Текст книги "Страстные сказки средневековья Книга 3. (СИ)"
Автор книги: Лилия Гаан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)
Де ла Верда терпеливо объяснил двум чехам суть готовящегося испытания, но по мере рассказа вдруг заметил, какими глазами те взирают на него, и последняя фраза поневоле застряла у него в горле.
– Значит, я все эти годы тратил немыслимые усилия на поиски донны только лишь затем, чтобы вы могли убить свою жену и с чистой совестью жениться на другой?– голос Гачека зазвенел от гнева.
– Я должен вернуться к отцу и обрадовать его известием, что собственными руками уложил его крестницу в могилу, выдав её место пребывания? – обозлено вторил ему младший Збирайда.
Их глаза сузились гневом, и они стали похожи друг на друга, как близнецы.
– А как бы вы хотели, – в ответ вспыхнул от бешенства граф,– чтобы я простил эту потаскуху и согрел в своей постели, после того как она прошла через стольких мужчин?
– Но не убивать же женщину за то, в чем она не властна,– укоризненно воскликнул Гачек,– удалите её в монастырь, пусть отмаливает и свои, и чужие грехи! Всему же есть какой-то предел!
– Моему терпению тоже! – рявкнул возмущенный этими неслыханными попреками дон Мигель. – Не забывайте кто вы, а кто я! Вассалы не должны вмешиваться в семейные дела господина!
Чехи больше не стали с ним разговаривать, тот час покинув комнату, но сделали это с такими лицами, что графу стало здорово не по себе. Собственно, его вассалом, и то условно, можно было назвать только Гачека, так как он состоял у него на службе. Збирайда же под это определение не подходил.
– Черт знает этих славян,– ворочался без сна на постели граф, – вроде бы мягкие, уступчивые, но иногда.... Ладно, Гачек – альтруизм его вторая натура! Но Карел – такой честолюбивый, хладнокровный молодой человек и вдруг распустил нюни! Если бы моя сестра повела себя таким образом, я бы первый настоял на строжайшем наказании! Честь их семьи от её блуда пострадала не меньше, чем моя!
Утро принесло новые мучения всем действующим в этой истории лицам. Увы, все изначально пошло не так, как предполагали епископ и его протеже, задумывая изуверское паломничество.
Надо сказать, что сама графиня выслушала приговор с потрясающим спокойствием! Она не заплакала, не стала молить о снисхождении и прощении. Просто глянула на мужа с откровенным нескрываемым презрением, и отвела глаза в сторону.
– Ох, сын мой,– вздыхал после её ухода расстроенный таким упорством епископ,– ваша супруга закостенела в распутстве! Какая гордыня, какая вызывающая наглость! Надеюсь, Господь избавит вас от этой непосильной ноши. После такой бесстыдницы возблагодаришь Бога за любую порядочную женщину! Я хотел её утешить, укрепить в мыслях, что наказание ей во благо, во спасение души от Геены огненной. Да куда там! Силен нечистый!
Прелат, истово перекрестившись, прочитал несколько молитв.
– И все равно..., будем милосердны до конца,– спустя немного времени сказал он,– с вами все время будет находиться священник, чтобы дать графине перед смертью отпущение грехов. И этим она заслужит ваше прощение. Когда вы надумали пуститься в путь?
– Завтра!– жестко отрезал разозленный поведением супруги дон Мигель.– И хотя мой лекарь твердит, что у неё жар от грудницы, думаю, что холод улицы охладит жар и в её голове, и в теле! Мне же надо как можно быстрее вернуться в Париж, поэтому надеюсь, эта история не затянется надолго!
– Всё в руках Божьих, сын мой,– запротестовал епископ,– все в его руках! А я тут помолюсь, чтобы суд свершился к вашей вящей пользе!
Утром, после утренней мессы в кафедральном соборе, немногие присутствующие во дворе епископского дворца могли наблюдать довольно странную картину.
