Текст книги "Анафема в десятый круг (СИ)"

Автор книги: Леля Лепская

Глава 10. Нищий

«Я могy yдивляться и могy yдивлять.

Я могy yбиваться и могy yбивать.

Могy делать вид или видимость дела.

Могy стать опpеделенным или пpосто пpеделом.»

Дельфин ― Телефон

Раф

Тревога заполонила меня от её строгого, холодного тона. Я отошёл в сторону, к окну в холле. Она стояла возле моей чёртовой машины на парковке. Сегодня, что блин, международный день скелетов в шкафу? Как я чёрт возьми, собираюсь объяснить ей это? Прямо сейчас!

Не очень наблюдательные люди, по большей части, не замечают этого в целостном спектре. И отчего-то видят во мне циника. Вероятно я им был, вероятно нет. Но так или иначе, вопреки своей природы, я вынужден был быть простаком. Не таким, что «Иногда и сам в просак он попадался, как простак.» как Пушкин описал. Я никогда не был бесхитростным, простодушным и недалеким по уму человеком. Я просто был человеком всеми путями упрощающий свой мир, эдаким вынужденным минималистом. Человеком, стремящимся ограничить всякое начинание минимальными задачами. И даже не из чрезмерной осторожности, боязни риска, или отсутствия смелости. В трусости, меня едва ли можно упрекнуть. Просто если бы я шёл путём наибольшего сопротивления, я бы никогда не возымел власть над собой, и этот беспорядок прикончил бы во мне всякую человечность, так или иначе.

В каждом человеке живёт злой волк, чудовище. У меня он сожительствует с весьма странными и небезопасными наклонностями. Сейчас эта жестокая, беспринципная тварь, надёжно спрятана внутри меня. А пару лет назад, когда только всё это началось, и я по неосторожности попал к Гетману, ему было достаточно одного психологического теста, и взгляда в глаза чтобы увидеть этого монстра внутри меня. Он тогда глухо рассмеялся, сказав, чтобы я воздержался пока от тестов на уроках профориентации. На вопрос «почему», он ответил, что в международной системе классификации видов профессиональной деятельности, специальность «серийный убийца», не фигурирует. И я очень сомневаюсь, что это было шуткой. Хотя вероятно у кого-то из нас двоих дерьмовое чувство юмора. И я даже не исключаю, что этот кто-то ― я.

А она… Она оказалась единственной, кому удалось заставить меня чувствовать хоть что-то, кроме того тупого дерьма, которым я жил, принимая за эмоции. Ведь, пока она скрывала от целого мира что восприимчива, я что, нет. Окружающим может казаться, что я безразличен к происходящему вокруг, что мои эмоции ограничиваются бесстрастием. Мне так не кажется, я в этом уверен. В основном это вовсе не видимость и даже не самоконтроль. Оборачиваясь назад, я предельно чётко понимаю, что многое было ненастоящими, только видимость ощущений. Ведь на той критической грани, где она тонет в океане чувств, я мертв на самом его дне. Как в вакууме, ничерта не чувствуешь, кроме тупой злогрусти и бесконечного одиночества. И вина мою испытана была очень давно в последний раз и навсегда. Это то единственное чего я никогда себе не прощу. Но на этом всё.

Было.

Пока жизнь не треснула пополам. И плевать я хотел, что мы не разу ненормальные с ней. И что любовь эта больная и одержимая, в доску. По правде сказать, большинство людей, сидящих пол своей жизни за компом, и забывших вообще, что такое жизнь и как дышать полной грудью, более ненормальные чем она и я. Да и в чём вообще заключается её отклонение от нормы? Сложносплетение чувства и эмоций? В том, что не имеет она над ними власти, и хочет умереть от всего этого? Я бы на её месте так не расстраивался на сей счёт. Я бы никогда не стал растрачивать свою жизнь на клетку, и оковы офисного планктона и прочей живности, пляшущую в корпоративном цирке. Даже в уготовленной мне моим отцом, роли дрессировщика. Люди почему-то не понимают, что все эти корпорации и холдинги ― это своего рода филиалы главного корпуса Цитадели Зла, в известном жарком местечке. Мой отец угробил к чертям свое здоровье и потерял лет двадцать своей полноценной жизни строя свою империю. А потом эта империя отняла одну жизнь и создала монстра. И что тогда такое норма? Навык носить маски морали, скрупулёзно пряча настоящую, и порой совершенно пустую душу от постороннего взора? А если сорвать все эти маски, прахом обратить оболочки и изящные обороты лживых фраз, просто взять и отменить всю эту ложь, остановить игру? Что вообще тогда останется, если пусто внутри? Сорвать с неё маску, и распахнуться крылья белее снега первого. Я точно знаю. Я могу на ощупь их ощутить, прямо сейчас, просто поцеловав губы, на вкус как небеса.

