Текст книги "Страстные сказки средневековья Книга 3. (СИ)"
Автор книги: Лилия Гаан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)
Збирайда совсем не злой, он справедливый,– мысленно уговаривала она себя,– конечно, ему не понравится то, что я скажу, но он не должен меня убить. Не может быть, чтобы пан Ирджих забыл, сколько лет я верой и правдой ему служила.
Заметив, что барон направляется в дом, Хеленка закрыла окно и мысленно прочитала молитву. Усмехающаяся Аннет, догадавшаяся, что сейчас будет свидетелем того, как эта хитроумная стерва получит по заслугам, вновь уселась за шитье.
Барон не заставил себя долго ждать. Резким пинком он открыл дверь и ворвался в комнату. И сразу наткнулся на напряженный взгляд сине-серых глаз Хеленки. Збирайда застыл на пороге, глядя на бледное, испуганное лицо и пытаясь восстановить дыхание, потому что преодолел расстояние до комнаты практически бегом.
Хеленка низко поклонилась.
Збирайда смог оторвать от неё взгляд и глянул на жену. Ехидная улыбка, непроизвольно кривившая губы женщины дала ему понять, что эта шлюха догадывается о том, что он рогоносец. Поначалу ему захотелось выгнать прочь наглую бабу, но потом барон передумал. Анне то же надо будет преподать урок сдержанности, а то развеселилась она явно не к месту.
Барон прошелся грязными сапогами по коврам и развалился в кресле.
– Вы, наверное, поражены, пани, – обратился он к баронессе,– что я так быстро вернулся, и вы не успели по мне соскучиться? Но радости видеть меня вы обязаны вот этой холопке! – он небрежно махнул рукой в сторону стоявшей в оцепенении Хеленки.
Насторожившаяся жена выжидающе посмотрела на него, гадая, что ещё задумал этот изувер, но внимание Збирайды уже переключилось на экономку.
– Смотришь, милая? Думала, что вечно будешь бегать от меня? То у тебя болит живот, то ты ринулась неизвестно зачем из Брно, когда тебе ясно дали понять, что твое место в моем доме! Может, мы, наконец-то, с тобой объяснимся?
Хеленка тоскливо покосилась на злорадствующую Аннет.
– Мне бы хотелось поговорить с вами наедине, мой господин!
– А какие у меня от супруги тайны? – продолжал ерничать Збирайда. – Говори, объясни нам, что за странные игры ты затеяла? Если господин говорит рабыне, что желает её видеть, она должна немедля кинуться выполнять его желание!
– Но я больше не рабыня, вы сами дали мне вольную! – Хеленка знала, что не стоит ему этого говорить, но от дурных предчувствий потеряла над собой контроль.
– Да? – издевательски приподнял брови пан Ирджих.– Так, где же она? Покажи!
– У меня её нет!
– А раз нет, тогда и для меня она не существует!
Он мрачно смотрел в осунувшееся от тоски родное лицо.
– Так что же случилось с тобой в Брно? Почему ты ослушалась меня?
Она столько лет прожила рядом с этим мужчиной, что моментально поняла – он все знает, и теперь просто играется с ней, как кот с мышью. Всё! Хеленка грустно посмотрела в окно, поймала глазами темные облака. Неужели придется перечеркнуть годы осторожности, благоразумия и осмотрительности?
– Вы освободили меня,– твердо напомнила она,– и у меня появилась собственная жизнь!
Збирайда ошеломленно смотрел на неё и не верил собственным глазам. Эта гордая, непреклонная, со святящимися глазами женщина вовсе не его нежная и покорная Хеленка. Это какая-то незнакомка!
– Что ты имеешь в виду, говоря о собственной жизни?– сухо поинтересовался он. – Разве ты не служишь мне?
– Служу,– сухо отрезала Хеленка,– но только не в постели!
– Вот даже как? А не потому ли, что впустила в неё другого?
Женщина промолчала, сурово прикусив губу, но Збирайда и не нуждался в её словах.
– Я тебя поднял из грязи, сделал своей любовницей! Доверяясь, спал на твоем плече, а ты предала меня, став обыкновенной шлюхой!
