Текст книги "Учебник рисования"

Автор книги: Максим Кантор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 128 страниц) [доступный отрывок для чтения: 52 страниц]

Труд Анжелики существовал всегда, но аматериальный труд появился на рынке совсем недавно, и тем примечательнее обстоятельство, что тенденция к его возникновению и торжеству в обществе существовала давно. Пример, воплощенный в известной по пьесе Шекспира хозяйке веселого заведения, не прошел мимо тех людей, что проникали в сущность экономических процессов. Некогда черный сын Трира произнес игривую сентенцию: отличие прибавочной стоимости от вдовицы Куикли состоит в том, что неизвестно, с какой стороны к ней подступиться. Продолжая эту мысль, следовало бы сказать, что сходство между вдовицей Куикли и аматериальным производством состоит в том, что и то и другое приносит прибыль – с какой стороны ни подойди. Умные люди подходят сразу с нескольких сторон – и с каждой получают доход.

VI

– К мужчине подход нужен, – сказала Анжелика, – психологию надо знать.

– Я думал: наоборот – к женщине подход нужен.

– Так что ж ты ко мне не подходишь? Не хочешь?

– Не хочу.

– Трусливый, потому что женатый, да? Небось жену любишь. Повезло ей.

– Был женатый. К барыге ушла.

– Плохо любил, значит, – сказала Анжелика.

– Значит, так.

– А может быть, тот хорошо любит. Он ей, может, подарки делает. Мы, девушки, подарки любим. Даже моя дочка, еще вот такусенькая, а к ней без подарка не приходи. Ага.

Кузнецов ничего не ответил на эту реплику, и разговор их прервался. На следующий день Кузнецов появился в салоне со свертком и, зайдя к Анжелике, протянул сверток ей.

– Отдашь дочке.

– Ой, зачем же дочке, – сказала Анжелика, развернув сверток и разглядывая куклу, – зачем ребенку красоту такую. Я себе оставлю.

– Кукол здесь держать не хватало.

– Ну, пусть денечек со мной побудет. Такая красивая. Прямо как я в молодости.

– Ты и сейчас молодая.

– Нашел молодую. Ага. Была молодая пять лет назад.

Анжелика поместила куклу возле подушки и деликатно поворачивала ее лицом к стене, когда входил клиент. Кузнецов же занял привычный пост – на табурете в холле, слушая разговоры хозяина, Валеры Пияшева. Пияшев, человек, не властный над эмоциями, говорил много. Усталый шестидесятилетний человек, он пенял на скверную организацию рабочего процесса, путаную бухгалтерию, дурной характер сотрудников. В конце рабочего дня Кузнецов зашел к Анжелике и снова посидел на ее кровати.

– Били? – спросил он.

– Нет, ласковые приходили. Один другого ласковей. Я прямо влюбилась, ага.

– Влюбилась, – сказал Кузнецов зло, – так уходи отсюда, не срамись.

– Не срамись! Ага! А деньги ты будешь отстегивать? Замуж бери, тогда и подумаю.

– Женись на такой, ты изменять станешь.

– Мужу изменять я не стану, – сказала Анжелика, – если он меня удовлетворять будет.

– Как это – удовлетворять?

– А вот так. Я теперь женщина балованная. Попробовала разного.

– А если не будет удовлетворять?

– Тогда стану изменять. Что же я – не человек? У меня к себе уважение есть.

VII

Кузнецов вышел от Анжелики и снова сел на табурет в холле. Послушал, что говорит Валера Пияшев о проблемах окупаемости заведения; дела, судя по всему, шли неважно. Не так, чтобы совсем плохо, но могли бы и лучше идти.

– Интерьер менять? Опять ремонт разводить? Не успеешь заработать, уже давай по новой трать. Карусель, вашу мать! На кафель столько сил угробили, а теперь говорят: не надо кафеля! Несовременно! Вашу мать! Кафель итальянский – несовременно! Что, мореным дубом пол выкладывать?