Что до меня… Я в целом в курсе что женская половина забывает дышать в моём присутствии. Вот только если бы кто-то знал, что я за человек, я стал бы музой какого-нибудь режиссера, и он снял бы ремейк к фильму «Никто не выжил». И если бы внешне я был бы такой же как изнутри, вероятно для некоторых это бы означало пришествие антихриста или явление «зверя о семи головах».

Это могло бы быть забавно, если бы не было правдой. Вот только в этом нет ничего забавного, я прекрасно знаю, что никогда не был хорошим человеком, я только пытаюсь им быть. Там, где я теряю контроль над параллелью и зверская ипостась подыхает от счастья, что ей дали волю, мне чертовски наплевать на чужую боль, чувства, мне в принципе люди вокруг становятся не интересны. Может только в качестве жертв. Меня не пугает вид крови если она не моя, хотя и своя не очень―то меня волнует. Я могу совершенно спокойно есть и смотреть какой―нибудь фильм типа «Коллекционера», или ещё какую дрянь с кровавым месивом. Да собственно в моей голове и без этого ассоциации на подобном дерьме основаны. Я частенько себе представляю, как буду медленно кого-нибудь убивать, если этот кто-нибудь основательно этого добивается, тем или иным способом. Спокойно обворожительно улыбаюсь, глядя в глаза, а сам тем временем ментально линчую ублюдка. Главное улыбаться, это рождает позитивные мысли и вероятно может оставить образ только в голове и в реальности ему не будет суждено воплотиться. Я досконально знаю анатомию человека, нахрена-то. Просто было любопытно. Мне например всегда было интересно что будет если отрезать человеку палец. Вопрос на столько меня задолбал, до зуда просто, что при первой же подвернувшейся возможности я на него ответил. Мама упала в обморок когда узнала. Палец парню из моего класса, пришили конечно, но из школы меня отчислили, и опять на лечение отправили. Именно после этого случая, родители перевели меня на своего рода домашнее обучение, после лечения. Грубо говоря спрятали монстра ото всех. Парнишка который едва не лишился пальца, был далеко непростым, школа была элитная всё-таки. Возможности моих родителей почти не ограничены. Мама была со мной, папа приезжал часто. Реально часто. У меня вообще классные родители, не каждый может такими похвастаться. Мои родители не иначе святые, это только я такой урод.

И это далеко не единственный инцидент. Однажды например, я покалечил одного ублюдка, избив до полусмерти. Он основательно вывел меня из себя. Я почти убил его, если бы не брат, то точно бы убил. Этот инцидент тоже кончился лечением для меня, хоть и не продолжительным, но очень, очень, и ещё раз очень эффективным. Если бы не этот случай, меня бы вообще сейчас здесь не было, и я вероятно был бы уже в местах не столь отдалённых, как говориться.

Просто может так случится, что в какой-то момент жизни, тебе предстаёт много ужаса и боли. Что-то пропадает внутри, ломая в тебе человека, и ты теряешь свою голову, теряешь ощущение собственных эмоции. И тогда появляется желание ощутить чей-то ужас и боль, которые когда-то открыли тебе. Но все равно я стараюсь видеть в этом негатив, а если не вижу его, я заставляю поверить себя в то, что это негатив, ведь я ищу свет и всё пытаюсь стать лучше, чем есть. И даже не уверен, что могу, но я могу сорвать эту маску, пока она ещё не слишком приросла. Что останется? Останусь я ― опасный человек, жестокий, страшный. Я не садист, и не маньяк. Ну по большей части по крайней мере точно нет. Я могу производить впечатление социопата, или просто грёбаного наглого урода. Но это не так. Всё посерьёзнее будет.

Я смотрел на неё в этом затыкании временного континуума и не представлял, как сказать ей это, как объясниться.

– Вик, я не знаю, что тебе сказать.

