Текст книги "Анафема в десятый круг (СИ)"

Автор книги: Леля Лепская

Глава 14. Вступление реквиема

― Ты спишь?

– Официально сплю.

– А ходят слухи, что ты притворяешься.

– Об этом писали…но это сплетни.

«Влюбись в меня, если осмелишься»

Тори

Вся моя жизнь, пронеслась перед глазами, формируясь из хаоса и боли. Бритва. Роза. Обсидиановая нота. Чёрный жемчуг. Крест. Сокол… Солярия. Золотой феникс, у него красные глаза. Дважды рождённый… Ангельский меч в ладонях… Раф…Серебряный нагваль…

Дважды рожденный феникс. Он дважды рожденный, так же как и я…

 
   «…Смертельно опасная сталь,
   Оно звучит, так же как ранее.
   Это ― я…
   Это оружие ― я.»
 

Он написал эту песню обо мне, от начала до конца, ведь он знал. Всё пошло не так. Конечно же всё пошло не так! Было так глупо думать, что всё получится. Я так облажалась. Так чертовски облажалась. Он был не в себе. Я была слишком мала и глупа.

Я видела Алю. Видела, как она скользнула на колени передо мной, словно в замедленной съёмке. Пространство кружилось и танцевало вокруг меня.

Она была напугана. Панически. Я стояла на коленях, на полу комнаты. Той самой комнаты, в которой я прописала свою грёбаную душу в 7 круг ада. Забронировала заранее, одиннадцать лет назад. Ночь, в которую он снился мне, была ровно одиннадцать лет назад.

И я не представляю…

Боги, она гладит мои волосы, осторожно, и её сильно потряхивает. Она прикасается ко мне и говорит, но я не слышу.

Она прикасается к убийце…

Я повторила судьбу библейского Каина. Я убила своего брата.

Не удивительно что у меня фобия развилась. Я не люблю когда ко мне прикасаются, не потому что мне противны чужие прикосновения. Я ненавижу когда ко мне прикасаются, потому что я противна сама себе. Вот она ― суть моего конфликта. Док бы мной гордился, узнав, что я сумела найти первопричину. Он был бы в чёртовом ужасе узнав, что я натворила. Как я собираюсь рассказать ему об этом? Как я Рафу расскажу?! Мне не нужно ему рассказывать. Он знал Рената. Он знает, что я убийца. Чёрт побери! Он знал, и не ушёл!

– Это я. ― прошептала я. Мой голос был сломан. Аля, провела ладонью по своим губам. Усевшись на пол напротив, она вытянула ноги так, что я оказалась между ними. Осторожно она положила руки ко мне на плечи. Очень осторожно.

– Что, ты? Что случилось, девочка?

Она была такой беспокойный, настороженной… напуганной. Её волосы отливали серебром и седые прялки, смешивались с тёмно-русым. Но она была такая красивая сейчас, и напуганная. Свет от окна освещал её со спины и она словно светилась. Она была феей.

– Как ты можешь… касаться меня? ― моё горло сдавили слёзы, ― Неужели ты не понимаешь? Я… грязная. У меня руки по локоть в крови!

Она отдёрнула руки, прижав их к своей груди. Её взгляд заметался по мне, осматривая. А потом она нахмурилась.

– Чего? А ну-ка, подожди. Помолчи, дорогая. Да что произошло?

– Я его убила! ― я кричала. Я подскочила на ноги, меня кренило, я была словно пьяной.

– Это же она нагваля твоего убила. ― произнесла женщина, ― Ты же помнишь. Ты что… у тебя провалы что ли какие-то? Или ты эту белую птицу… Тори, что происходит?

Она мгновенно оказалась около меня. Я тупо пялилась в окно. Солнце шло на заход.

– Нагваля… нагваля? Я брата убила! ― закричала я, мои руки обхватили голову, она раскалывалась, ― Своими грёбаными руками!

– Ах… ― единственное что сорвалось у Али и она прижала пальцы к своим губам. Она снова потянулась ко мне, но я отскочила от неё. Мои руки сжались в кулаки.

