшими деревьями – если те зависли над землей, – и перепрыгивали небольшие болотистые ручьи в низинах. Никому из них и в голову бы не пришло, что пленники не так сильны и ловки.

– Да где же эта проклятая усадьба? – бормотал Мимулус, не помнивший себя от слабости и боли во всем теле.

Наконец впереди, между деревьями, забрезжил холодный лунный свет – походило на то, что там есть прогалина. «Двор усадьбы!» – с надеждой подумала Джуп, и ошиблась: они вышли к большому лесному озеру, в темной спокойной воде которого отражалась огромная луна. Наконец-то путники вновь увидели небо – и здесь оно было совсем иным, чем то, к которому привыкла Джунипер, мимоходом наблюдая за тусклыми светилами силенсийского небосвода. Над волшебным лесом звезд было так много, что ночное небо светилось изнутри. Ни у кого не повернулся бы язык назвать его темным или сравнить с черным непроницаемым покрывалом, как это принято у поэтов. Огромные скопления мелких звезд были похожи на клубящиеся облака из светящейся пыли; вдали, над лесом, покрывавшим противоположный берег, проливался сияющим дождем бесконечный звездопад; были здесь и неподвижные огромные звезды, составлявшие загадочные созвездия, ничуть Джуп не знакомые. Верхушки деревьев чернели на фоне неба, казавшегося то темно-фиолетовым, то пурпурным, то зеленоватым, и все это отражалось в озерной воде, отчего она тоже светилась, как будто в глубинах ее прятались упавшие звезды.

К чести гоблинов нужно заметить, что из лесу они выбрались аккурат к бревенчатому причалу, словно все это время не пробирались напролом по чащобе, а шли по ясно видимой тропинке. Господин Заразиха принялся размахивать своим фонарем, поднимая его на посохе то как можно выше, то опуская едва ли не к самой воде – и вдали, за мерцающей водой, вскоре вспыхнули ответные огни. Джуп, присмотревшись, поняла, что посреди озера чернеет остров, поросший исполинскими елями. Казалось, огоньки поблескивают среди их ветвей, но лунный свет становился все ярче – или глаза Джуп к нему привыкали – и она вскоре различила темное мрачное строение у самой воды. Теплый золотистый свет исходил из крошечных окон-бойниц. То была настоящая островная крепость, подобраться к которой незамеченным ни у кого не вышло бы. Огромные ветви елей, опускавшиеся совсем низко, надежно скрывали большую часть строения – или, по меньшей мере, второй этаж и крышу, оттого казалось, что дом, как хищник в засаде, затаился в чаще, чтобы напасть на любого, кто приблизится к нему.

– Это та самая усадьба? – спросила она у Мимулуса и голос ее дрогнул – дом производил воистину пугающее впечатление. Пожалуй, Джуп не отказалась бы теперь от подбадривающего действия проклятия, но оно, как назло, утихомирилось и не приукрашало ни гоблинов, ни лес, ни жутковатое родовое гнездо Ирисов.

– Откуда же мне знать, я раньше не бывал здесь в гостях, – безучастно прошелестел тот, валясь на землю, словно куль. – Но, должно быть, Ирисам по нраву стоячая вода и заболоченные берега…

К причалу с тихим плеском причалили большие лодки, на изукрашенных носах которых светились круглые зеленоватые фонари, и господин Заразиха по своему обычаю принялся ругаться с лодочниками, упрекая их в нерасторопности. Те угрюмо огрызались без особого почтения.

Первой отплыла лодка, на которую погрузили носилки. Туда же, ворча и пыхтя, забрался и сам господин Заразиха.

Джунипер и Мимулус очутились во второй лодке, набитой гоблинами попроще – оттого она опасно качалась, едва не зачерпывая воду бортами. Лодочник был не из гоблинской породы: длинношеий, лохматый и молчаливый. Из копны курчавых волос виднелись рога, поблескивающие в свете луны, а беспокойные ноги, которыми он постоянно перебирал, цокая невидимыми в темноте копытами, были покрыты густой шерстью.

– Это сатир! – пояснил вполголоса Мимулус, не дожидаясь расспросов Джуп, которая таращилась на лодочника так внимательно, что не замечала, как гоблины пихают ее своими костлявыми локтями и щипают из вредности.

– Сатир! – восторженно повторила Джунипер шепотом, не скрывая, что ей ни о чем не говорит это слово.

– Сатиры обитают в лесах едва ли не дольше, чем цветочная и прочая знать. Безобидны, однако только и думают, как бы повеселиться во хмелю и подшутить над кем-нибудь, чтобы потом всю ночь хохотать безо всякого смысла, – продолжил волшебник.

– Однако он вовсе не выглядит веселым, – с сомнением заметила Джуп.

– Еще бы! – внезапно отозвался сатир, встопорщив свои немалые уши, которые оказались куда более чуткими, чем предполагали пленники. – С тех пор, как я угодил в лодочники при господской усадьбе из-за долгов, я не нюхал ничего хмельнее, чем толпу потных гоблинов, которые только и делают, что вопят, шумят, и требуют, чтобы их возили туда-сюда по озеру. Видели бы вы меня раньше, когда я за ночь выпивал бочонок молодого вина! Меня называли Фарр-весельчак и звали на все пирушки подряд!..

– Сатир, не пьющий вина! – воскликнул Мимулус. – Какой поразительный случай!

– Не смейся над чужой бедой, волшебник, – с мрачностью произнес сатир. – Сдается мне, ты тоже многого лишился, раз гоблины притащили тебя с собой и бросили в лодку, как старый тюфяк!

И мрачно насупившись, он принялся грести вдвое быстрее, морща нос каждый раз, как очередной пьяненький гоблин, потерявший равновесие, валился ему под ноги.