– Не нужно много слов чтобы сказать правду. ― бросила она мне мою же реплику. Чёрт! Я зажмурился.

– Правду… Хорошо. Я аффективный психопат. Как тебе такая правда?

Не было и тени шанса на то, что она не в курсе, что это за дерьмо такое, чем оно выражено и чем опасно. Открыв глаза, я полностью был готов увидеть, как она уходит. Она молчала, в окно я видел, как она отстранила телефон от уха и сжала переносицу.

Я не дурачился, я сказал правду, я болен аффективно-лабильной психопатией. Отличаюсь повышенной раздражительностью, постоянным пребыванием в состоянии психического напряжения, взрывной эмоциональной реактивностью, доходящей до неадекватных приступов ярости. Я требователен к окружающим, крайне эгоистичен и самовлюблен. Я превосходный актёр и лжец. Люди с моим диагнозом чаще всего добиваются успеха. Я недоверчив и подозрительно отношусь к окружению. Мне чужды такие понятия, как угрызение совести, стыд и сострадание. Очень часто впадаю в состояние дисфории ― злобной тоски. Я упрямый, неуживчивый, конфликтный, скрупулёзный и властный. В общении груб, а в гневе ― убийственно агрессивен. Я реально способен наносить жестокие побой и серьёзные травмы, и вряд ли я остановлюсь даже перед убийством. Моё аффективное поведение происходит на фоне суженного сознания. В некоторых случаях злобность взрывчатость смещаются в сторону застойных влечений: пьянство, бродяжничество, азартные игры, сексуальные излишества.

Я не помню момента, когда всё резко изменилось. Его не было, это был долгосрочной период интеграции. Но я помню, когда осознал, что мог бы убить. И меня это не пугало. Более того мне это нравилось. Я ощущаю мощнейший прилив сил, при мыслях что мог бы отнять у кого-то жизнь. Мне нравится смерть. Моя меня не интересует, я не суицидник там или ещё чего, нет. Смысл не в этом. Мне нравится видеть смерть. Я восхищаюсь этим неукротимым, непобедимым фатумом… смерть восхищает меня. Когда мне делали все эти операции, я долго пробыл в клинике, я много раз наблюдал как умирает человек, видел это мгновение когда душа покидает его тело, сердце замирает, дыхание, всё. Изящная подобно самому тонкому искусству, смерть безапелляционная сила ― сила богов. Смерть ― это абсолютный эквивалент власти, в моём сознании.

Да, вот такой я моральный урод, ничего не поделать. Я только снаружи красив. Внутри я великий и ужасный. Я мог бы стать прирождённым киллером, или убийцей, хладнокровным и расчётливым, вторым неуловимым Зодиаком, но стал поэтом. Мог бы изучить экономику и финансирование, и стать акулой бизнеса, но стал писать музыку. Мог бы убить её, чтобы предотвратить два года конфронтации с самими собой, но…

Я по сей день отмечаю дни календаря, приближая дни освобождения, в ожидании встреч. И когда это случится, я уже не буду жертвой. Я не умею прощать. Я хочу кровной вендетты, хочу мести и возмездия, и я не боюсь гореть в огне за это. Но смогу лишь посмотреть в глаза, каждому, и гореть изнутри от этого. Ведь мне не показалось. Она меняет меня. И она никогда не увидит меня такого. Мне мало этой жизни, и следующей тоже, мне никогда не будет достаточно её. Я буду вести её здесь, а она отведёт меня за собой потом. Навечно. Потому что, не будет никогда её в плене огня, ангелам не место в аду.

Вот и кто я после этого? Жертва? Убийца? Маньяк? Я просто спятил, вот и всё.

Она не услышит слов о любви, не потому что я не верю в любовь. Я могу видеть это, видеть, как все вокруг влюбляются, все кроме меня. Я просто не умею любить, то что я испытываю к ней ― одержимость. Нездоровая и чертовски опасная. И теперь, когда до неё дойдёт это, лишь вопрос времени. Если она отыщет истоки, если она узнает, что случилось два года назад она убедится в этом. Но я солгал. Она не уйдёт и не сбежит. От меня у неё только одна дорога ― смерть. Вопрос лишь в том, для кого из нас эта смерть будет концом, а для кого убийством.

Но конечно же я могу быть хорошим парнем, если хочу. По сути всё, что для этого нужно, лишь знание как ведут себя хорошие парни, и чуть-чуть актерского мастерства.