– Я полюбила!
– Кого, дурочка?– насмешливо воскликнул барон.– Опомнись, милая! Ты видела мир только из моей кровати, что ты знаешь о мерзости порока? Генрих развращен до предела, он невероятный распутник!
Хеленка непонимающе вскинула на него удивленные глаза. При их открытом ясном взгляде вся злость и ярость ушла куда-то из сердца Збирайды, остались только боль и страдание.
– Глупышка, и что с того, что он маркграф? Разве он будет любить тебя так же, как я?
Но, похоже, женщина перед ним была не в состоянии оценить этого крика души. Уму непостижимо, о чем она думала все это время, но только не об отчаявшемся мужчине рядом.
– Любовь и рабство не совместимы,– сухо заметила она,– я столько лет была свидетельницей разврата, который устраивали вы! И вы ещё смеете в чем-то обвинять Генриха? Я знаю только одно – он очень устает, много работает, практически не спит, может, таким образом, пытается хотя бы немного снять напряжение, в котором постоянно живет? Ведь Генрих государь! К нему нельзя подходить с той же меркой, что и ко всем остальным.
Её голос наполнился нежностью и любовью. Збирайда с остановившимся дыханием увидел, как вновь засияли теплом её глаза, как помолодело и оживилось лицо при одном имени этого трижды проклятого Генриха! Волна бешенства и злости поднялась откуда-то из глубин его потемневшей от горечи души. А Хеленка, уставив в него невидящий мечтательный взгляд, продолжала говорить:
– Я люблю его! Он нежный, ласковый и внимательный. Может, есть мужчины и лучше – я не знаю, но именно Генрих сделал меня счастливой! Небо, елки, снег – всё другое! Не знаю, поймете ли вы меня?! Вы ведь никогда не испытывали ничего подобного и мне вас жаль!
Никогда Збирайде не было так больно и обидно. Он даже не подозревал, что ему может быть настолько плохо – до тошноты, до багровых пятен в глазах.
– Тебе меня жаль?– издевательски рассмеялся он и мрачно добавил. – Ты себя, милая, пожалей! Неужели ты всерьез решила, что если лежала под маркграфом, то это дает тебе право разговаривать так со своим господином? За это придется заплатить! За каждое удовольствие в этой жизни приходится платить! Готова ли ты к этому?
Теперь взгляд Хеленки потерял мечтательность, она вернулась от воспоминаний о своей любви к реальности.
– Вы решили меня убить?– тем не менее, мужественно спросила она.
– Это уж как получится,– хмуро заметил барон,– если ты быстро опомнишься и придешь в себя, то полежишь с неделю на животе, а потом всё станет таким же, как и было!
– Ирджичек,– вдруг тяжело и даже мягко вздохнула Хеленка,– хоть убей меня, но ничего уже не вернуть. Я никогда не стану прежней, потому что и ты не станешь другим.
– Очень надеюсь, душа моя, что под розгами твоя голова будет работать по-другому, и ты поймешь, что у тебя нет другого выхода,– отрезал Збирайда,– иди в пыточную, там тебя уже заждались.
Хеленка устало посмотрела на него и направилась к выходу из комнаты. Аннет смотрела, как муж лихорадочно устремляется вслед за вышедшей экономкой.
– Ирджих? – неожиданно позвала она.
Барон, остановившись, болезненно глянул на неё, и женщина вздрогнула, заметив, какая жуткая мука плещется в его глазах.
– Зачем ты женился на мне?
– Потому что дурак, дорогая! Так уж устроен человек – чтобы понять как ему дорога вещь, он должен её потерять.
– Ты собираешься убить холопку?
Збирайда тоскливо цыкнул зубом.
– Если она умрет, будет плохо всем!
Выскочив из дома, барон сразу же наткнулся на стоящую посреди двора на коленях экономку. Она молилась на крест часовни – дворня же тихо стояла по сторонам и с ужасом на все это смотрела. В замке странным образом уже обо всем знали, и, не смотря на то, что в другом бы случае блудницу, изменившую господину, закидали навозом, сейчас никто не спешил с осуждением. Ведь речь шла о Хеленке, а та пользовалась непререкаемым авторитетом среди холопов. Збирайда не стал ей мешать и прошел в пыточную, не окликнув женщину. Там уже все было готово – и лавка и розги, мокнущие в соленой воде.