– И так нормально, – сказал Кузнецов.

– В какой дыре сидели! – гневался Пияшев. – Ты вспомни, в какой халупе работали! – Пияшев поминал двухкомнатную квартиру в доме Рихтеров, где он познакомился с Кузнецовым. – Стыдно было людей звать! Так я помещение пробил в центре, я к префекту ходил! Горбачеву спасибо, Михал Сергеичу, мобильное руководство стало. А теперь говорят – и этого мало!

– Много люди о себе понимают, – сказал Кузнецов.

– Евроремонт, говорят, делай. Чтобы, как в Париже. Я считаю, не в интерьере дело, а в людях. Человек главное, а не кафель. Что кафель? Треснула плитка – и нет кафеля. А человека надолго хватает. Девочки у нас хорошие, это главное. А все равно ходят клиенты плохо.

– Разве плохо?

– Ну, сам считай, сам считай! – и Пияшев с цифрами в руках доказал Кузнецову, что заведение не вырабатывает и половины своих возможностей. Стоим на месте, – сказал Пияшев, – стагнация! Было пошло дело, а вот – встало. Ну, сам виноват. Теперь, когда что случается, я думаю, это мне расплата.

– За что?

– Засудил я одного. Теперь вот казнюсь. Давно дело было, а совесть не отпускает.

– И хорошо засудил? – в таких вещах Кузнецов разбирался.

– На три года.

– Это не срок

– А совесть все равно мучает. Тебе вот бывает стыдно?

– Мне чего стыдиться? – спросил Кузнецов.

– И совесть не мучает?

– Нет.

– А меня прямо жжет. Иногда так скверно делается. Засудил ведь человека.

– В суде работал? – спросил Кузнецов. Не похож был Пияшев на работника суда.

– Зачем в суде. Секретарем парторганизации завода работал. И гэбэшник меня позвал, из первого отдела. Разговор есть, Валера. Надо, говорит, коллектив собрать и на суд идти, выступить всем фронтом против одного деятеля; с нашего завода человек, сторожем работает. Так я ж его не знаю, говорю. По фамилии только: Виктор Маркин. Ну, мне гэбэшник объяснил: иностранцам этот Виктор Маркин на нас клевещет. В группу Сахарова входит, понял?

– Это какого Сахарова, академика? – спросил Кузнецов равнодушно. Кое-что он слышал, но давно.

– Вот именно, что академика. Сахарова, который бомбу придумал, четырежды героя! Ну, я тогда откровенно сказал: а почему же, говорю, Сахаров, такой известный гражданин, наградами отмеченный, а наш с вами враг. Как получилось? Он мне тогда и объяснил: как физик, говорит, он гений, а как политический мыслитель – ноль. Лезет не в свое дело и других втягивает. И Маркина тоже втянул. Я говорю: а что, говорю, Маркин-то натворил? И тут мне гэбэшники говорит: поджигатель войны, втягивает нас в провокации. Пятая, говорит, колонна.

– Какая колонна? – спросил Кузнецов.

– Пятая. Это в том смысле говорится, что, мол, как седьмая спица в колесе. Толку от него нет, а вред приносит. Порочит нашу страну Маркин, врет всякое, разжигает холодную войну. Ну и втягивает нас тем самым в гонку вооружений. Гоним вооружения, а колбасы нет. Колбасы нет, а Маркин с Сахаровым про это донос на Запад пишут. Донос на Запад отправили – значит, опять надо гнать вооружения. Замкнутый круг. Так до колбасы не доберешься. Ну я послушал и пошел народ собирать.

– Собрал?