– Что ж… это многое объясняет. ― хмыкнула она, ― Нет, это конечно бессомненно дерьмово, и…

Она тараторила, она была в грёбанном шоке, но всё ещё оставалась там, где стояла. Какая-то часть меня, та, что самая разумная, кричала ей: «беги!!!». А я не мог представить, что будет, если она вдруг услышит этот крик.

– Вот только, я не совсем догоняю Раф, за кого ты меня принимаешь? ― сказала она достаточно зло, ― Так, на минуточку, Раф, я тоже не мать её мисс-совершенство. И если честно… я не верю тебе. Ты знал, что из-за этого я никуда не уйду, не мог не знать. В чём настоящая причина? ― потребовала она.

У меня не было ни малейшего предположения, по какому принципу работает её интуиция. Потому, что причина и вправду лежала куда глубже, истоки были не на поверхности. Я бросил трубку. Не выдержав, я со зла швырнул смартфон в стену, напугав секретаршу на ресепшене. Я тяжело дышал, чувствуя, как темнеет в глазах, как всё размывается и фокусируется вновь синхронно с пульсацией в голове. С каждым ударом сердца, зрение шло на спад. Моя ремиссия становилась под громадный вопрос. Столкнуться с моей грёбанной аффективной ипостасью, если всё полетит к чертям собачьим, она не готова! А я отдавал себе отсчёт, что я не совсем в порядке сейчас. Мне стоило предупредить её, что не стоит будить во мне зверя. Эта тварь итак редко когда высыпается.

Я крутил ситуацию в голове, то и дело пытаясь найти из неё выход, и по всему получалось, что мне придётся его убить, чтобы сохранить истоки в тайне. Кроме этого, у меня нет ни малейшего представления, что делать.

– Рафаэль?

Я резко перевёл взгляд на Гетмана. Он был в шаге от меня, и смотрел на меня подозрительно. Я провёл ладонью по лицу, и выставил на него указательный палец.

– Я в норме.

Я не был в норме, ни на грамм, я просто ушёл оттуда. Я всё ещё думал, что когда выйду из здания, то её уже не будет. Где-то на краю сознания, фантазия уже рисовала мне Вику спешно собирающую вещи, чтобы уехать в своё завтра. Но причинно-следственная связь у этой девушки даёт серьёзную осечку. Она была всё там же, возле моей машины. Я остановился в шаге о неё, крутя ключи от машины в руке. Окинув меня хмурым взглядом, Вика молча отобрала у меня ключи. Видимо я выгляжу не лучшим образом.

Когда мы, готовились к своему сэту в баре, Вика всё равно смотрела на меня как-то странно, неверяще, но тревога охватила её взор, на ряду с печалью, картинно и драматично изогнув идеальные брови. Она казалась в отчаяние, может в ней тлела моя ложь. Внутри меня тлела ярость и мелькали расчёт. Невозможный диссонанс. Невообразимый просто. Покосившись на Ярэка, она приподнялась на носочках, потянувшись к моему уху.

– Раф, в этом нет смысла. ― и голос её был пропитан грустью, ― Ни капли. Ищи другого гитариста, не надо отказываться из-за меня.

Она находит силы париться ещё и об этом. Эта девочка сумасшедшая 100 %.

– Не думай об этом.

Вика немного запнулась, занятая перебрасыванием ремня гитары, через плечо, и взвизгнула не удержав равновесия. Успев перехватить её за талию, не давая упасть, я не удержался и прокрутив поставил к себе на носочки. Наши гитары интересно звякнули соприкасаясь струнами. Частичка мимолётного счастья запечатлелась в маленькой улыбке на её губах, рисуя маленькие ямочки на щеках. Лишь маленькая частичка. Я заправил локон ей за ухо, пробегаясь пальцами по пульсу на шее.

– Хватит так переживать Вик, всё будет хорошо, помнишь? ― напомнил я всматриваясь в её глаза. Но она отвела взгляд сильно хмурясь, и её ладони соскользнули с моих плеч, по груди и захватили Гибсон. Она отстранилась, и отходя обернулась через плечо, ― Тогда почему у меня такое ощущение, что ты лжёшь? ― её глаза метали молнии, и они были болезненны. Болезненны как для меня, так и для нее самой. ― Что ты не договариваешь, Рафаэль? ― она нападала. И нападала, она от отчаяния и безысходности.