– Вы сами будите сечь?– почтительно осведомился могучий конюший, который когда была надобность, исполнял обязанности и палача, и коновала.
– Нет,– устало покачал головой барон,– на неё у меня рука не поднимется. Да и ты сам ....
Он растерянно замолчал. Если палач будет щадить Хеленку, то как он добьется от неё своего, а если будет сечь по-настоящему – выдержит ли та пытку?
– Душа моя,– простонал про себя Збирайда,– ну, что же ты наделала?
И всё же барон постарался себя взять в руки – нельзя так распускаться! Он это делает для её же блага! Порка идет рабам только на пользу, прививая страх и уважение к господам. Способ древний, не раз проверенный и безотказный.
Хеленка медленно зашла в пыточную, и начала неторопливо раздеваться. Она горько думала о том, что когда-то отец спрятал её у бабки, чтобы защитить от кнута, и вот она все равно под ним окажется, даже спустя двадцать лет и опять по вине Збирайды. Сняв платье и оставшись в рубахе, она легла на скамью и обхватила её руками, стараясь не смотреть ни на Збирайду, ни на палача. Ей было очень страшно и горько оттого, что ни вольная, ни все её заслуги перед бароном не защитили её от такого унизительного наказания.
– Начинай,– услышала она тихий голос Збирайды.
– Сколько?– так же тихо спросил палач.
– Я сам тебя остановлю!
Град болезненных жгучих ударов обрушился на спину Хеленки. Она вздрагивала, вскрикивая от непереносимой боли, и горько плакала от обиды и несправедливости происходящего.
– Стой!– раздался голос Збирайды, и удары перестали обрушиваться на израненную спину.
Барон подошел к женщине и, сорвав чепец, за волосы приподнял к себе заплаканное лицо.
– Ну как, душа моя? Ты поумнела?
Его лицо расплывалось перед глазами Хеленки из-за висящих на ресницах слез.
– Что вы хотите, чтобы я вам сказала?– прошептала она.
– Я хочу, чтобы ты мне пообещала, что выкинешь Генриха из головы и, как и прежде, станешь мне верной подругой!
– И вы мне поверите?
– Да, любимая,– его голос звучал уверенно и твердо,– я тебе поверю!
– Но нельзя запретить себе думать и любить, и если от боли я вам это пообещаю, то все равно не выполню!
Это были не те слова, которые бы он хотел от неё услышать.
– Продолжай!– приказал барон палачу.
Вот где началась настоящая боль! Очевидно, до этого палач все-таки её щадил. Вскоре изо всех сил поначалу крепившаяся Хеленка начала дико кричать, она искусала себе все губы и сознание начало меркнуть от этого ужаса.
– Господи, – взмолилась она,– да люди вы или звери?
– Стой!– Збирайда вновь приподнял её за волосы. – Ты согласна с моими условиями?
– Да! – в отчаянии закричала Хеленка.
Збирайда криво усмехнулся.
– Здесь отец Мартин! Он сейчас протянет тебе Библию, и ты на ней поклянешься, что больше никогда не вспомнишь о Генрихе, и вернешься в мою постель!
Клясться на Библии?!
– Не вспомнить Генриха?!– у Хеленки началась истерика,– Господь Всемилостивый, да что же это делается?! Он убивает меня и требует, чтобы я легла в его постель, да ещё заставляет клясться на Библии!
У барона от злости свело скулы.
– Когда ты будешь готова поклясться на Библии – скажешь! Палач!
Неизвестно сколько бы продолжался этот кошмар, если бы сознание милосердно не покинуло истерзанное тело. Очнулась Хеленка от ледяной воды, которую плеснули ей в лицо.
– Сын мой, – услышала она умоляющий голос священника,– женщина умрет, если вы не остановитесь, гляньте – она и так уже вся в крови. Не берите такого греха на душу! Столько лет Хеленка верой и правдой служила вам – сберегала каждый грош, воспитала ваших детей достойными людьми. Оступилась она, ошиблась, кто из нас без греха, плоть ведь так слаба! Разве женщина виновата, что обратила на себя внимание самого маркграф, как бы она ему отказала? Он, скорее всего, взял её насильно!
