Текст книги "Славянорусские древности в «Слове о полке Игореве» и «небесное» государство Платона"

Автор книги: Леонид Гурченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Обряд поклонения богам. «Удачная торговля русов зависела от расположения богов». «Во время прибытия их судов к якорному месту, – говорит ИбнФадлан, – каждый из них выходит, имея с собою хлеб, мясо, молоко, лук и горячий напиток («горячие» – сильные, крепкие хмельные напитки; на Руси к «горячим напиткам» относились ставленые и вареные меды, крепость их была во много раз больше, чем крепость виноградного вина. – Л. Г.), (каждый) подходит к высокому вставленному столбу, имеющему лицо, похожее на человеческое, а кругом его малые изображения, позади этих изображений вставлены в землю высокие столбы» (идолы). (То есть идолы торчали из земли в порядке обратной перспективы: в первом ряду – самые маленькие, во втором – повыше, в третьем – более высокие, – метод, как известно, применявшийся в иконописи. – Л. Г.).

(Рус) «подходит к большому изображению, простирается пред ним и говорит: «О господине! (исконнославянское «господь» [179] ; скандинавское drottinn «господин» в значении «бог, господь» не употреблялось, применялось словосочетание goр drottin «господь бог»; ссылка А. П. Непокупного на Е. А. Мельникову для случая drottinn «бог, господь» ошибочна [180] ), о господине! я пришел издалека, со мной девушек – столько и столькото голов, соболей столько и столькото шкур», – пока не упоминает все, что он привез с собой из своего товара. Затем говорит: «Этот подарок принес я тебе», – и оставляет принесенное им перед столбом, говоря: (далее молитва об удачной продаже своего товара). При затруднительной продаже рус трижды возвращается к идолу с другими подарками, а если желаемое не осуществляется, то он приносит одному из тех малых изображений подарок и просит его о ходатайстве, говоря: «Эти суть жены господина нашего и его дочери», и он не пропускает ни одного изображения, которого не просил бы и не молил бы о ходатайстве и не кланялся бы ему униженно» [181] . По словам Гельмольда, среди многообразных божеств балтийские славяне признают и единого бога, господствующего над другими в небесах, и что божества от его крови происходят, и каждый из них тем важнее, чем ближе он стоит к этому виду богов. Наличие в русском святилище определенного числа женских идолов, «жен и дочерей» бога, говорит больше о славянском происхождении русов, чем другие факты ИбнФадлана. В «Слове Христолюбца» по списку XIV в. читаем следующее: «веруют в Перуна, и в Хорса, и в Мокошь, и в Сима, и ве Рьгла (Семаргла. – Л. Г.), и в Вилы, их же числом тридевять сестрениц… и мнят богинями, и та покладывахуть им теребы, и куры им режуть». В «Слове св. Григория Богослова» такое же число Берегинь: «тем же богом требу кладут и творят и словенский язык… и Берегыням, их же нарицают тридевять сестериниць» [182] . Усиленное почитание и славление богов требовало большого количества святилищ, которые, как мы знаем, огораживались, что напрямую выводит на архаичное скандинавское garрr «огороженное место, усадьба, двор» в скандинавских источниках, упоминающих Древнюю Русь под именем Гардарики [183] . Но это не «страна городов», в соответствии с общепринятым мнением, а, скорее всего, «страна святилищ». И если принять во внимание, что после крещения Руси на месте языческих святилищ строились церкви, то имя Гардарики можно перевести на современный литературный язык – «страна церквей».

Погребальный обычай. В этом обычае русов, сохраненном ИбнФадланом, славянорусскую выгоду представляют пять частей: добровольное согласие одной из жен покойного умереть вместе с ним; закалывание избранницы ножом; сожжение и захоронение вместе с мужем; мясо зарезанных петухов и кур среди других ритуальных предметов, разбросанных вокруг покойника; надмогильная надпись на столбе «из белого тополя (символ женской тоски. – Л. Г.) с именем умершего мужа и именем царя русов» [184] . Чтобы показать заявленный интерес, осталось втянуть в наши рассуждения примеры, похожие на обычаи русов и сказать нечто о самой надписи. Так, Геродот о племенах в северных областях Фракии: «У племен же, обитающих севернее крестонеев, существует вот какой обычай».