На улице дул пронизывающий ветер, перепархивал снег, но, тем не менее, у ворот выстраивались люди. Сначала в каре встали одетые во все черное монахини с зажженными толстыми свечами и запели каноны. Затем опять же две монахини под руки свели с каменного крыльца простоволосую с распущенными косами графиню, босоногую и одетую только в грубого холста плотную рубаху. Её поставили в центр образовавшегося шествия и то же сунули в руки тяжеленную свечу.
Немного в стороне от толпы женщин уже гарцевал готовый к выезду отряд испанцев во главе с наблюдающим за монахинями графом. Когда всё, казалось, было готово к выходу, и де ла Верда дал отмашку трогаться, произошло непредвиденное.
С того же самого крыльца, с которого только что спустилась графиня, сбежала пара молодых людей, то же босоногих, в точно таких же длинных холщевых рубахах и со свечами в руках. Они торопливой рысью пересекли двор и протиснулись к кающейся грешнице.
Дон Мигель и благословляющий шествие епископ лишились дара речи.
– Что это значит?– граф соскочил с коня.
Подбежав, он обреченно узрел рядом с блудливой женой Гачека и Збирайду.
– Да как вы посмели? – рявкнул он. – Что за выходка, недостойная зрелых мужчин! Это, в конце концов, неприлично!
– Значит, тешить взоры простолюдинов, волоча по обледенелым дорогам мою раздетую сестру – это прилично!– сверкнул глазами Збирайда. – А мне стоять с ней рядом в таком же виде – неприлично? Моя семья оскорблена, и я вместе со Стефкой выдержу или не выдержу то наказание, которое вы наложили на слабую женщину! Я её не брошу!
– Дурак! – в гневе выругался граф. – Упрямый моравский дурак! Ну и тащись по обледеневшей грязи, раз тебе так мила твоя потаскуха сестра! А что ты здесь делаешь, Гачек? У тебя, по-моему, есть жена и ребенок, и негоже рисковать своей и их жизнью ради той, которая этого явно не достойна!
Но земляки недостойной супруги не отреагировали в должной мере на эти упреки, глядя на графа, как на лютого врага. Как будто оба за одну ночь вдруг лишились рассудка!
– Позвольте мне об этом судить самому! – зло огрызнулся Гачек. – Божий суд пусть будет для всех нас, завязанных в этой истории!
– Вперед, сестры!– скомандовал он монахиням и, вздернув над животом тяжеленную свечу, грубым голосом затянул молитву.
Гачек и Збирайда первыми вышли из ворот епископской резиденции, за ними растерянно тронулись в путь и все остальные.
Вот только в этот миг Стефка, наконец-то, смогла заплакать. Слезы боли и покорности судьбе пролились из её глаз и принесли хоть какое-то облегчение омертвевшей душе. Ей было настолько плохо от разлуки с её мальчиками, что она даже не испугалась страшного приговора. Графине ещё больше стал противен и омерзителен супруг.
Горечь настолько сильно обжигала её душу, что она даже не чувствовала первое время холода. Тело и ноги лишь немели от соприкосновения со льдом и снегом. Гораздо хуже было внимание толпы, высыпавшей на улицы Трира, но тут бесценную помощь оказали двое сопровождавших мужчин. Они вышли чуть вперед и прикрыли женщину широкими плечами. Ветер развевал её волосы, путая и бросая в лицо. Вскоре длинные пряди покрыл снег, они обледенели, и было очень неприятно ощущать их неестественно звенящие удары.
Пока паломники находились в городе, холод был ещё терпим, но стоило шествию выйти за городские стены, как они подверглись нападению свирепого ледяного ветра. Ноги и руки окончательно замерзли. Каждый шаг троицы как будто скользил по лезвию отточенного ножа, и вскоре следы Стефки стали отмечаться замерзающей на снегу кровью.
– Донна, держитесь!– тихо поддержал слабеющую женщину Гачек.– Нужно быстрее двигаться! Я знаю, как вам больно и тяжело, но движение – это жизнь!
– Попробуй шевелить пальцами,– посоветовал так же и Карел,– прижав одной рукой свечу к животу, поработай пальцам другой, а потом смени руки. Не бойся, на таком холоде тебе не грозит обжечься!