– Вик… давай не сейчас, ладно?

Мы как минимум не одни и кулисы ― это не то место где стоит обсуждать подобные вопросы. Как максимум я… не могу. Вот так, вот. Не могу я ей этого сказать, и всё! И страшит меня её исчезновение, после моих слов, тех что она так хочет услышать, но едва ли хотя бы представляет себе на сколько всё в тот же миг перемениться. Я чувствовал отчаяние и злость, но удержал всё это, не дав отразиться в мимике.

Этого было достаточно, чтобы понять: это не должно было стать острой необходимостью, одержимость слепит меня.

Вот дерьмо. Я облажался. Я нуждаюсь в ней, я дышу ей. Это было так же ясно сейчас, как и то, что это может иметь страшные последствия. Если она уйдёт, то я не смогу её вернуть, ведь уже не смогу вернуть себя. Я вероятно должен буду отпустить её, если она захочет этого. Правда в том, что этого не случится. Этого не должно случиться, не так. Этого не должно было случиться, так. Это не должно было превратиться в зависимость.

Гетман, оказался прав. Я не смогу пройти через всё это.

«Как ты собрался справляться с этим?»

Я не знаю. Никогда не знал. Я просто слепо следовал своим желаниям. И кончится её уход плохо. Стоит мне сорваться и это может кончится для неё на 180 см. под землёй. Эта мысль заставила пространство дрожать. Или это был я. Но я же не могу ей навредить? Не могу, ведь?

Дерьмо в том, что, это так же равновероятно, как и то, что земля круглая.

Я заподозрил измену. Конкретно: измену моей головы, мне же. Кажется пространство вокруг замедлилось, движение сохранялось только внутри меня. Только оглушительный скрежет тормозов в моей голове.

Остановись.

Я буквально приказывал себе. Ведь если сейчас, она не сообразит, что стоит притормозить, я разобьюсь. Мне нужно было переключиться. Отключится от этого. Я видел её гнев, сурово взирающую на меня. Мне хотелось кричать, по правде говоря. Может быть сломать что-то. Или может кого-то. Лавина во мне перешла в режим стоп. Вопрос лишь в том, как долго она сможет существовать в этом искусственном бездействии. И когда она чёрт побери соизволит обрушиться. Прямо на неё.

Я видел в этом грёбаный негатив чернее ночи чёрной. Очень четкий с холодным привкусом смерти и страха. Страха перед самим собой, за неё. Как только я начинаю побаиваться себя и своих мыслей это означает генеральный прогон перед началом моего апокалипсиса. Это спусковой крючок дёргать за который, так же не желательно, как дёргать смерть за усы. И очень плохо что она не отдаёт себе в этом отсчёт.

Явно психанув, под сдержанно прохладной маской, она стянула гитару с плеча и уходя, всучила свою гитару Мише.

– Ты куда? ― удивился он. Вика ничего не сказала, просто ушла по коридору к служебным помещениям.

Я знал маршрут этого пути. Ледяная вода и никотин. Вероятно он будет приправлен Джеком. Очень вероятно.

Как я собираюсь пережить эти 24 часа? С одной громадной ремаркой: без осложнений.

Вика вернулась, и пришло время начинать сэт. Я занервничал. Вообще-то нервы на сцене не моя черта. Но с учётом последних событий, волнение почему-то захлестнуло меня. Проблема заключалась в том, что Вика отказалась писать музыку совместно. Лишь «Станицы дневника» являются совместной работой. А потом она отказалась. Не знаю почему. Всё началось с того момента как мы вернулись с утёса. Конкретно после написания этой композиции и своего рода утверждения, если можно так это назвать. У нас оставался час свободного времени, всё таки с Викой дела продвигались гораздо быстрее, она умело подхватывала инициативу, вносила дельные поправки и в нотной грамоте как и в целом в музыке она была профи, не меньше меня. Я решил поработать с черновым вариантом одной своей нотной писанины. Всё-таки музыку, так или иначе я пишу, остальные вносят предложения на изменения, или точнее сказать это делала только Вика, всех остальных и так всегда всё устраивало. А зря. В общем тогда-то возникла загвоздка. Если с музыкой разобрались играючи быстро и добились конечного результата, устроивший всех без исключения, то со словами-то и вышел фокус. Она вдруг решила оставить слова своей партии исключительно за собой. Причём не только в качестве единичной акции так сказать, а на постоянной основе. И была непреклонна, как бы я не пытался её переубедить. Вот и получается, что никогда не знаешь, что можешь услышать.