Хеленка, наверное, улыбнулась бы, услышав эту немудрящую уловку добряка-священника, если бы ей не было так плохо. Однако Збирайда, к её удивлению, тут же ухватился за неё, как утопающий за соломинку.
– Хелена, душа моя, он изнасиловал тебя?– вцепился он ей в плечи так, что она взвыла от боли, и не смогла притвориться, что ещё без сознания.
– Нет,– прохрипела она пересохшим горлом – перед лицом смерти не лгут,– я пожалела его!
– Пожалела?– в два голоса недоумевающе протянули и священник и барон.
– Ему было очень плохо!
По пыточной разнесся невеселый смех Збирайды.
– Слышите, святой отец, она его пожалела! Как будто он в этом нуждается! Ну и что мне делать с этой дурочкой? Вы так смотрите на меня, как будто я чудовище из сказки. Поймите правильно, я ведь наказываю её не за то, что она согрешила, а за то, что упорствует в грехе, не хочет отказаться от него! Я в ответе за своих холопов перед Господом, поэтому, пожалуйста, не вмешивайтесь!
– Но раз вы ей дали вольную, то в глазах Господа она уже не ваша холопка!– продолжал умолять священник.
– Это была ошибка с моей стороны! Мне не стоило предоставлять женщину самой себе, она сразу же скатилась в разврат, нахваталась всяких опасных мыслей, противоречит, отказывается слушаться своего господина. Яцек!
Теперь уже возразил сам палач.
– Это очень опасно,– хмуро предупредил он хозяина,– она в любой момент может умереть от боли, её силы уже на исходе! Пани либо окостенеет, либо отдаст Богу душу.
– Ну, знать так тому и быть!– рявкнул разозленный этим сплоченным противодействием Збирайда.
Можно подумать, что он зверь какой-то, раз его останавливает сам палач! А дело-то в том, что ещё чуть-чуть и Хелена сдастся, а эти глупцы своим заступничеством ей только мешают!
– Дайте мне хотя бы исповедать её перед смертью и дать отпущение грехов,– взмолился священник.
Да он с ума сошел! Какая исповедь!
– Уйди, святой отец,– буркнул барон,– если она так и не раскается, то пусть отправляется прямиком в ад!
Хеленки хватило ровно на два удара – сердце как-то странно стукнуло, стало жутко плохо и наступило блаженное облегчение. Она внезапно увидела перед собой знакомую поляну в Черном лесу – по ней бежала, подобрав юбки четырнадцатилетняя Хеленка, и её преследовал, окруженный собаками всадник.
– Беги, быстрее беги, – хотелось ей крикнуть той юной девочке,– прыгай в воду, залезь на самое высокое дерево! Но борись с ним, не отдавай себя на многолетние муки – всё равно, в конце дороги ждет страшная и мучительная смерть!
Но та девочка из далекого прошлого не слышала её, умоляюще падая перед преследователем на колени, а потом покорно ложась под него на мокрую пожухлую траву. Круг судьбы замкнулся.
– Готова!– между тем отбросил в сторону розгу палач. – А я предупреждал, что на много её не хватит. Все-таки, она уже немолодая женщина.
–Ты уверен?
Весь мир для Збирайды окрасился в черный цвет, и он стоял посреди пыточной, покачиваясь и облизывая пересохшие губы.
Яцек перевернул безвольное тело, пощупал шею, вгляделся в белое, как снег лицо, в котором не осталось ни кровинки.
– Ещё вроде бы жива,– медленно и неуверенно произнес он,– но это ненадолго. Вон уже и кровь густеет...
Збирайда как будто оглох после этих слов. Отрезвление пришло, как ушат холодной воды, мертвенным льдом остудив пылающий гневом разум.