Не смотря на всю тяжесть положения, женщина не могла не восхищаться своими спутниками, их выносливости и оптимизму. Графиня осознавала, что только из-за этих мужчин ещё держится и заставляет саму себя идти вперед. Если бы рядом не было Гачека и Карела, то она бы легла на дорогу и больше не встала – у Стефании не было никакого желания бороться со злой судьбой!
Дон Мигель, прикрываясь от злого ветра воротником мехового плаща, с изумлением наблюдал за этой троицей.
Он не мог понять, откуда они черпают силы? Сердит де ла Верда был чрезмерно. В поведении двух чехов было нечто такое, что било по нему, как оскорбительная пощечина, да и кровавые маленькие следы на снегу до предела испортили настроение.
Странно, этого ведь он и добивался, но радости от того, что Стефания изнемогает, почему-то не испытывал, и потому страшно злился! В конце концов, что же это происходит?! Она изменяла, прелюбодействовала, упорствовала во грехе, и он же жалеет блудницу? Нет, это недостойное мужчины чувство не делает ему чести! Не в силах больше выдерживать двойственности – граф рванул коня вперед, и, оставив с паломниками часть отряда, поскакал к видневшемуся вдалеке постоялому двору.
Едва всадник удалился, Гачек подхватил обессилившую женщину на руки, а Збирайда следом потащил три наполовину истаявших свечи, потом они поменялись, и только перед самым постоялым двором вновь поставили графиню на ноги.
Невменяемая от боли и усталости Стефка, едва переступив порог, упала без сознания от слабости, охватившей её в тепле комнаты. Дон Мигель предупредил хозяев, что к ним приближается группа кающихся, но все равно был неприятно удивлен сочувствующими возгласами прислуги и прочего толпившегося на постоялом дворе люда. Граф опять почувствовал себя чудовищем и от этого впал в ярость:
– Не хватит ли этого балагана?– зашел он в комнату жены, где окоченевший Гачек ещё нашел в себе силы перевязать страшно разбитые и изрезанные ноги женщины – Наказана только донна, поэтому и страдать должна в одиночку!
Греющийся у камина Карел спросил со всей прямотой выведенного из себя человека:
– Вам необходимо, чтобы моя сестра умерла?
– Да,– вместо него ответил на вопрос Гачек,– король нашел ему богатую, юную и красивую невесту.
– Тогда не мучайте Стефанию, убейте! Мы выйдем и не будем вам мешать!
Граф в бессильном гневе смотрел на земляков жены. Убить находящуюся без сознания женщину? За кого они его принимают?
Он почти ненавидел их, но было не время и не место для выяснения отношений с этими упрямцами.
Дон Мигель долго лежал без сна, думая, что же ему делать? Приказать своим людям прогнать настырных чехов? Так они все равно будут плестись следом за отрядом, дорога-то общая! Да и Гачек! За эти годы он привык к нему, как к родному брату, знал, насколько тот честен и надежен, трудолюбив и обязателен. Но видимо, когда дело касалось блудницы Стефании, Славеку изменяло чувство меры. Карел же, по сути дела, имел полное право вести себя подобным образом. В ту эпоху, когда за обесчещенную невесту объявляли кровную месть всей семье, брат был в ответе за сестру. Иное дело, что сестра она ему была только через крестившего её отца. Но каждый из нас имеет свои представления о чести и действует сообразно им. Поэтому, как не злился на дворян дон Мигель, все-таки, в глубине души не мог их безоговорочно осуждать. Наверное, он плохо объяснил им суть происходящего, а когда чехи осознают, то оставят презренную прелюбодейку на произвол судьбы!
Если бы де ла Верда знал, что сейчас происходит в соседней комнате!
А Збирайде то же не дали уснуть, только не размышления, а тайком пробравшийся к нему посетитель. Карел сразу же узнал в нем странного Вальтера фон Валленберга.
– Он приговорил мадам Стефанию к мучительной смерти?– тот сразу же взял быка за рога. – Зачем? Почему бы не отправить графиню, в какой-нибудь монастырь со строгим уставом и не начать процедуру развода?
Збирайда был страшно вымотан, но он понимал, что отец двоих детей сестры не может не волноваться о судьбе их матери, поэтому честно рассказал всю подоплеку происходящего.