И вот какое содержание передает Геродот. Когда ктонибудь умирает, его жены начинают спор: какую из них покойник любил больше всех. Разрешив спор, ближайшие родственники закалывают избранницу на могиле и предают земле вместе с супругом. «Остальные же жены сильно горюют, [что выбор пал не на них]: ведь это для них величайший позор» (Herod. V, 5). Основывать сходство фракийских и славянских обычаев можно, полагаясь на свидетельства византийских писателей, так как некоторые из них имя фракийского племени «геты» считали синонимом имени «славяне». Убедительные суждения содержатся в «Истории» Феофилакта Симокатты (VII в.). «А геты, или, что то же самое, полчища славян причинили большой вред области Фракии»; «ромеи, приблизившись к гетам – таково древнее имя этих варваров (славян) – не решились сойтись с ними в рукопашную…» [185] . Более того, любой антинорманист может «рассмеяться под нос» (Екатерина II) норманисту после слов крестителя Германии Бонифация, сказанных им еще в VIII веке о погребальном обычае южнобалтийских славян: «По смерти мужа жена отказывается от жизни и почтенною женщиною слывет между ними та, которая предает себя смерти, чтобы сгореть на костре с мужем» [186] .

Славянорусский обычай приносить в жертву петухов и кур показан нами в памятнике «Слово Христолюбца». А вот имя царя русов в надмогильной надписи нам не досталось – ИбнФадлан не записал его, как и само имя покойника. Остаются домыслы и гадания – зачем родственники умершего написали имя своего «царя»? И все же, несмотря на это, попробуем предложить свою версию. В надписи с именем «царя» русов заключено древнеславянское религиозное представление о великом князе или царе как воплощении главного бога: имя богацаря приобретает значение имени самого бога. Ср. в договоре Олега слова: «ко княземъ нашим свтлым рускым» с именем главного бога прибалтийских славян Святовит / Свентовит. Сходное явление известно у персов, как это показано у Эсхила: «… боги глубин! / Выпустите нб свет / Гордую тень богацаря… Баал (бог)… царь незлобивый, / Дарийотец, явись!» (Персы, 658).

Выводы. При обосновании наших утверждений о прошлом мы, естественным образом, полагались на реальность, которая доступна лишь отрывочно благодаря памятникам письменности, а также на выводы лингвистов как на косвенные свидетельства. Общие выводы нашего исследования можно резюмировать так:

1) Смысловая сторона языка слов славян проявляется как сакральное отношение смысла слов, например, слово / слава; свят / свет. Средством выражения смысла слов свят / свет – творческого светового потока, связанного со словом и славой, выступает славянское слово «рус» в качестве интерпретации понятия рускыи = светлыи, «имеющего свой собственный свет», что отразилось в имени главного божества прибалтийских славян Святовит / Свентовит, и в сильном отклике «Рос» («Рус»), изданного варягамирусью после принятия качественного прорицания – «О царь!» Ср. «Белый царь» по отношению к русскому царю: светлый, благородный («божественный») [187] .

2) Гипотетическая связь этнонимов карпы и русины, а также между словами русак и камень, идущий на жернова, дает основание считать, что существует связь между словами рус и камень (гора, скала). Такое основание обнаружено в выводах лингвистов: «ведическое rv– «поднятый, высокий»; авестийское rљva (то же)»; русское (через представление об огне, вообще небесном свете) гора – гореть – горй; финское ruotsi (заимствованное из славянского русь?) от гипотетического скандинавского *roрs – на самом деле «страна скал», употреблявшееся финнами по отношению к Швеции.