– Человек двадцать собрал. И на суд привел. Там я этого Маркина первый раз и увидел. И Сахаров, академик, тоже пришел. И тоже народ привел, со своей стороны. Вот мы с ним и схлестнулись, с Сахаровым. Он свое гнет, а я свое. У него свои аргументы, а у меня тоже аргументики есть. У него своя правда, так ведь и у меня – своя. Его ребята сидят плечом к плечу, глаза горят. И мои орелики тоже встали горой. Вы, это мне академик Сахаров говорит, не знаете ничего про деятельность Виктора Маркина и поете с чужого голоса. А я ему так спокойно отвечаю: а я, говорю, и знать не стремлюсь. А если я с чужого голоса пою, то с какого голоса ваш Маркин поет? И зачем, спрашиваю, войну разжигать? Но это я так спросил, между прочим. А вообще-то, судили Маркина не за это. Мне гэбэшник сказал: я, говорит, материалов имею, чтобы его на десять лет законопатить. Только не надо нам этого. Мы всему материалу хода не дадим – одно у нас на него дельце есть, и хватит. Пусть вот за него, голубь, и ответит. Маркин этот в войну мешок соли спер, вот что. Вот этот мешок ему и припомнили. И за мешок соли он на три года и пошел. И академик Сахаров мне на процессе так в лицо и кричит, слюнями брызгает: вы, говорит, не за соль его сажаете, а за его прогрессивные убеждения! Придет, говорит, время, и вам станет мучительно стыдно! И вы, говорит, проклянете этот постыдный день! Хорошо сказал. Прямо обжег словами.

– Чего ж хорошего, – сказал Кузнецов, – вор этот Маркин. Мешок соли в войну. Это знаешь чего стоило. Мало еще ему дали.

– Так ведь по «Голосу Америки» потом передача была. Освещали судебный процесс. Они признали, что верно, мол, взял Маркин мешок соли. Не сказали только, что дело в войну было. И спрашивают по радио: как это, говорят, возможно, чтобы за один мешок соли человеку дали три года колонии усиленного режима, а дети в Узбекистане убиваются на хлопковых полях?

– При чем тyт дети? – сказал Кузнецов.

– Ну, так они спросили, по радио. Вопрос такой задают. В целом.

– А хлопковые поля тут при чем?

– Почем я знаю. Передача такая была по радио. И стыдно мне стало. Они ярко все обсказали, мол, засудили человека за убеждения. И я тоже думаю: взял грех на душу. И перед академиком Сахаровым мне стыдно. Там еще момент один был. Объявили в суде перерыв на обед, есть-то хочется. Наорались, на нервах все. Ну, смотрю, академик в карман лезет, достал пачку красненьких, дает одному очкарику: сгоняй, милок. А я в карман руку сунул, а у меня трояк. Прибегает очкарик. Приносит три авоськи: там тебе и колбаска, и батоны рижские, и пивко, и минеральная. Они закусывают, ну, диссиденты то есть, а мы, партийные, так сидим. Выпили, покурили, а есть все равно хочется. Пришли, опять сидим, смотрим, как диссиденты питаются. Я и думаю, ну как так получается, что правда вся на нашей стороне, и партия коммунистическая за нас, и историческая справедливость за нас, и гэбэшник на нашей стороне, – а колбаса у них? Хотел к академику подойти, вопрос задать, но не подошел.

– А что б ты спросил?

– Ну, спросил бы, зачем он мир разрушить хочет. Теперь-то я и сам знаю, зачем. Прав был академик, прав. Ему же первому тогда Горбачев позвонил. Я читал про это, все тогда в газетах написали. Позвонил ему генеральный секретарь в ссылку и говорит: приезжай, говорит, к нам, академик Сахаров, твоя правда была. Вот так все и повернулось. И подумал я тогда, что грех на душу взял. А потом и Маркина на улице встретил. Ну, он меня, конечно, не узнал. Что ему меня помнить? Важный человек, интеллигентный. Не скажешь, что сторожем работал. Он с такой, я тебе скажу, девочкой по улице шел, не нашим лярвам чета. Вот думаю, что себе умный человек позволить может. Всей своей жизнью заслужил. Такая девочка, может, и двести баксов в час стоит. А может, я тебе скажу, и все триста. И попросил я у него тогда мысленно прощения.