– Так,– протянул внимательно слушающий собеседник,– так вот, значит, в чем дело! Согласен, дю Валли стоят того, чтобы ради их золота казнить свою неверную жену! Графу нужно мертвое тело супруги, так давайте мы ему дадим желаемое.
– Вы о чем?
Но фон Валленберг уже достал из-за пазухи какой-то флакон.
– Капните десять капель ей в еду, и через час она упадет посереди дороги без признаков жизни. Граф велит её похоронить, а мы потом откапаем женщину и приведем в чувство.
Карел задумался. Это был неплохой выход, но...., было несколько но!
– А вдруг дон Мигель её прикажет заколотить в гроб и отправит в фамильный склеп в Испанию? Представьте, что будет с женщиной, когда она очнется? И если даже испанцы и услышат её стуки, то настолько перепугаются, что не задумываясь сожгут вместе с гробом!
– Но она уже утомлена сверх всякой меры, ноги – кровавое месиво, что с ней будет завтра? – заволновался Вальтер. – Женщина, действительно, упадет, а граф запретит к ней кому-нибудь подойти, пока она окончательно не замерзнет.
– Я этого не допущу!– успокоил его Збирайда, тяжело вздохнув,– но завтра ей предстоит около часа, пока идет служба, каяться на паперти. Вот этого я боюсь! Она останется без движения, и это может стать концом!
– Дайте ей вот это,– фон Валленберг достал из своих тайников следующий флакон,– и донна Стефания в течение пары часов не почувствует ни холода, ни боли!
– Это что, хитрое зелье?
– Да, – признался Вальтер,– но ведь другого выхода из положения нет! Я со своими людьми постоянно буду неподалеку, и вечером вновь проберусь к вам и, сообща, мы ещё что-нибудь придумаем! А священник назавтра заболеет, и месса закончится очень быстро.
Второй день пути для Стефки прошел гораздо тяжелее, чем первый. Ноги так распухли и саднили, что каждый шаг давался с огромным трудом. Боль в горящих, как в огне ступнях даже позволила на время забыть о холоде. Но тот все-таки настиг её и стал неимоверно терзать, когда она опустилась коленями на промерзлые камни церковной паперти. Брат и Гачек стояли рядом и охрипшими голосами гнусавили псалмы, и, поглядев на её посиневшее лицо, первый протянул ей какую-то баклажку, вытащив из-за ворота своей рубахи.
– Быстро выпей,– распорядился он по-чешски, и Стефка, покорно глотнув, почувствовала, как неизвестно откуда появляются силы и отступает тошнотворная боль.
За всеми этими манипуляциями пристально наблюдал дон Мигель, но вмешиваться не стал.
И вновь путь, и вновь холод и лед, но как-то закончился и этот день. Стефу опять раздели, вымыли ноги, наложили на них мазь, и она блаженно уснула под теплым одеялом. Зато всем остальным было не до сна.
– Что вы ей дали?– налетел граф на Збирайду. – Кто вам позволил?
– С каких это пор путник и глоток воды не может испить в дороге?– неприязненно глянул на него тот.
– Ей что же, было настолько жарко, что захотелось пить?– язвительно поинтересовался дон Мигель.
– Да, у женщины жар, она медленно погибает, но разве не это – ваша основная цель? Так радуйтесь, что моя сестра вскоре умрет!– взвился Карел. – Давайте лишим её, вдобавок, и еды, и воды, чтобы она быстрее освободила свое место! А то вам, наверное, холодно и скучно плестись следом за паломниками!
Граф сталкивался в своей жизни со всяким. Его и ненавидели, и проклинали, и все кары призывали на голову, но он привык не обращать на эти речи никакого внимания, а вот сейчас вышел из себя, и решил все-таки объяснить этим двум узколобым славянам, что они тупо не понимают смысла происходящего.