– «Теория вероятности» ― объявила она в микрофон.

– Ты дописала партию?

– Уже да.

Это насторожило. Она уже не злилась. Было очень видно этот её надлом внутри, причём судя по лицам всех остальных на сцене, виден он был всем без исключения. Даже не смотря на солнцезащитные очки скрывающие её глаза.

 
   (Р:
   ― Тысячи строк в ночи написав,
   Желая не видеть в глаза, не знать
   Ворону белую, не видеть во снах,―
   Удар, и дым стал, мой сон заменять.
   В невозможности спать, назад отмотал.
   Пытаясь себя понять, перелистал,
   Войны, обрывки календаря.
   Но запутался сам, в начале начал.
 
 
   Пустые слова ― гневно, в сердцах.
   Мысли в стихах ― за глаза на листах.
   Травила ядом, а я, поджигал,
   Украла сны, кошмаром кошмар, очернила…
   О чернила запнулся, не ожидал…
   Увидеть я, ту, с кем воевал.
   Очертил я, пером, но даже не знал.
   Незнакомкой, она поселилась в мечтах.
 
 
   Брошен жребий, против и за,
   В механизме весов, разум ― душа.
 
 
   Вероятно, сладка дымка странности,
   В теории вероятности.
   Но, только если, странник ты ―рискни.
   Вероятно, сможешь по шипам идти.
 
 
   А если можешь ― лети,
   Но только если,
   Очень, срочно, разум включить.
   Но только, если,
   Пламя ярче, чем свечи в ночи, он затмит.
 
 
   Там, где сердце в пожаре горит,
   Грани чувства―каприз, обличил, ―
   Вероятно, незнакомку спасти,
   Но падает вниз, чёрт возьми!
 
 
   (В:
   ― Острым лезвием, по струнам смычок ―
   Так рисуешь ты, нот идеалы.
   Я рисую так линии алым,
   Кровью по струнам, река потечет.
   Таков мой текущий счёт, вероятности,
   Ведь ты не учёл, рамки крайности.
   Ты ― пророк, а, я ― порок и боль.
   Проиграла, с тремя легионами бой за престол.
 
 
   Ртутью, дышать тяжелее стало.
   Достало, не помня снов, с виски без слов,
   Зарывать чувства в песок.
   Легиона пленницей стала,
   С цепями у ног, я устала,
   К виску, постоянно вскидывать ствол.
   Ядом, отравлена ― пала.
   Ядом отравленный мой рок-н-рол.
 

Честно? Я был поражен. И дело не в том, что это звучало плохо, вовсе нет. Это звучало жёстко, отчаянно мощно, в гранже на грани с отборным металом, это было круто вне сомнений. Дело в ней самой. Это было чистым отчаянием. Её голос пронзал насквозь тысячью отравленных спиц. Меня пошатнуло изнутри.

 
   (В-Р:
   ― Вероятно, сладка дымка странности,
   В теории вероятности.
   Но, только если, странник ты ― рискни.
   Вероятно, сможешь путь по шипам пройти.
 
 
   А лучше ― лети,
   Но только если, сможешь спасти.
   Смотрит в душу, а голос молчит,
   Но только если,
   Взгляд глаза в глаза ― магнит,
 
 
   И сильно так манит,
   Вероятно, с ума сойти от ревности.
   Но только если, мотыльки спиралью в крови ―
   К чёрту теорию вероятности.
 

Как я мог её не желать? Если прямо сейчас, великолепная смесь звуков и эмоций резонировала с воздухом. Эта атомная смесь проходила через наши тела и танцевала тенями по всем стенам, в спектре её соло. Ослепительное мерцание глаз, я ощущал его даже сквозь стёкла солнцезащитных очков. Она не отрывалась от меня, не ведая преград. Она смотрела на меня, и я знал, что пел только для неё, играл для неё и слушал, как она отвечала мне совершенством своего голоса и идеальной игрой. Зрителей не существовало. Они испарились со звуком первого аккорда. Когда Вика затаила музыку в финале, сея дрожь струн и восторг довольной аудитории, я положил пару независимых аккордов своей гитары, означая то, что хочу сыграть. Это вызвало минутную заминку в группе, и некоторое недопонимание.