3) В семантическое поле кроме слов рус – слово / слава – свят / свет – гора (камень, скала) /гореть / горй, объединенных смысловыми связями, включена общеславянская основа *ru– / *ry– «плыть, течь», из которой выводится русло. Другим основанием для включения «водного потока» в это семантическое поле послужил средневековый баварский гидроним – название реки «Русская Мюль», получившей также название «Шумная Мюль» в результате народной этимологии слова «Русская». Еще одним основанием для включения может служить лингвистический вывод по поводу употребления в средневековой Швеции значения слова rрer (родственного славянскому «рус») как «пролив между островами, защищенное место для плавания».

Следовательно, понятие «русь» является органической частью славянского народа.

XII. «НЕМЦЫ»

Латиноязычное название teutoni и германское прилагательное deutsch («народный») обозначают «народ». Но в славянских языках обнаруживается изменение этого смысла на противоположный: tћd – «чужой». Почему так? По мнению А. Мейе, «нетрудно понять, почему прилагательное, производное от заимствованного слова со значением “народ”, значит именно “чужой”; для славян германские народы были прежде всего и главным образом «чужим народом»; nмmьcь, то есть “немой”, – “варвар” – это прежде всего германец» [188] .

Праславянское *tjudjь «чужой» обычно считают заимствованием из готского Юiuda «народ» [189] , что соответствует латиноязычному teutoni и германскому deutsch. Предполагают также родство с литовским tautа, латышским tаuta, древнепрусским tauto, ирландским tath «народ». Нмьць «человек, говорящий неясно, непонятно»; нмьчинъ – «немец, любой иностранец». Праславянское *nмmьcь «чужестранец» образовано от nмmъ «немой», диалектное «заикающийся», древнерусское, старославянское Nмъ. Диссимилировано из *mмmъ «заикающийся» [190] .

В своих суждениях о значении «чужой» = «не свой» О. Н. Трубачев приходит к выводу, что «вторичные конкретные манифестации фундаментального значения «чужой» = «не свой», выражающего отрицательное самосознание человеческого рода – это «враг», «чужестранец», «гость», «дикарь» [191] . Особенно отчетливо в этом случае намечен тип связи «чужой» – «враг». Следует, кстати, отметить проблему гостеприимства и враждебности, существующую только в латинском: hospes «гость», hostis «национальный враг», при том, что в родственных словах – славянском «гость», готском gasts, немецком Gast «гость» нет понятия враждебности. По утверждению Мейе, как это было показано выше, изменение в славянском смысла заимствованного слова «народ» на противоположный: «чужой» – произошло в результате сближения понятий «немой», «варвар», «германец». Однако в такого рода критериях в слове «немец» отсутствует смысл «враг», хотя в слове «чужой» он есть. Поэтому представляется всетаки отчасти неудовлетворительной внутренняя правдоподобность такого объяснения. Спрашивается, каким тогда должно быть «внутренне правдоподобное объяснение»? Дело в том, что слово «немец», возможно, является также производным от неславянского корня, как и слово «чужой».

В поисках ответа я обратил внимание на латинское inimcus, ирландское nаma, английское enemy, итальянское nemico – «враг»; «неприятель». Ирландское nбma, существительное мужского рода «неприятель»; «враг»; употреблялось во все эпохи, начиная с 43 г., со времени владычества римлян в Британии; namae из латинсого inimcus «недруг»; «враг»; «противник» [192] . В современном английском слово «враг», «неприятель» представлено в форме enemy, существительное enemy заимствовано из старофранцузского enemi; ранее inimi из латинского inimcus (in – not «не» + amcus «друг, приятель») [193] .