– Моя цель заключается не в том, чтобы убить графиню,– сдержанно пояснил он,– а в том, чтобы заставить раскаяться в своем поступке! Она ведь совершала смертный грех, прелюбодействовала! А вы, встав с ней рядом, как бы потворствуете в её падении, поддерживаете в скверне и распутстве. Стефания должна прочувствовать всю тяжесть греха и неотвратимость наказания за него. Погибая таким тяжким образом в молитве и покаянии, она очистит страданием душу, и Господь на том свете к ней будет милостив! Я все делаю для её же блага, а вы сводите мои усилия на нет, два упрямых осла!
– Мы тоже не безгрешны,– насмешливо хмыкнул Карел,– нам также не мешает очиститься духовно и помолиться, а гонять монахинь из Трира в Реймс и обратно из-за каждого грешника в отдельности – это непозволительная роскошь!
– Скажите, мессир,– подчеркнуто почтительно обратился к нему и другой упрямец,– а если донна Стефания все-таки останется жива, то вы вернете её в свою постель, все ей простите? Выбросите из головы Бланку дю Валль, и заживете со своей женой душа в душу?
– А почему я должен держать в голове эту девицу, если Господь после такого испытания оставит мою жену живой? – не понял их сарказма дон Мигель. – Разумеется, я её прощу!
Земляки переглянулись, с трудно передаваемым выражением лиц, и вновь уставились на графа.
– А как, по-вашему, донна вас простит? – елейно спросил Гачек.
Это уже было чересчур!
– А чем я перед ней виноват, чтобы нуждаться в её прощении? – гневно осведомился дон Мигель.
И его оппоненты не нашлись, что сказать. Странно, но почему-то де ла Верда не ощутил в этом молчании своей победы. Наоборот, разговор оставил у него весьма неприятный осадок.
А на следующий день пришла весна! Светило яркое солнце, лед растаял и дорога превратилась в месиво, по которому с руганью пробирались всадники, зато паломники пошли быстрее. В отличие от лошадей, они легко выдирали ноги из чавкающей грязи. Вальтер тайком через Збирайду лечил ноги Стефании мазями собственного изобретения, поэтому страшные раны быстро зарубцевались и уже не приносили прежней боли. Как не парадоксально, но Стефания начинала привыкать к той жуткой ситуации, в которую попала. В конце концов, на этой дороге она была хотя бы не одна!
МОНАСТЫРЬ св. КЛАРЫ.
Жизнь в монастыре скучна, монотонна и однообразна. Молитвы, занятия, посты и послушания отнюдь не развлекали девушек, отданных на воспитание монахиням, и только ожидание счастливого будущего, когда за ними приедут родители с радостными новостями о предстоящей свадьбе, чуть-чуть оживляло их унылые будни.
Все воспитанницы спали в одном дортуаре, на отгороженных простынями друг от друга кроватях. Но в этом году для одной из них, а именно для Бланки дю Валль, все волшебным образом изменилось. Сначала, правда, пришла жуткая весть о смерти родителей, братьев и маленькой сестры, но умные монахини тут же смекнули, какая выгода сама шла к ним в руки, если удастся уговорить наследницу постричься в монахини! И сестры стали с ней предельно ласковы, всячески соблазняя прелестями монашеской жизни.
– Мужчины грубы, эгоистичны, заставляют своих жен делать всякие мерзости, а когда они отказываются, насмерть избивают бедняжек,– твердила сестра Бабетта – тучная низенькая старушка,– всячески третируют и оскорбляют их!
– Но отец никогда не бил маму!– попробовала робко возразить Бланка.
– О, несчастные женщины скрывают свои слезы,– убежденно прошамкала та,– зато у нас в монастыре благодать, любовь, тишина, покой!
Вряд ли тишиной и покоем можно соблазнить юную деву! Это как раз та жизнь, какую не желает прожить, мечтающая о любви и рыцарях резвушка. Но старые монахини давно уже забыли, как сладко волнуют кровь запахи весны, доносящиеся из монастырского сада.
– На кладбище то же тишина и покой,– после, когда они остались одни, заявила Бланке её подруга Мадлен,– а мужчины вовсе не звери и не чудовища! Глупости все это!
Послушницы обе были сиротами. И Мадлен так же монахини постоянно предлагали принять постриг. Хотя, конечно, у дочери простого рыцаря было далеко не такое приданое, как у дочери графа.