– А мешок соли как же?

– Так что соль? Тут один Левкоев столько хапнул, что если в мешках соли мерить – умом подвинешься.

– Это верно.

VIII

Вскоре рабочая смена Кузнецова кончилась. Наступило утро – пора было на вокзал. Следующий день ознаменовался следующей беседой с девушкой Анжеликой.

– Я чего думаю, – сказала Анжелика, которая действительно думала о Кузнецове, и с присущей ей проницательностью определила, что тот в ней заинтересован. Она прикидывала различные варианты, и один вариант понравился ей более других, – ты вот жениться на мне хочешь. Правильно догадалась?

– Нет, не хочу.

– А звал вчера. Что ж я, не помню, по-твоему?

– Нет, – сказал Кузнецов, – я не звал.

– А куклу зачем дочке дарил?

– Так просто.

– Вот понадеется девушка, ага. На тебя понадеется одна такая. А вы все одинаковые. Только о себе думаете. Так уж мужики устроены, ага. Ну, ничего, я привычная. Я вот чего решила, слушай. Ты меня отсюда все равно забирай, и свою фирму откроем. Ты меня охранять станешь. Я тебе заработаю, не сомневайся. Меня мужчины любят. Еще вот Лариску с собой сговорю. Она молдаванка, от нее вообще мужчины с ума сходят. Она как попку отклячит, у мужчин слюни текут. Только она без паспорта. Ну как, хорошо придумала?

– Нет, – сказал Кузнецов, – плохо. Я месяц здесь доработаю – и уйду. Дай только деньги с них получить.

– Ты не сомневайся. Это бизнес хороший. Если делиться по-честному – такие бабки будем делать. Вон еще еврея-гинеколога сговорим. Он нам с Лариской двойные спирали поставит. Время такое, что вместе надо держаться. У нас своя команда будет. Ага.

– Глупости не говори.

– Как это глупости? Устраиваться надо. А то еще можно бутик открыть. Ага.

– Какой еще бутик?

– Вот денег подзаработаю и бутик открою, буду модные вещи продавать. Ты ко мне в охрану пойдешь. Или галерею художественную открою – картинами торговать стану. Современное искусство. Тоже дело хорошее.

– Учиться надо, – сказал Кузнецов, – разбираться в этой байде.

– Зачем учиться? В искусстве, я считаю, надо так: нравится – или не нравится. Ага. А чтобы слова говорить – профессора наймем. Нам гинеколог, может, кого посоветует, кто в искусстве рассекает. А я буду руководить. Здесь девочка одна, Беллочка, она за фирмача вышла и теперь свою галерею имеет, так и называется – «Белла».

– И что?

– Как что? Муж у ней алюминием заведует. Ага. А Беллочка искусство двигает современное. И я так хочу. Я даже придумала как свою галерею назвать. «Анжелика». Хорошее название придумала?

– Нормальное.

– А то я современное искусство люблю очень. Иногда посмотришь – и прямо нравится. Ну вот просто нравится – и все.

IX

Кузнецов вышел в холл и стал наблюдать, как Валера Пияшев набирает разные телефонные номера и так говорит в телефонную трубку:

– Господин Труффальдино (или Иванов, Петров, Сидоров)? У нашего салона для вас есть хорошая новость. Приятный сюрприз. В рамках рекламной акции «Весна идет – весне дорогу» мы приглашаем сегодня наших основных клиентов на праздник весны. Девушки нашего салона обслужат вас сегодня бесплатно.

Поговорив таким образом раз тридцать, сделав отметки в приходно-расходной книжице, Валера Пияшев подмигнул Кузнецову и сказал человеку в соседней комнате:

– На халяву-то все придут, это как закон. Глядишь, расшевелим дело-то.