Ко мне подошёл Миша, попутно подбирая нужные аккорды на своей акустической гитаре.

– Раф, эта музыка недописанная, вроде? ― озадачился Раевский, что собственно не мешало ему успешно играть переливчатую мелодию свей партии. Я полностью включился в игру, ― Была. До этого момента.

Яр после небольшой ритмичной сбивки, положил подходящий ритм.

– Вечер экспромта, пшал?! ― выкрикнул брат, и зрители поддержали его одобрительными выкриками.

– Почему бы и нет?

– Что это будет? ― шепнула Вика в микрофон. Мой взгляд принадлежал только ей. Этого было достаточно, чтобы народ замер в предвкушении, в ожидании продолжения. Это вызвало у меня ухмылку, и она тут же отразилась на её губах. Она смотрела на меня поверх очков, она была так чертовски опасна и соблазнительной в тандеме с электрогитарой. Кажется я мог ревновать её к Гибсону, просто потому что она касалась его.

– «Оружие» ― объявил я в микрофон, не разрывая визуального контакта с девушкой. Этого было достаточно, чтобы она ударила по струнам, и разгоняя мелодию словно на волнах раскачиваясь, подорвала толпу всплеском. Этого было достаточно, чтобы мой голос нашёл нужные слова, и ноты.

 
   (Р:
   ― Должно быть, что-то со мной не то,
   Отражается и преломляется посредством глаз.
   А в её цвета затмения сейчас,
   Потерянно-запутанное зло,
 
 
   Это ― я…
 
 
   Это оружие ― я.
   Её оружие ― сладкий яд.
   Мы стремительно генерируем этот изъян.
   Нас спасут лишь спустя 24 часа.
 

Сами того не замечая, мы притеснялись друг к другу, и мы играли, встав спина к спине, просто по привычке, забыв про все неурядицы и обиды. Я касался её, так будто мне было необходимо касаться её с каждым сыгранным аккордом. Её голова легла на моё плечо, терзая серебряные струны Гибсона и чёрные струны моей души, внимали ей заставляя между нами разгораться жар и огонь. Сцена кажется пылала и её волосы в свете софистов отливали роскошной платиной, сцена словно сталкивала нас в одно целое. Здесь не существовало боли, она выражалась изливаясь вихрем и электрическим зарядом между нашими вибрирующими инструментами. Музыка поднималась вверх по спирали, превращаясь во что-то живое, во что-то осязаемое.

 
   (Р:
   ― На столько красиво мы были закружены,
   На сколько вообще может быть красиво оружие.
   И вероятно, она не знает сама,
   Что у нее есть оружие против меня.
   Оно звучит как баллада, трагичная и минорная,
   В ней и ярость и страсть ярко чёрная,
   О том, что она думает словно я лгу,
   Когда бежать говорю.
 
 
   Я же просто беспечен,
   Ко всему, что движется в такт, так быстротечно,
   О том лишь времени думая бесконечно,
   Где скрывать уже будет нечего.
 
 
   Вот что делаю я ― спешу.
   Я забегаю слишком вперёд,
   В комбинации шах и мат навстречу,
   Просчитаю ходы наперёд.
 
 
   (В:
   ― Я живу только здесь и сейчас,
   Не важно завтра или спустя час.
   Тебе стоит ходы пересмотреть.
   Перед чувствами что не испытаем впредь,
   Ты кажется слишком смел.
   Это именно тот момент,
   Чтобы предельно чётко осознать,
   Что ты переступил барьер,
   За который остерегали не ступать.
   Никогда не предавал особого значения?
   Сколько раз ты слышал наставления?
   Уступая перед чувствами, в ярком созвездии…
   (Р:
   ― Мы никогда не испытывали этого прежде.
   Мы не думали слепо поклоняясь надежде,
   Не думали одержимо друг другом дыша,
   Что мы на пороге проигрыша.
 
 
   И мне стоило ей сказать,
   Что у меня тоже есть оружие,
   Смертельно опасная сталь,
   Оно звучит, так же как ранее.
 
 
   Это ― я…
 
 
   (В-Р:
   ― Это оружие ― я.
   Её оружие ― сладкий яд.
   Мы стремительно генерируем этот изъян,
   Нас спасут лишь спустя 24 часа.
 