Между тем, Бланке неожиданно выделили отдельную келью.
– Привыкай, моя дорогая,– нежно поцеловала её мать-аббатиса,– к нашей жизни. Стены кельи можно украсить дорогими тебе вещами– ведь это твой дом. А когда ты вырастешь, то заменишь меня и сама станешь аббатисой. Хочешь?
Разумеется, Бланка хотела стать аббатисой. Как это здорово, всеми командовать и распоряжаться! Келья была просторная и светлая, и подружки даже попрыгали от радости, взявшись за руки, при виде такой красоты.
– Может, быть монахиней не так уж и плохо,– призадумалась тогда Бланка,– дома я все равно подчинялась бы мужу, и как знать, стала бы счастливой или нет? Здесь же все меня любят!
– Но мужчины, говорят, тоже любят женщин,– возразила Мадлен,– говорят, что это самое лучшее, что есть на свете!
– А ты откуда знаешь?
– Слышала,– уклончиво ответила подруга,– мне рассказывали об этом!
Девушки отстояли вечернюю мессу в задумчивости, а наутро к аббатисе примчался королевский гонец и поставил в известность, что для Бланки дю Валль король нашел жениха. И хотя ещё ничего окончательно не решено, он все-таки ставит достопочтимую мать-настоятельницу в известность, что предполагаемый супруг – гранд старинного каталонского рода граф Мигель де ла Верда. Жених вдовец, ему под сорок, но он здоров и полон сил, поэтому юная сирота не будет обделена в браке лаской, любовью и вниманием, а уж тем более, многочисленным потомством.
– Я знакома с графом де ла Верда,– постно поджала губы аббатиса,– это преданный нашей матери-церкви человек. Иметь такого в мужьях – великая честь!
Но голос настоятельницы прозвучал уныло – попробуй воспротивиться решению короля! Деньги и богатые земли теперь уплывали из казны монастыря в руки человека и без того состоятельного и могущественного. И где же справедливость?! Аббатиса уже строила планы возведения новой стены вокруг монастыря, строительства мыловарни и приюта для бездомных, и вот теперь все надежды обернулись прахом!
Сама же Бланка была скорее напугана, чем обрадована. Сорок лет! Это так много! Жених ей годился в деды.
– Пусть хоть такой, чем, вообще, никакого,– зато твердо заявила вездесущая Мадлен,– старик быстро отправится к праотцам, а ты останешься молодой и веселой вдовой с деньгами! Вот тогда и выберешь себе, какого пожелаешь красавца в мужья!
– Это грех!– призадумалась растерянная Бланка.
– Ясное дело, что грех, ну так что ж?! Вот состаримся, тогда и будем каяться, молиться и просить прощения! Что ещё делать никчемным старухам?
Прошло несколько дней.
За стенами монастыря уже вовсю бушевала весна, и ветер доносил даже до самых укромных келий её будоражащие кровь запахи. Бланка лежала без сна в темноте кельи, когда пришел он.
Чья-то рука нежно провела по скрытой глухой сорочкой груди. Девушка так испугалась, что мгновенно от ужаса онемела, не в силах выдавить из горла даже хрип, и только сердце настолько сильно билось, что чуть не выскочило из груди. Между тем этот кто-то вдруг крепко обнял её и завладел губами. Первый в жизни поцелуй потряс Бланку до глубины души – он был такой странный, такой волнующий! Стало сразу и страшно, и жарко, и томительно одновременно.
– Кто ты?– наконец прохрипела в волнении она.
– Сон, просто сон о твоем женихе – доне Мигеле!– тяжелое дыхание неизвестного так обожгло ухо, что екнуло холодком где-то внизу живота.
– Я же чувствую тебя, значит, не сплю!
Но разум не слушался хозяйку, реагируя только на те ощущения, которые ей дарили властные руки, ласково скользящие по зажигающимся веселыми жгучими огоньками телу.
– Завтра ты проснешься и даже не вспомнишь обо мне, как не вспоминают о ветерке, обдувшем лицо на прогулке!