– Ты их приманивай, Валера, приманивай, – сказал человек из соседней комнаты и вышел на свет, – это главный закон маркетинга, – Кузнецов опознал в говорившем вокзального сток-брокера Сникерса.

Кузнецов сказал ему:

– Сникерс, ты ж у нас этот, как его, сток-брокер? Какого ж хрена ты тут околачиваешься? Получку на девок тратишь? Смотри, Верке твоей расскажу, она тебе яйца оторвет, котяра.

Сникерс не выказал удивления, узнав в охраннике Кузнецова, но, напротив, похвалил. Он заметил, что рад тому обстоятельству, что Кузнецов «наконец оторвал задницу от стула» и стал работать. Сникерс пояснил, что его супруга Вера, безусловно, в курсе его визитов в массажный салон и всецело эти рабочие визиты одобряет. И как не одобрить мужа, который старается везде успеть. Одной работы на вокзале, безусловно, мало. Сегодня, если не работать на трех-четырех работах одновременно, то ничего в жизни не добьешься.

Вот, например, он, Тарас Ященко (известный коллегам по вокзалу, как Сникерс), работает одновременно в шести местах: сток-брокером на Белорусском вокзале, занимается транспортировкой арт-объектов и антиквариата для галереи Поставца, выполняет обязанности коменданта охраны в демократической партии Дмитрия Кротова, а также увлечен проблемой маркетинга и франчайзинга массажных салонов. Параллельна он является прорабом стройки и отвечает за возведение загородной виллы галериста Поставца. Помимо этого ему поручают рекламные акции галереи. Словом, дел хватает. Услышав этот перечень, Кузнецов опешил. Половины слов он не знал, от обилия информации растерялся.

– Дачи, значит, строишь? – это было единственное, что Кузнецов понял.

– Присматриваю за мужичками, без присмотра в России ничего не делается. Какой из русского человека строитель? Учить надо наших пьяниц, учить! Носом надо тыкать, чтоб поняли – это на государство можно работать тяп-ляп, а на заказчика душу изволь положить! А не положишь – выну!

– На вокзале ты начальство, и там тоже – командуешь?

– Как с вашим братом быть? Проработал пьяница два месяца, и за зарплатой пришел – деньги ему, понимаешь, нужны! Вот так я выну и положу ему деньги, как же. Нет, голубчик, – и крупное лицо Сникерса набрякло жестоким презрением, он представил, что разговаривает с дерзким работником, – нет, голубчик! Денег я тебе не дам! Спасибо скажи, что я тебя нанял кирпичи таскать. Вот дачу закончим, пол лаком покроем, гардины повесим, а потом и посчитаемся – кто кому должен: я тебе за то, что ты криво кирпичи клал, или ты мне за то, что я тебя терпел. С ними надо потверже.

– Сволочь ты, Сникерс, – сказал Кузнецов равнодушно.

– Работаю не разгибаясь! Ответственность такая, что спать не могу! Ведомости снятся! Попробуй с мое, а потом ругайся.

– А тебе зачем? – спросил Кузнецов, – морда от денег не треснет? Всем сразу служить хочешь?

– Наивный ты парень, Кузнецов, – ответил Сникерс, – хочешь идти в ногу со временем, так поворачиваться надо. На месте много не высидишь. Что такое современный бизнес? Я скажу тебе как специалист по маркетингу и франчайзингу. Надо везде купить по чуть-чуть акций, где-нибудь да и выиграешь.

– Так и бегаешь по кpyгy?

– А ты думаешь, галерист, он акции завода алюминиевого не скупает? Эх ты, голова. И сюда надо деньги вложить, и туда, и еще кой-куда. Посмотрит деловой человек по сторонам и чего-нибудь прикупит из другой области. Закон времени. Шарик-то наш крутится, и мы на нем крутимся. Я вот еще стоматологический кабинет хочу открыть.

– Ты что, зубы рвать умеешь?