В современном итальянском слово nemico объяснено в «Этимологическом словаре итальянского языка» К. Баттисти и Г. Алессио по следующей схеме: «XIII век; время, питавшее чувство враждебности в обществе; латинское inimcus (из in – отрицание, отказ – и amcus «друг, приятель»)» [194] . Таким образом, заимствование этого слова в итальянский из латинского произошло в более позднюю эпоху. Форма ирландского слова nбma объяснена Г. Льюисом и Х. Педерсеном в «Краткой сравнительной грамматике кельтских языков»: «Значительное количество латинских слов было заимствовано Британией в эпоху римского владычества, причем многие из них проникли в Ирландию… Долгие гласные в ирландском языке сократились во всех слогах, на которые не падало главное ударение… Как правило, в ирландском языке ударение падает на первый слог… Результатом действия ударения является сокращение или утрата неударных гласных, в том числе утрата начальных гласных в предударных слогах – слабых компонентов словосочетания» [195] . Таким образом, латинское inimcus = ирландское nаma, e [196] .

Славянское nмmьcь, повидимому, входит в рассмотренную группу слов, у которых был один и тот же источник, латинское inimcus. Необходимо отметить также изменение [k] в предпоследнем слоге латинского слова в свистящий звук [c] после гласного переднего ряда в славянском: inimcus – nмmьcь. И в данном случае важно, что в слове nмmьcь ударение падает на первый слог, поэтому появляется требование объяснить наличие общеславянской фонемы ять [м] после согласного n в слове nмmьcь при индоевропейском i в слове inimcus.

Чего, кстати, не требуется на славянской почве при общепринятом: *nмmьcь – образовано от nмmъ «немой». Причиной нефонетического изменения звукового облика латинского слова inimcus в славянском как nмmьcь могла быть аналогия, следствием которой явилось аналогическое выравнивание основы inimc– и нм. То есть совмещение славянской основы с заимствованной созвучной из латинского. Поэтому можно думать, что на славянской почве имело место сближение двух омонимичных основ. У латинской и славянской лексемы нет общих семантических признаков, если не брать в расчет оценочную окраску древнерусского нмъ (немой) – «чужой (народ), варвар», благодаря чему сохранился признак враждебности в этом слове.

Но возникает возражение о нарушении стандартности поведения в латинском inimcus корневого гласного i ( «a), сохраняющего краткость, тогда как в слове нмьць присутствует корневой «ять», указывающий на долготу корневого гласного в праславянском, – но это возражение может быть уравновешено наблюдениями из эволюции формирования русского языка. Первоначально краткий корневой гласный i в латинском слове inimcus мог перейти в праславянский в виде краткого е или и (ср. словацкое nemec, нижнелужицкое nimc. – Фасмер). Существенно то, что в «бытовой» традиции древненовгородского диалекта, «восходящего в части случаев к праславянской эпохе», происходило смешение некоторых гласных. Так, в берестяных грамотах наблюдается эффект смешения и /и (или /i): самъ нимъ «сам немой». В то же время Е (е или ь) (Зализняк А. А. Наблюдение над берестяными грамотами // История русского языка в древнейший период. М.: МГУ, 1984. С. 64; 71; 135, № 10 (XIV-XV). В силу этого обстоятельства значения корней nem/ nim в слове нмьць «недруг, враг, противник», и корня nмm в слове нмъ «немой, без языка, варвар», повидимому, довольно рано стали смешиваться, что привело к почти полному исчезновению значения «враг» в слове немец и оно получило первоначально ему несвойственное синонимическое значение «человек, говорящий неясно, непонятно, нмьчинъ «немец, любой иностранец».

Особенно помогает понять возможную причину смешения слов нем и немец свидетельство слова и значения нмъ («враждебный») в записи Лаврентьевской летописи под 1096 г.: «Югра же людье есть языкъ нмъ». Но здесь в качестве глаголасвязки употреблено слово «есть», и предложение переводится как: «Югра же – это люди, а язык их непонятен» [197] . А. А. Шахматов исправил по смыслу есть на суть с учетом текста в Радзивиловской, Ипатьевской и Хлебниковской летописях [198] . Этот факт имеет существенное значение в связи с тем, что смысл слова «суть» представляет собой внутреннее содержание чегонибудь в отличие от «есть», производного от «быть». Тем самым уясняется в определенной мере содержание всего предложения. Кроме того, древнерусские тексты нередко подчинены своей особой, внутренней логике, в особенности когда при словоупотреблении применена семантическая синонимия слов в одном предложении. Например, «люди» = «народ», «язык = «народ», «народ = «люди». Так что не всегда легко понять, как в примере с югрой, в каком случае слово «язык» употреблено со значением «народ», а когда оно обозначает «речь».