Господи! Что же он наделал? Он не мог так поступить! Никогда ни один даже самый отъявленный мерзавец-раб в его поместье не получал такого наказания, какому он подверг свою Хеленку. Не соображая, что делает, пан Ирджих оттолкнул от растерзанного тела начавшего отпевать женщину священника и, схватив эту окровавленную плоть в охапку, ощутил, как густая липкая кровь покрывает его руки и пропитывает одежду. С этой страшной ношей барон и появился на пороге пыточной.
Все холопы, которые были в доме, высыпали во двор и с молчаливым ужасом смотрели, как он пересекает расстояние от конюшни до дома. Белый снег по дороге покрывался пятнами крови, стекающими с окровавленного растерзанного тела.
Качающемуся от горя Збирайде казалось, что он никогда не пройдет этот короткий путь, как будто кто-то специально вытянул его до бесконечности. Он знал, что сейчас думают про него собравшиеся вокруг люди, и от этого ему было ещё больше не по себе. Все, абсолютно все жалели Хеленку, а кто пожалеет его?! Кто теперь пожалеет его так, как когда-то в другой жизни жалела она? От невыносимой боли сердце разрывалось в груди, и непрошенные слезы хлынули потоком по щекам. Прямо на глазах притихших холопов их господин позорно плакал и не мог ничего с собой сделать. Но вот, наконец-то, и порог дома – кто-то предусмотрительно открыл дверь.
– Зверь, – этими словами встретила его разъяренная жена,– монстр! Все вы одним миром мазаны, все пьянеете от запаха крови! Бланка,– обратилась она неизвестно к кому,– как же я тебе завидую! Как тебе хорошо в монастыре, а я вынуждена все это терпеть!
Но с этими словами она направила, шатающегося под страшной ношей мужа в бывшую каморку Хеленки.
– Положите её сюда,– приказала она, накрывая простыней постель, – может, мы ещё что-нибудь сможем сделать! Надо остановить кровь, смазать и перевязать раны. Мне как-то в К..., – Аннет прикусила губу и уклончиво закончила, – мне приходилось видеть такие раны. Ещё не все потеряно!
Отупевший от боли Збирайда и слушал, и не слушал, что-то выговаривающую ему жену. Он покорно опустил свою ношу на ту самую постель, где они столько лет были счастливы с его голубкой. А потом оцепенело наблюдал, как истерзанное тело обмывают и перевязывают голосящие служанки, какие бы грозные взоры на них не кидала Анна.
– Господи! Пан Ирджих!– привел его в себя голос жены. – Что ты тут стоишь, похожий на мясника, иди, хотя бы переоденься. На тебя смотреть страшно!
Збирайда огляделся и увидел, что все находящиеся в комнате, смотрят на него.
– Господин,– робко воззвала новая экономка Марта,– вы бы прилегли, на вас лица нет. Как бы чего не случилось!
Действительно, барон был больше похож на выходца из ада, чем на живого человека – настолько безумным было искаженное страданием лицо.
– Всё, что могло случиться, уже случилось! – глухо произнес он, и глянул на постель.
Там лежала мертвенно бледная, со страшно обрезавшимися чертами лица Хеленка, точно так же выглядела когда-то его покойница жена на смертном одре.
– Она жива?
– Пока, да!– осторожно ответила Анна.
– Тогда принесите мне чистую одежду, я лягу с ней.
– Но...,– растерялась жена.
– Быстро!– рявкнул Збирайда, и с усталой гримасой увидел, как в ужасе заметались служанки – как куры в курятнике при виде лисицы!
Да, теперь ему не придется прилагать много усилий для того, чтобы его желания исполнялись. И хотя он всегда жалел свою дворню и никогда не давал волю гневу, теперь на много поколений за ним останется слава изверга, засекшего на смерть, осмелившуюся ему изменить любовницу. Но знать, так тому и быть!
Пан Ирджих дождался, пока ему принесли чистую одежду, вымылся, переоделся и лег рядом с полумертвой Хеленкой.
– Оставьте нас! – приказал он служанкам.
Тех как будто ветром унесло. Последней вышла пани Анна. Она увидела, как муж притягивает к себе бесчувственное тело, как утыкается лицом в чепчик и что-то шепчет на ухо не слышащей его женщине.
– Помешался он, что ли?– устало пожала плечами баронесса.