Развернувшись к другу лицом, мы словно ещё сохраняли наши актерские маски, они отражали боль разлуки, и страх. Но в наших обнаженный эмоциях, никогда не было фальши. Просто музыка так влияет на нас, играя на наших чувствах.

Всё, что я видел ― это была она.

Все, что я слышал ― это её голос. И все, о чем я думал ― это как мне не хотелось говорить ей прощай.

Я хотел сорвать у неё поцелуй прямо сейчас, но чёртов договор с Державиным не позволит мне этого сделать.

Официантка вместе с разносом заполненным виски, принесла записку.

Оставляя гитару свисать на ремне, я положил руку на поясницу Вике. Она тут же её отбила отходя от меня, она странно возмущённо улыбалась. Я был шокированы и сбит с толку, некоторое мгновение, правда потом до меня дошло. Не афишировать отношения, конечно. Будь проклят грёбаный рейтинг.

Развязно ей подмигнув, я развернул записку и не прошептал в микрофон.

– Шёпот близких? ― я отыскал в зале, предположительного заказчика так сказать, и согласно кивнул, ― Никто не против русского перевода я надеюсь?

Ответом мне послужили лишь призывные аплодисменты. Я взглянул на Вику. Её был тёмным под линзами очков. Мне не нужно было ничего говорить, она пронзила пространство переливами электрогитары, в вступлении подражая насыщенному звучанию саксофона.

 
   (Р:
   ― Я чувствую робкое волнение,
   Касаясь руки твоей
   Зову на танец тебя.
   Музыка, экстаз,
   (В:
   ― Взгляд печальных глаз,
   Как сцена из голивудского сценария
   И всё твердит― прощай…
   (Р:
   ― Мне больше так не станцевать
   В чувствующих вину ногах нет ритма.
   И хотя всё легче лгать,
   Я знаю, что ты неглупа.
   Не знал, чем обернется клевета,
   Я упустил свой единственный шанс.
   И больше мне так не станцевать,
   С тех пор как повстречал тебя
   (В&Р:
   ― Время никогда не излечит ран,
   От беззаботного шёпота близких.
   С точки зрения ума
   Безобидно забвение.
   В правде нет утешения,
   Боль приносит лишь она.
   (Р:
   ― Мне больше так не станцевать
   В чувствующих вину ногах нет ритма.
   И хотя всё легче лгать,
   Я знаю, что ты неглупа.
   Не знал, чем обернется клевета,
   Я упустил свой единственный шанс.
   И больше мне так не станцевать,
   С тех пор как повстречал тебя.
   (В-Р:
   ― В полночь музыка кажется громче.
   Жаль, что мы не можем покинуть этот зал.
   А может, напротив, так даже лучше.
   Словами мы бы причинили друг другу боль.
   Нам могло быть так хорошо вдвоем,
   Мы могли бы вечно жить этим танцем.
   Но кто же теперь станцует со мной?
   Прошу, постой…
 

* * *

Я не мог уснуть. Думать по ночам, это вообще неизлечимо. Отчего же меня так перекинуло? Я смотрел на неё спящую, беззащитную в своём сне, совершенно юную и хрупкую для этого жесткого мира, слишком хрупкую для жестокого меня; и не мог этого понять. Просто не мог разгадать чем она меня так зацепила. И дело-то не во внешности. Конечно она безукоризненно прекрасна ―это бесспорный факт, но она не единственная такая красавица на земле, не единственная красавица в моей жизни, единственная зацепившая ― в этом дело. Я мог бы подумать, что меня привлекал явный страх по отношению ко мне. Страх заразителен, для простого обывателя. Достаточно одного источника этого чувства, чтобы в подобии цепной реакции он проник в души других носителей. Она инстинктивно опасалась меня, словно могла смотреть прямо в мою душу и видеть все мои пороки. Вот только там, где у обывателей страх порождает ненависть, я просто не был обывателем. Между страхом, удовольствием и воодушевлением, для меня границы стерты. Я в основном совершенно равнодушен и безразличен к социуму. Для меня он часто не больше чем фильм с выключенным звуком. Что-то говорят, жестикулируют, а я вижу только картинку. Мне просто наплевать. Но как только чужой страх кристаллизируется в моём восприятии как источник удовольствия, значит «Он» близко. И существует только один правильный принцип действий: бежать и прятаться.