«[премудрость] и в кроузе морьстемь и вьсея земля и в всех людьх и языцех сътяжяна бых».

«Пророцьствова яко люди июдеистии от язык попираеми имоуть быти».

«Иже оучастить епи(с)кпью свою по земли тои. паче кде мног народ и людие и городи» [199] .

При рассмотрении летописного сообщения 1096 о югре следует учитывать входящую в него легенду об Александре Македонском, основанную на «Откровении Мефодия Патарского», в соответствии с которой Александр «сквернии языкы (народы)… загна их на полунощныя страны (на крайний север) в горы высокия». И по Божьему повелению сошлись горы и воздвиглись «врата медяна». Поэтому «си суть (оказались) людье заклепении Александром, Македоньскым цесаремь». О способе общения с этими «человекы нечистыя» через прорубленное ими в горе оконце сказано прямо: «и есть не разумети языку их, но кажуть на железо и помовають рукою, просяще железа». О югре не сказано с такой определенностью, что язык их непонятен.

Считается, что сообщение о югре впервые внесено в Летопись в 1096 г. в виде рассказа Гюряты Роговича о походе новгородцев во главе с его отроком в Печору для сбора дани, а затем к югре (современные ханты и манси) за Уральский хребет. Но это не так. Косвенные сведения, подтверждающие, что новгородцы задолго до 1096 г. пытались брать дань с югры, имеются в Новгородской первой летописи, свод 1448 г., под 1032 г. «В лето 6540 (1032). И тогда же Улеб (в Холмогорской летописи «Глеб») иде из Новагорода на Железныя врата, и опять (назад) мало их приде». С учетом отмеченных Летописью обстоятельств – новгородская дружина, Железные ворота, мало вернувшихся назад, – можно настаивать на соответствии «Железных врат» «вратам Медяным» из упомянутого летописного рассказа 1096 г., и что неудачный поход новгородцев был совершен с целью сбора дани с югры. Поэтому более поздняя запись Никоновской летописи под 1193 г. об уничтожении югрой дружины новгородцев, придает свой смыл и свою судьбу взаимоотношениям новгородцев и югры.

«В лето 6701 (1193-94). Того же лета идоша Новогородци ратию (войной) с воеводою Андреем (в составе ратников был священник) в Югру, взяша град и приидоша к другому граду; они же затворишася во граде, и стояша под градом пять недель. Югричи же выслаша к ним, сице глаголюще: «не губите нас, понеже сбираем серебро, и злато, и соболи и иная узорочия, хотяще дань даяти вам». – Далее в сообщение Летописи входит рассказ о том, как югричи хитростью заманивая в город новгородских воинов по нескольку десятков человек, уничтожили почти всех. Потом они вышли из города, «изсекоша их всех, и оставиша в живых осмьдесят человек» [200] , то есть «и опять мало их приде».

Таким образом, содержанием предложения «Югра же людие суть язык нем», является: «Югра же люди представляют собой народ враждебный», – это содержание становится очевидным фактом.

В качестве следующего факта, как очевидного свидетельства существования народа, носившего имя «враг», данное ему другим народом, следует выделить этноним чудь. Такой вывод о чуди содержится у М. Фасмера: «Чудь… Обычно предполагают первоначальное значение «германцы» и происхождение из готского Юiuda «народ». Но ср. также саам. норв. иutte, cuррe, саам. шв. иute, иude «преследователь, разбойник, название врага, притесняющего лопарей (в сказках)» [201] . Прилагательное «чужой» одного корня с «чудь». Постепенно имя «чудь», о которой упоминает «Повесть временных лет» в рассказе о призвании Рюрика, теряет свою конкретику, меняет имя «чудь» на «водь» [202] и в быту становится обозначением прибалтийскофинского и угрофинского населения на северовостоке России.