– Смешной ты парень, Кузнецов. По-твоему, акционер «Бритиш Петролеум» сам нефть качает? Я еще недвижимостью думаю заняться. Ты квартиру продать не хочешь?

– А у меня ее нет, квартиры.

– Где ж ты живешь?

– В комнате.

– В коммуналке? Так еще легче. Давай мы твою комнату приватизируем да и продадим, а деньги пополам.

– Зачем?

– Дурак ты, Кузнецов. Маркетинга не понимаешь. И франчайзинга тоже. Деньги у тебя будут. Ты другую комнату снимешь, а деньги вложишь в акции. Или арт-объект приобретешь.

– Какой еще арт-объект?

– Ну, искусство.

– Картину, что ли? – подозрительно спросил Кузнецов.

– Теперь картины не делают, – заметил Сникерс снисходительно, – прошло то время.

Он достал из портфеля пакет с фотографиями, дал одну Кузнецову. На фотографии кокетливая женщина, задрав подол, демонстрировала голое бедро.

– Порнография, что ли?

– Дурень, при чем тут порнография. Это перформанс художника Снустикова.

– Не понял, – сказал Кузнецов.

– Это художник, Федя Снустиков, мой приятель, между прочим, – соврал Сникерс. – Он переодевается в актрису Грету Гарбо и фотографируется.

– Пидорас что ли?

– Никакой он не пидорас. Он нарочно так оделся. Фотографируется – а потом фотографии продает. Такое фото – знаешь сколько стоит? Могу тебе одну фотографию по дешевке уступить.

– А мне она на кой?

– Продашь на аукционе.

– Где продам?

– Будет аукцион, это вроде рынка. И там у тебя ее купят.

– И кто ж такое купит?

– В очередь станут! С руками оторвут.

– А чего же ты сам не продаешь?

– Жду, пока в цене взлетят. Тут ведь какая политика: приобрел фотографию и жди, пока она подорожает. Одну тебе уступлю.

– И сколько ты с меня сдерешь? – спросил Кузнецов.

– Тысячу долларов.

– Ты что, Сникерс, сдурел?

– Я почему и говорю: надо строить маркетинговую политику. Вот продадим твою комнату, получим тысяч пять. Разделим, а ты потом пару таких фотографий у меня купишь – и на аукцион! Простая комбинация.

– Выходит, я продам свое жилье за фотографию этого пидораса?

– За две фотографии. Может быть, даже и за три. Чистая прибыль.

– Да они мне задаром не нужны. Что я, баб не видел? Тут в салоне посидишь – всякого насмотришься. Только твоего пидораса не хватает.

– Значит, не возьмешь?

– Еще чего.

– Темный ты мужик. Ну, тогда акции купи. Советую.

– Какие еще акции?

– Вот, полюбуйся, – Сникерс показал узкие бумажные полоски с синими печатями, – вот акции фабрики «Красный Октябрь», приобретешь такую бумажку – и будешь совладельцем фабрики.

– А на кой?

– Фабрика получает прибыль и делит ее между акционерами. Сидишь ты, допустим, дома, а тебе денежки на счет капают.

– А вдруг – не капают?

– Ты что? Это же – акция!

– И сколько таких бумажек настригли?

– Дурак ты, Кузнецов. Настригли! Серьезное дело. Капитализм, это тебе не Советский Союз – тут думать надо. Ну, как, возьмешь акции?

– На кой мне твои акции?

– Дурак ты. Я бы с тебя по дружбе недорого взял. Совсем маркетинга не понимаешь.

– Мне получки хватает, – сказал Кузнецов.

– Ну и сиди со своей получкой. Мозгами шевелить лень. Мир сейчас такой, что думать надо. Сюда пришел, одну схему придумал. В другое место пришел – другую схему. Крутиться надо. Маркетинг!

– И какой ты здесь маркетинг делаешь? – спросил Кузнецов.