Но Збирайда не помешался. Он сказал своей любовнице следующее:
– Не умирай, моя голубка! Обещаю, что если ты выживешь, то на этот раз окончательно отпущу тебя. Клянусь!
Ему показалось или женщина под его рукой, действительно, шевельнулась?
Пан Ирджих тесно прижался к ней и стал терпеливо слушать, как тихо и медленно бьется её сердце, но оно билось! Барон не спал и не покидал бывшей любовницы вплоть до того момента, пока она не пришла в себя уже глубокой ночью. Ему казалось, что он, согревая её своим телом, не дает смертельному холоду завладеть истерзанной Хеленкой . И когда она впервые открыла глаза и прохрипела пить, барон незаметно ретировался с постели – он понимал, что один его вид может отправить её в мир мертвых.
В последний раз Збирайда окинул взглядом фигурку в белой сорочке, возле которой уже толпились нервно зевающие служанки, и прошел в спальню, где без сна его дожидалась пани Анна.
– Ну что? – встрепенулась она. – Холопка пришла в себя?
– Да! Надеюсь, она останется жива!– горько пробормотал барон, раздеваясь,– обними меня, Аннушка, мне очень плохо!
Никогда, наверное, не было у них такой ночи. Всю свою боль и горечь он обрушил на не особо радующуюся подобному вниманию жену. Но как не заняты были друг другом супруги, подспудно они напряженно ожидали, что их прервут, чтобы сообщить о смерти Хеленки. И только лишь, когда чуть забрезжил рассвет, забылись кратким сном, с облегчением осознав, что та все-таки выжила.
Утром барона осторожно разбудил его слуга.
– Пан Ирджих! К замку подъезжает большой отряд, каких-то людей!
Многолетняя привычка быть всегда настороже, тут же заставила подскочить Збирайду с кровати.
– Кто бы это мог быть?– торопливо одеваясь, осведомился он.
Помогающий одеваться слуга виновато отвел взгляд от его вопрошающего взора. Руки парня заметно тряслись, и в другое время барон бы резко призвал его к порядку, но сегодня... сегодня он сам у себя вызывал дрожь!
– Там орифламма вашего старшего сына, а так же знамя города Брно.
Барон озадаченно нахмурился.
– Брно? Ты ничего не путаешь?
– Так сказал дозорный!– испуганно втянул голову в плечи холоп.
Тихо выругавшись, Збирайда нацепил меч, надел шлем и плащ и уже спускаясь по лестнице вниз, тихо осведомился:
– А людей маркграфа там нет?
– Его штандарт не замечен!
Пан Ирджих презрительно хмыкнул и покачал головой.
– До чего же хитер, щенок! Любит загребать жар чужими руками. Ну, поглядим, что он нам на этот раз приготовил.
Но когда барон поднялся по лестнице на крепостную стену, то помимо толпящихся перед закрытыми воротами всадников, увидел, что вдали появилась ещё одна кавалькада.
– Сташек,– попросил он дозорного,– у тебя глаза молодые, что за знамя развевается над вновь прибывшими?
– Вроде бы как фиолетовый цвет и ещё что-то бело-синее!
– Всё понятно,– хмуро рассмеялся барон,– ай, да Генрих, ну, все предусмотрел! Конечно, я могу оставить за воротами замка глупца сына, не говоря уж об этих немецких колбасниках, но архиепископа не впустить, конечно, не могу! Отдай приказ открыть ворота. Нас ждет отменное развлечение...
ГОРОДСКИЕ ПРИВИЛЕГИИ.
С XIV века городом Брно руководил городской совет из 12 человек во главе со старостой. В это время здесь, как и в Оломоуце (попеременно), проводились моравские земские сеймы, решавшие все вопросы маркграфства, прежде всего хозяйственные, разумеется. После гуситских войн Брно солидно опустел и уже не был столь богат, как в начале века. Здесь проживало всего лишь около пяти тысяч человек. Но, тем не менее, жизнь кипела не менее бурная, чем и в других городах Западной Европы. Особый статус города, как резиденции маркграфа Моравского заставляло горожан постоянно считаться с наличием властителя в городе, чьи интересы часто не совпадали с городскими. Но никогда, пожалуй, члены городского совета не находились в столь странной ситуации в связи с просьбой маркграфа. Самое противное, что они не понимали, что на самом деле происходит, и это выводило их из себя.