Несомненный также интерес для нашей темы представляет язык прибалтийского племени ятвягов, который был вытеснен литовским и латышским. Однако в 1978 г. в северной части Беловежской пущи был обнаружен рукописный польскоятвяжский словарик «Poganske gwary z Narewu» («Языческие говоры по Нареву»), опубликованный в 1984 г. З. Зинкявичусом. Отметим любопытное противопоставление двух народов – «готов» и «москалей»: guti «крестоносцы», drygi «москали» [203] .

Слово «готы» со значением «неприятель, враг» унаследовано прибалтами от более древнего состояния быта и культуры, когда готы были господствующим народомвойском в этих местах. Поэтому очередной враг, Тевтонский орден, крестоносцы, названы ключевым словом для понятия враждебности, точнее, символом врага – «готы». Замечательно, что в этом «словарике» представлено также соотношение «враги – друзья», в качестве друзей в нем выступают «москали» – drygi.

К числу культурноисторических фактов, работающих на тему «немец – враг», заманчиво было бы отнести определение «немець – сврака», содержащееся в чешской рукописи XII в., известной под названием «Части языкам», в которой речь идет о прозвищах народов. Так, например, «фряг (итальянец) есть лев», «алеман (бош) – орель», «немець – сврака» (сорока), «чехь – норець» и так далее [204] . Думается, что в собирательном прозвище «немец – сорока» смоделировано представление людей о сварливом и бранчливом человеке как сорока. Немцы объяснены с психологической точки зрения, со стороны характера, что предполагает отношения между немцами и славянами в быту, когда немцы стали господствующим народом среди части западных и югозападных славян. Возможно, в эту эпоху произошло переосмысление «немец – чужой, враг» на «немец – немой», но не подлинно немой, а с поведенческой стороны, по характеру как немой – сварливый и бранчливый, что привлекло внимание людей к символу сороки.

Первоначальным значением слова нмьць, по всей видимости, было, как и у латинского inimcus, «недруг, враг, противник», а не «говорящий неясно, непонятно»; «иностранец» ввиду того, что заимствованные из церковнославянского и «укрепившиеся в русском литературном и народном языке» слова ворог, враг, супостат имели другое терминологическое значение: первое – «нечистый, черт»; второе – «противник, дьявол». Но если нмьчинъ увязывать только с укрепившимся содержанием: «человек, говорящий неясно, непонятно»; «иностранец» и: «немец, любой иностранец», это неизбежно возвращает нас к обозначению у славян германских народов как чужого народа, о чем сказано выше у Мейе. Любопытно, что к этому обозначению возникают семантические параллели в греческом и латинском языках. Например, греческое б «без языка, немой» = «варвар» (враг) (Soph. Tr. 1060; 1096) [205] . Латинское barbarus «чужеземный, жестокий, свирепый» (враг) [206] . «Я здесь (в изгнании) варвар, ибо никто меня не понимает». Овидий [207] . Применена инверсия: на самом деле это Овидий среди варваровврагов. «Здесь я (в изгнании) отдан врагам, постоянным опасностям отдан… // Жала вражеских стрел пропитаны ядом гадючим» [208] . Писал он «на краю света», в «скифском» городе Томы на западном берегу Черного моря (нынешняя Констанца в Румынии), куда он был выслан из Рима в 8 г. н. э.