Его рука скользнула в святые святых её тела, и Бланка ахнула от стыда и растерянности. Но смятенное тело уже придавила горячая тяжесть мужчины...
– Кто ты?
– Твой жених, любовь моя! А теперь и вовсе муж!
И незнакомец исчез, оставив растерянную возлюбленную на испачканной кровью постели. Потрясенная Бланка не спала всю ночь, а утром помчалась к верной подруге.
– Ой,– воскликнула та, округлив глаза,– это действительно так сладко, как говорят?
– Больно,– неловко поежилась девушка, но желая быть объективной, все-таки добавила, – не знаю, как сказать..., но в этом что-то есть!
– Что?
– Как-то необычно горячо! Мне трудно объяснить...
– Он не сказал, когда опять придет?
– Нет,– озадаченно покачала головой Бланка,– все случилось так неожиданно, и мне страшно даже возвратиться в келью, как будто он до сих пор там!
– Хочешь, я побуду с тобой в эту ночь! – предложила верная подруга,– при мне дон Мигель не осмелится делать с тобой такие вещи!
Но тот осмелился. Мало того, обнаружив, что Бланка в келье не одна, грубо и властно уложил её товарку на лопатки, и проделал в ней тоже, что и с предполагаемой невестой.
Шокированная Бланка сначала оторопела, но услышав болезненный вскрик извивающейся под насильником подруги, громко закричала:
– Сатана! Сатана! Помогите!
Но пока в их келью сбежались одевающиеся на ходу всполошенные монахини, мужчина словно растворился среди стен обители.
Сквозь толпу в ужасе воющих подопечных протолкалась всполошившаяся мать-аббатиса.
– Что случилось?
Но и так было ясно, что произошло нечто страшное и непонятное. Трясущаяся в ознобе Мадлен пыталась спрятать ладонями кровавое пятно на рубахе, красноречиво расположенное в таком месте, что целомудренные сестры стыдливо потупились.
– Как ты здесь оказалась? – возмутилась настоятельница. – Что это с тобой?
Но перепуганные девушки только рыдали и тряслись.
У аббатисы предчувствием больших неприятностей сжалось сердце.
– Идите,– спровадила она монахинь по своим местам,– оставьте нас одних!
Ей понадобилось немало усилий, чтобы добиться от девушек признания в том, что произошло. И когда настоятельница все-таки добилась правды, то схватилась за сердце. Такого скандала в её обители не было со дня основания. Как ни была она религиозна, все равно не поверила в то, что в келье безобразничал сам сатана, впрочем, вторая версия Бланки так же не вызвала энтузиазма.
– Дон Мигель де ла Верда, – недоверчиво осведомилась она,– но..., зачем?
Девушки только зашмыгали носами в ответ, да и что они могли сказать, глупые обесчещенные овечки?
Аббатиса немного подумала.
– Может, все ещё обойдется? – со слабой надеждой пробормотала она себе под нос, и грозно приказала воспитанницам. – Молчите и никому ни слова о произошедшем!
Увы, молчание помогло мало. Что-то случилось со здоровьем Бланки. Её тошнило по утрам от любой пищи, кружилась голова, и она свалилась в обморок во время длительной праздничной обедни.
Может, на недомогания Мадлен и внимания бы не обратили, но нездоровье Бланки переполошило весь монастырь.
– Что с тобой, дочь моя? – испугалась аббатиса, вглядевшись в зеленое от дурноты лицо любимой воспитанницы, и быстро созвала консилиум из сведущих в медицине сестер.
Те долго думали и гадали, пока одна из них мать Сюзанна, ещё не старая женщина с нервным смешком не заметила:
– Если бы это не звучало так невероятно, то я бы решила, что девушка согрешила с мужчиной! Похоже на беременность!
Всё, откладывать выяснение отношений с богохульником графом, стало невозможным.
Аббатиса сначала написала письмо его величеству, а после и сама собралась в Париж. Нужно было попытаться спасти доброе имя хотя бы одной послушницы, да и распутник де ла Верда должен был позаботиться о второй, пострадавшей от него девушке.
ПРОЩЕНИЕ.