Каждый из этих достойных горожан уже за завтраком узнал, что строптивый барон Збирайда, не иначе как в приступе умопомешательства, на вечернем приеме во дворце открыто обвинил государя в недостойном поведении. Может, поступок смельчака и вызвал восхищение, если бы не смущающие обстоятельства. Во-первых, сам Збирайда мог похвастаться чем угодно, но только не добродетельностью. Во-вторых, никто не понял, в честь чего разразилась буря? Крестница барона пропала уже несколько месяцев назад и до этого открыто жила с Генрихом, и барон молчал. А теперь вдруг ни с того ни с сего его прорвало! И тем более не ясно, зачем Збирайда, ломая все на своем пути, ринулся в собственный замок, когда его и так должны были туда сослать за неповиновение? Вряд ли, маркграф применил бы к пану Ирджиху более суровое наказание – уж больно туманным был инцидент, а за несколько неосторожных слов голов не срубают! В общем, так или иначе, но оказывать такое вопиющее сопротивление барону было незачем, если только его рассудок окончательно не помрачился!
Пока о разразившемся скандале и выходках Збирайды судачили на всех перекрестках Брно, членов городского совета неожиданно, по личному приказу Генриха оторвали от завтрака и вызвали в ратушу.
А дальше начались чудеса в чистом виде. Их взору была представлена хрупкая, маленькая старушка, назвавшаяся урожденной Гутой Хансен. И выяснилось следующее – эта дряхлая бабка, когда-то была горожанкой Брно, приписанной к гильдии трактирщиков, но потом её насильно выдали замуж за приказчика из поместья Лукаши Вацлава Гомульку, и она потеряла статус горожанки, став холопкой Лукаши. Но теперь Гутка просит предоставить своей дочери гражданство вне установленного обычаем срока длиною в год, исходя из бывшего членства в городской гильдии. Старушка была согласна выплатить членские взносы за прошедшие годы, но чтобы её дочь стала полноправным членом гильдии торговцев зерном. В руках она держала вольную дочери, подписанную самолично бароном Збирайдой.
У присутствующих членов магистрата изумленно вытянулись лица. Более дикой просьбы они ещё не слышали! Закон гласил ясно – женщина, вышедшая замуж за холопа, теряет статус свободной горожанки и становится холопкой, и мало что меняет тот факт, что её дочь, в результате изменившихся обстоятельств, вдруг получает свободу. Город-то тут причем? Пусть живет установленный законом год и один день, платит взнос за членство и, пожалуйста, ей ни в чем не будут чинить препятствий.
К чему такая спешка, было непонятно! Но особенное смущение присутствующих вызывал все это время мечущийся по комнате маркграф, проявляющий ненормально повышенный интерес к затронутой проблеме.
Брно – столица маленького вассального государства, поэтому его жители прекрасно друг друга знали. Члены магистрата были хорошо знакомы и с Вацлавом, и с его разумной и степенной дочерью. Хеленка занималась делами своего господина давно, появившись в бюргерских кругах сначала под крылышком своего отца, а потом и сама заслужила репутацию почтенной и честной женщины. Да, приказчиками и экономами в то время были мужчины, потому что грамотных холопок было не сыскать. Но если у Збирайды не нашлось для таких дел мужчины, то почему бы не доверить их женщине, если она разумна, оборотиста и честна. Женщина долгое время была крепостной, но потом Збирайда дал ей вольную. Тоже понятно! Пани Хеленка неустанным трудом заработала себе свободу. Она ещё два месяца назад подала прошение о зачислении в списки гильдии торговцев зерном, и ни у кого не возникало сомнений в том, что будет зачислена. И вдруг! Появляется эта Гутка, тут же стоит Вацлав и рядом с этой престарелой парой кружится, словно обезумевший стриж, взвинченный до предела маркграф собственной персоной.