Сникерс объяснил, что он изучает возможности прироста прибыли в данной отрасли. Сектор массажных салонов сталкивается с простой, но ощутимой проблемой: девушки везде приблизительно одинаковые, их анатомия довольно однообразна, цены на их услуги сходные, и, таким образом, непонятно, как привлечь внимание именно к данному салону. Доход предприятия в прямой зависимости от посещаемости, которая, увы, – непредсказуема. Позиция для бизнеса шаткая. Снизить цену – значит а) нажить врагов и б) снизить прибыль. Нет, демпинг – это не путь. Требуется провести рекламную акцию, которая, не снижая цены услуг, даст прирост посещаемости. Как быть? Предложение Сникерса состоит в следующем: надо давать клиентам бонус – своего рода премию. Например, если клиент посетил девушку два раза в неделю, то в субботу он может посетить ее бесплатно. Это привлекательно для клиента, дает ему ощущение не зря потраченных денег, а салон имеет возможность даже несколько поднять цену за час – ведь клиенту все равно выгодно. Попутно возникает атмосфера домашнего уюта: клиент приходит на любовное свидание с подругой, а не участвует в коммерческой сделке. Что же касается девушки, то сверхурочная работа должна ею рассматриваться как субботник – т. е. бесплатная работа на благо заведения, которое ее кормит. Нынешняя неделя будет показательной. У людей будет стимул, сказал Сникерс, трахнуть девку два раза в неделю, потому что в субботу дадут третий раз бесплатно. Понял стратегию? Всякий пойдет, если на халяву. Вот ты, например, пошел бы?

– Мне не надо, – сказал Кузнецов.

– Дурак ты, Кузнецов. Этого тебе не надо, того не надо. Арт-объектов не надо, акций не надо. И бабу на халяву отыметь – тоже не надо?

– Мне – зачем?

– Если бы все, как ты, рассуждали, – сказал Сникерс, – прогресса бы не было. Пассивный ты человек. Социализм тебя испортил: все на готовом, думать не надо. Нация рабов, – Сникерс сплюнул. – Снизу доверху, если хочешь знать мое мнение, все рабы. А время такое, что шевелиться надо. Гляди, как умные люди себя ведут. Активно, не то что ты.

X

И действительно, люди вели себя активно. Холл массажного салона заполнялся веселыми господами, смех и визги наполнили пространство. Изредка смех сменялся истеричными претензиями девушек: иные из них не соглашались работать бесплатно.

Молдаванке Ларисе, шумной девушке с толстой попой, Валера Пияшев сказал так:

– Тебя, Лорка, наша маркетинговая политика не устраивает? Хорошо. Много об себе понимаешь? Хорошо. Собирай манатки и вали отсюда к чертям. Самостоятельно хочешь жить? Иди ищи на свою толстую попу приключений. Только должок верни сначала – восемьсот баксов. Как за что? За все. Интерьер кто здесь строил, как считаешь? На кафель я сколько денег грохнул, ты подумала? Итальянский кафель – не заметила? Давай, расплачивайся. Ах, не можешь? Тогда – марш в койку. Ишь, развела здесь тред-юнионизм, паскуда! – он договорил эту тираду и повернулся к Анжелике, которая кричала:

– Не дам я бесплатно! Нашли дупло, ага! Если бы так только – потыкать туда-сюда. Ему ведь надо меня крутить, пока плакать не стану. Не хочу!

– Как бабки в наволочку откладывать, так хочешь! – крикнул Пияшев в ответ, и скулы его порозовели от гнева. – Как шампанское лакать задарма, так это с дорогой душой! А за всех Валера отдувайся!

– Я же не отказываюсь, я говорю только, что вот ему – не дам. Не дам уроду.

– Что за люди, ну что за люди! Все под себя гребут. Саня, – сказал Пияшев Кузнецову, – проводи барышню. Успокой и в койку уложи. Устроили мне здесь! И так голова кругом идет, – он тронул висок. – Везет же некоторым. Ведь работают люди на спокойных местах. Кто-то вот нефть продает, а кто-то вообще фотографии. Тихие бывают профессии. Стоматолог, например. А здесь рехнешься. Поработай с таким матерьялом, голова-то закружится. Еще говорят, кафель меняй. Кафеля мне как раз не хватает.