Пока неизвестный галантно проказничал в монастыре св. Клары, гораздо севернее, где ещё стояли ледяные лужи на дорогах и снег лежал на полях, по направлению к Реймсу медленно двигалась странная процессия.
Ко всему привыкшие, но уже охрипшие и измотанные бездорожьем и усталостью монахини едва гнусили псалмы. Двое худющих мужчин с отросшими бородами и волосами, и в рубахах, болтающихся на костлявых плечах, шли бодро. Они тащили толстые свечи с таким озлобленным остервенением, словно это были палицы, которыми им предстояло вскоре сражаться. И это необычное шествие возглавляла настолько изможденная женщина, что от неё, казалось, остались одни темно-синие огромные глаза. Но все они двигались довольно быстро, кто во что горазд бормоча зачастую разные псалмы, и с неожиданным энтузиазмом посматривали на окружающий мир.
После страшного холода начала пути, паломникам теперешние невзгоды представлялись сущей безделицей. Подумаешь, слякоть, разбитая дорога и надсаженное горло, главное, что солнышко светило так ярко, что было иногда даже жарко.
Немного в стороне, позади кающихся, брезгливо переставлял копыта по непролазной грязи конь де ла Верды. Сам же граф с обреченной покорностью судьбе уже осознал, что суд Божий свершился и, увы, не в его пользу! Эта худая, как щепка женщина, с ороговевшими мозолями на разбитых ногах, с обветренной и полопавшейся кожей, со спутанным колтуном непонятного цвета волос, вскоре займет место его супруги.
Видимо, там наверху решили сурово наказать его за какие-то грехи, и он теперь навек связан с этой неприятнейший особой. Мало того, что Стефания была блудницей, но за время крестного хода по церквям и монастырям стала похожа на жуткое пугало, полностью лишившись своей уникальной красоты. Зато прелюбодейка ни разу даже не чихнула за время пути! Что и говорить, прекрасный способ избавиться от изменщицы посоветовал ему епископ! В результате этого испытания она обрела железное здоровье. А в ноги скоро можно будет безболезненно забивать подковы!
Но дон Мигель все-таки не терял надежды, отправив эстафету Людовику, в которой пояснял, что личные дела его несколько запутанны и он нижайше просит отсрочить их встречу. Кто знает, как ещё могут повернуться события? А вдруг Стефания упадет от простой усталости и недоедания? Дону Мигелю играло на руку, что шел великий пост, и жена была лишена нормального питания. Сон далеко не восстанавливал её сил, и она страшно исхудала. Вместе с упрямой супругой таяли прямо на глазах и её два упрямых земляка. Но в отличие от графа тех согревала мысль, что до Реймса оставалось не больше двух недель пути.
Начало апреля и Пасху паломничество встретило в монастыре в герцогстве Бар – оставалось несколько миль до границ Франции. А там и до Реймса рукой подать!
Если в начале пути их отряд мучил холод, то теперь стала доставать жара. Весеннее яркое солнце быстро обожгло кожу графини, та стала багровой и тут же полопалась. Теперь уже взволнованный Гачек мазал её на привалах другой мазью, умоляя дона Мигеля разрешить жене обрезать длинные волосы.
Но тот находил горькое злорадство в лицезрении того пугала, в которое превратилась его красотка – супруга, и не желал ни в чем идти ей навстречу. Чем страшнее становилась Стефания, тем ему приятнее было на неё смотреть.
– Пусть все остается, как есть!
– Если у донны появятся вши от всей этой грязи,– раздраженно вспылил Гачек,– то пострадаем все! И даже графское звание вшей не смутит, они прыгнут и на вас! И как знать, какие болезни начнутся в отряде! Так и до чумы недалеко!
– Наличие длинных волос говорит каждому встречному, что перед ним знатная дама,– не согласился отрезать локоны граф,– но если опасность грозит не только этой блуднице, но и ни в чем неповинным людям, то разрешаю волосы мыть и вычесывать.
Стефка от радости чуть разума не лишилась, услышав об этом. Купаться ей строго настрого запрещали, только разрешали промывать раны на ногах.