Формальная связь, существующая между рассматриваемыми латинским и славянским словами, может быть подкреплена историческими фактами о возможности заимствования из латинского в славянский. Например, сведениями о жителях Паннонии римского историка Веллея Патеркула (20/19 гг. до н. э. – 30 г. н. э.), автора одного сохранившегося произведения – «Римская история». Это единственный документ эпохи упадка римской историографии, конца республики – начала империи. И по сравнению с корифеями – Полибием, Саллюстием, Ливием, Тацитом – «современных исследователей исторической мысли древности мало интересует Веллей Патеркул». Как следствие – крайне незначительное количество ссылок на него. В 6 г. н. э. Веллей во главе контингента войск направился в Паннонию, где в то время вспыхнуло восстание далматов и паннонцев. Зимой 6/7 гг. он был начальником стационарного римского лагеря в Сисции, на Дунае [209] . Привлекают интерес также сведения византийского историка V в. Приска, побывавшего в 448 г в Паннонии в составе посольства к Аттиле.

Веллей Патеркул: «Взялась за оружие вся непривычная к благам мира, окрепшая Паннония, а также Далмация… Верховное командование было в руках двух Батонов и Пиннета (Batonibus. Ср. бат «дубинка»; связано с батог «палка, дубинка», «кнут». Славянское batъ «дубинка» является древним словом [210] ). Все паннонцы знали не только дисциплину, но и язык римлян (то есть не вульгарную латынь романизированных племен, а латынь римлян. – Л. Г.); многие были даже грамотны и знакомы с литературой. Итак, клянусь Геркулесом, никогда ни один народ не переходил так быстро от подготовки войны к самой войне, осуществляя задуманное» [211] (пер. А. И. Немировского).

Приск: «Ибо [скифы] (считается, что речь идет о славянах. – Л. Г.), будучи смешанными, сверх собственного варварского языка ревностно стремятся [овладеть языком] или гуннов, или готов, или даже авсониев (данное слово употребляется для указания на коренных носителей латинского языка. – Л. Г.), у кого из них сношения с римлянами» [212] .

Паннония – область в среднем течении Дуная, приблизительно совпадает с нынешней Венгрией, охватывала земли исторической Словении. Считается, что Паннония населена была по преимуществу кельтскими племенами. Но это мнение сложилось без учета византийской практики употребления названия для обозначения территорий на Среднем Дунае [213] . При этом не следует забывать, что поздняя литературная хронология, связанная со славянами (вторая половина VI в.) имеет чисто формальное этнографическое значение. Историческая сторона представлена краткими обобщенными сведениями. В настоящее время необходимо учитывать тезис Трубачева о ранних славянах в Паннонии и его же концепцию славянского исхода из среднедунайского пространства [214] .

Исходные соседские отношения славян с немцами – система активных разносторонних отношений, в то же время это «несносные» отношения, с прицелом на военные конфликты, враждебные, с постоянно действующей вековой линией связи между словами «немец» и «враг». «Чуженин, чужень, чужак… Захожие немцы, чужане, чужбинники» [215] . В качестве исторической реальности, в которой действовало самосознание и мировоззрение древнего славянина, когда еще сохранялось, видимо, древнее значение слова «немец» в смысле «враг», «неприятель», и германцев считали, как и во времена Цезаря, «несносными соседями» [216] , стоит привести сообщение переработанного текста Анналов королевства франков, «Так называемых анналов Эйнхарда» (после 814 года, но ранее начала 830х годов). «Есть такое племя славян в Германии, живущее на берегу Океана, которое на собственном языке зовется велетабами, на франкском же вильцами. Оно всегда враждебно франкам и своих соседей, которые были франкам или подвластными, или союзниками, обычно ненавистью преследовало и войной донимало и тревожило» [217] .