– Да болит у меня все! Болит там, понимаешь!

– Подумаешь, болит. У меня, знаешь, как голова болит. Терплю, не жалуюсь.

– И грудь болит. Он соски крутит.

– Так шла бы колбасой торговать, если такая нежная! Дояркой иди работай, коров за вымя тягай! Свое вымя подставлять не хочешь – иди корову доить.

– Ты мне заплати, так я потерплю!

– Последний раз тебе говорю: лезь в койку – и жди.

– Ага! Жди! Бесплатно не дам!

– Дашь – и спасибо скажешь.

XI

Кузнецов увел плачущую Анжелику, и через полчаса дверь в ее комнату открылась, и на пороге появился Петр Труффальдино, низенький культуролог с лицом тухлой рыбы. Глаза тухлой рыбы озорно блестели. Однако то, что увидел культуролог в знакомой комнате, ему не понравилось. На кровати девушки сидел костлявый человек с бескровным лицом. Огромные руки его лежали без употребления на коленях. Человек повернул бескровное лицо к Труффальдино.

– Вы ко мне? – спросил Кузнецов, вставая. Страшные руки его двинулись вперед, и Труффальдино шарахнулся в сторону. Кузнецов сделал шаг.

– Вы с ума сошли, вы с ума сошли, – забормотал Труффальдино и попятился, – я сейчас охрану позову. Сейчас крикну. Вот сейчас закричу.

– Дурак. Я и есть охрана.

– А я милицию вызову.

– Ори громче.

Руки Кузнецова легли на Труффальдинино горло, и сознание культуролога помутилось.

– Ты успокойся, – сказал ему Кузнецов, – не надо скандала. Успокойся, или я тебя задавлю. Ты сядь. Подыши. Сколько я тебе должен?

Труффальдино смотрел на него и ничего не понимал.

– Я не платил сегодня, – прошептал он, – сегодня для постоянных клиентов бесплатно. Бонус у меня.

– Вот и я говорю, – сказал Кузнецов терпеливо, – сколько я тебе должен? Чтобы в порядке маркетинга вышло. Чтобы вам всю торговлю не сорвать. Ну, прикинь и скажи.

Труффальдино вздрагивал и ничего не отвечал. Он был сильно испуган.

– Я что говорю, – терпеливо сказал Кузнецов, – я тебе твой бонус верну. Чтобы без скандала. Ты понял? Тебе ведь премию дали? Так? Значит, вроде как бесплатный визит, так? Ну, вроде тебе стольник фирма дарит обратно, так? Просто не деньгами, а натурой. Ну вот. Тебе же без разницы: или натурой, или деньгами подарки брать, верно?

Труффальдино ничего не говорил, но выразительно смотрел большими красивыми глазами.

– Я тебе деньгами отдам. Тебе фирма подарок дарит, так? – Кузнецов говорил терпеливо, чтобы испуганный человек успокоился и понял и не стал жаловаться, – я хочу без скандала. Так? Тебе же все равно, как приз получать – так вот тебе твой стольник. Твой визит стольник стоит, правильно? По маркетингу? Твои бабки назад отдаем. Вот держи. Кладу тебе сто баксов в карман.

И Кузнецов достал сто долларов, сложил вдвое стодолларовую бумажку и положил ее в нагрудный карман приталенного пиджака Труффальдино.

– И газетку твою кладу, почитаешь, – Кузнецов сложил вчетверо «Русскую мысль» и засунул Труффальдино в боковой карман. – Запомни: вот тут у тебя газета. А деньги я тебе положил сюда. Сто баксов.

И тогда Петр Труффальдино разлепил пересохшие губы и сказал:

– Я обычно на визит трачу двести.