Генрих умудрился поговорить с каждым из двенадцати членов городского совета ещё перед заседанием. Он пообещал, что если они вынесут решение в пользу этих двоих, то выделит из казны деньги на починку южной городской стены. Это был очень больной вопрос для города, и деньги короны пришлись бы кстати. Но как быть с кутюмами? Можно было бы подумать об этом, вынести вопрос на более широкое обсуждение, и, взвесив все за и против, прийти к какому-нибудь более-менее приемлемому соглашению, но этот заполошный Генрих требовал, чтобы решение было принято в течение чуть ли не часа! Да что же это такое?! Виданное ли дело, чтобы маркграфы так безапелляционно вмешивались в дела города?
Да, конечно, с признанием Хеленки горожанкой возникало много проблем, но Вацлав оказался хорошо подготовлен к возможным возражениям, и с блеском разбил все доводы против. Кто бы мог подумать, что какой-то полуживой деревенский эконом, да к тому же чех, окажется настолько осведомленным в городских кутюмах. Он ловко отыскивал туманные места и лазейки в городском уставе, оперировал, чуть ли не столетними прецедентами, давно отошедшими в область преданий, куда там стряпчим! Немалую роль сыграло ещё и то, что Гутка была немкой. Городской совет же в основном состоял из немцев, а сила немецкого землячества в Моравии была очень велика, и посадить в лужу барона чеха им было приятно.
Рядились, спорили, ругались до хрипоты, но все же, под мрачным взором Генриха решение было вынесено в пользу Гутки.
И вот только тут вдруг выяснилось, что членам магистрата нужно срочно собираться в дорогу и выезжать к замку Збирайды, требовать освободить новую горожанку. У всех присутствующих растерянно опустились руки! Одно дело, дать гражданство, другое – нос к носу столкнутся с бешеным и самовластным бароном в его же владениях! Да ещё из-за кого! Из-за какой-то сорокалетней вчерашней рабыни? У них что, по пять жизней? Но маркграф был непреклонен.
Может за тем, чтобы члены магистрата не уклонились от опасного поручения, а может, для защиты Генрих выделил им в сопровождение так же трясущегося от страха перед грозным батюшкой старшего сына барона. Но больше всего почтенных горожан выводила из себя нелепость ситуации – они никак не могли понять заинтересованности маркграфа в этом деле. Будь пани Хеленка молода и более свободного поведения, можно было бы её заподозрить в шашнях с властелином. Но такая почтенная женщина! Нет, тут было ещё что-то, но кто может заглянуть в мысли сильных мира сего?
Ничего вразумительного не мог сказать и Тадеуш Збирайда, всю дорогу обдумывающий эту странную ситуацию. Он, вообще, не мог понять – почему отец дал экономке свободу, а если дал, то по какой причине решил отнять? Отец недавно скоропалительно женился на красивой женщине, так зачем же ему понадобилась вышедшая на покой бывшая любовница? Но не это даже главное! Маркграф-то тут причем? Наверное, это какой-то уж слишком хитроумный ход, направленный против отца, и не понятный его уму.
Зато архиепископ, которого Генрих навестил сразу же после заседания городского совета, приказал запрягать лошадей и тут же рухнул на колени, благодаря всемогущего Бога за то, что тот обратил внимание на их погрязшую в грехах Моравию.
– Мне нужна эта женщина,– прямо заявил Генрих архиепископу,– но она в смертельной опасности. Если вы мне поможете вытащить Хеленку из замка барона, то клянусь, что превращусь в самого целомудренного правителя на свете. Каждую неделю буду навещать жену, создам церковный совет для борьбы с ересями, да ещё дам кругленькую сумму на ремонт кафедрального собора.
Генрих широко раздавал денежные обязательства – когда-нибудь, конечно, их придется выполнять, а сейчас можно смело сослаться на пустую казну. Главное, заставить их всех шевелиться!
– Выезжаю в сей же час,– заверил его, тем не менее, обрадованный прелат,– но кто она?
– Это пани Хелена – бывшая крепостная Збирайды! Сегодня на утреннем заседании капитула ей дали гражданство в нашем городе. Члены магистрата уже выехали в дорогу, догоните их в пути!