Сохранилось значительное число более поздних средневековых примеров, выдвигающих на первое место принцип «немец – враг». «Ходи Ярослав (Всеволодович), новгородцкий князь, ратию на немец за море и поплени всю землю, толико полона взя, яко не могоша отвести его всего, но изсекоша, а иных отпустиша» (1226 г.). «Тое же осени немци, пришед тайно в насадех, поимаша волости псковские. Князь же Домант гони по них и поби всех» (1270 г.) [218] . «… и победиша поганыхъ немець, а инехъ много их на мори в бусах погибоша» (1448 г.) [219] . В народном русском сознании вплоть до XX в. существовали две противоположные тенденции восприятия немцев. С одной стороны, «в представлениях русских о немцах сквозит добродушный юмор и наивное, как считает С. В. Оболенская, убеждение, что русский народ обладает якобы чемто, что выше и учености, и ловкости, и хитрости, и богатства немца» [220] . С другой – острая антинемецкая направленность народного сознания. Впечатляющий сюжет на тему этого «анти» приводит историк И. Н. Белобородова в своей работе «Этноним «немец» в России»: «На одной из лубочных картинок начала XIX в., изображающих ад, среди грешников, которые страдают за прелюбодеяние, стяжательство, чревоугодие и проч., самым большим мучениям подвергается человек, над которым написано: «За то, что немец» [221] .

Однако имеются основания считать, что вражда между славянскими и германскими племенами началась намного раньше VIII века, по крайней мере со II или III века, когда славяне пришли, как считает Л. Нидерле, в восточную Германию. Он относит этот период ко времени Маркоманской войны (166-180) при Марке Аврелии, войны германских и сарматских племен с Римом. При этом Нидерле использует косвенное свидетельство Юлия Капитолина: «Pulsae ab superoribus barbaris» («Vita Marci», 14) [222] . Юлий Капитолин объясняет, почему германские племена, а с ними сарматы – аланы и роксаланы – двинулись к границам Империи: «Вследствие насилия и избиения их находящимися выше северными варварами». – «Весьма вероятно, пишет Нидерле, что цитированное известие Юлия Капитолина о северных варварах, теснивших германские племена, касалось именно славян».

В виду этнической проблематики названия «немцы» иногда обращают внимание на неметов. Это германское племя в 51 г. до н. э. Цезарь упоминает в своих мемуарах среди германских племен, обитавших в среднем и верхнем течении Рейна (Ces. Bell. Gall., I, 51). Во II в. н. э. неметы обитали на левом берегу Рейна в его среднем течении. Римский историк Тацит в сочинении «Анналы» упоминает неметов в Верхней Германии, в верхнем течении Рейна, как союзников римлян, из которых была составлена когорта вспомогательных войск [223] . В очерке «Германия» он называет неметов «несомненно германским племенем», заселяющем берег Рейна [224] . В этом регионе германские племена граничили не со славянами, или точнее праславянами, а с кельтами. Поэтому столкновения происходили именно с кельтами, которые, по словам Тацита, «захватывали и меняли места обитания», после чего германцы, в свою очередь, изгоняли кельтов.

Крайне сомнительно, чтобы в этой части Германии славяне могли иметь дело с германцами и кельтами и перенять у последних название «немцы». А то, что общеславянское название германских племен «немцы» какимто образом закрепилось за племенем неметов и оказалось зафиксированным римлянами, как рассуждают некоторые, и принадлежит нашей истории, или наоборот, как считает А. И. Попов, «слова немой, немец происходят от названия кельтского, по другим данным – германского племени неметов, Nemetes» [225] , – думаю, что нам легко освободиться от этой заботы. Такие сближения ничего не решают без пересмотра объяснения Фасмера, основанного на осмыслении фонетических и географических данных: «С названием зап. – герм. неметов слав. nмmьcь не имеет ничего общего по фонетическим и географическим соображениям». В праславянском *nмmьcь c из k, а не из t, поэтому из него не могло получиться латинское Nemetes, как и славянское немцы из неметов. Правда, рядом с этим общеславянским словом имеется в венгерском слово nemet «немец». Однако источник венгерского слова принадлежит словарю славянского мира и было заимствовано в венгерский именно из славянского языка. Таково мнение большинства филологов и историков о связи между общеславянским и венгерским словом «немец», которую определил в своем выводе В. В. Мавродин следующим образом: «Из языка восточных славян они (венгры) заимствовали такие слова как воевода, борона, ясс, немет (немец)…» [226] .