– Не трогай меня. Не… надо.

Я погибала. Я хотела просто раствориться и больше не быть здесь. Я хотела напиться или ещё какое-нибудь дерьмо. Это больно чёрт возьми!

– Тори, солнышко. Ну что ты такое говоришь? Ты не могла его убить, конечно же нет.

– Не удивительно что она ненавидит меня. ― процедила я, моё лицо искажала гримаса,― Я убила её сына.

– Тори это не так, она не ненавидит тебя. ― Аля отчаянно замотала головой, и вопреки всему подступила близко-близко ко мне, ― Она чувствует вину перед тобой, и не знает, как вести себя с тобой, ведь ты не за что не простишь её.

– Какую вину?! Я…

– Я тоже видела это. ― прервала меня женщина и села на подоконник, ― Видела, как она могла резать себя, или даже… ― она поморщилась, ― Она сумасшедшая конечно, вне сомнений, но она делает ровно тоже что и ты. И Костя делал тоже самое, когда в запои уходил. Все мы наказываем себя за что-то. Наказываем себя и если мы хотя бы знаем за что, то ты нет. И от того тебе вдвойне тяжелее, я всё это вижу, вот уже столько лет, дорогая. Осуждать и отворачиваться очень просто, как и хранить в себе ненависть. Куда сложнее прощать. Но для души лучше прощать, ведь всё можно понять.

Я просто зарыдала, я рыдала и понимала, что мне никогда не справится с этой болью.

– Тори прекрати сейчас же и объясни мне наконец, что случилось. Что ты вспомнила? ― догадалась она вдруг.

– Всё.

– В смысле, прям всё-всё? Ты его не убивала, ясно? Сама подумай, как бы Рафаэль мог с ним встретиться, если бы Ренат умер, мм? Галюны ловить ― не его фишка, понимаешь?

– Что? Откуда ты?

– Костя рассказал мне. Раф видел его, Ренат попал в ту же клинику, что и Раф в одиннадцать лет. Он видел его, общался с ним.

– Постой… он не мог его видеть.

– Я клянусь тебе, что он видел его в живых, вот так же ясно, как я тебя сейчас.

…

― Это случилось, поздней осенью, когда мне было семь. ― говорила я Рафу, спустя около получаса, когда я пришла в бар, ― А теперь давай посчитаем?

Мы сидели за баром, и мы отложили начало сета. Я отчаянно ничего не могла понять.

– Тебе что было одиннадцать лет?

– Ну да. ― ответил он спокойно. Я запуталась окончательно, и он решительно не мог меня понять.

– Можно вопрос? Ты что живёшь в какой-то параллельной вселенной с автономным временным континуумом, или только в моей голове, мм? Как тебе могло быть 11, когда мне было 7?

– Никак. ― согласился Раф, хмурясь, он с опаской смотрел на меня. ― Мне было 7.

Я не выдержала и стукнула себя ладошкой в лоб,

– Тебе было 11, когда это произошло!

– Нет. ― мотнул он головой, ― Я лежал в клинике 9 лет назад, Вик.

– Но…

– Успокойся, ладно? ― принялся он утешать меня, настырно запрашивая мой взгляд, ― И ты его не убивала. Он сам подался вперёд, и порезался. Может достало всё, а может просто хотел в больницу загреметь, и сбежать оттуда. Но он облажался, а ты не смогла убежать. Он попал в дурку, за попытку суицида. А ты… осталась здесь.

– Но почему… почему, 11? ― сокрушилась я, ― Ничего не понимаю.

– Я лечился в 11. ― пожал он плечами. Я всплеснула руками,

– Да как так―то?!

– Ты что―то перепутала Вик. Я лечился когда мне было 11, там я встретил Рената, и потерял сестру. Я не единожды это делал Вик. Лечился, то есть.

– А… подожди. ― я уронила руки, ― Тебя реабилитировали, а уже потом ты попал в клинику? ― решила я уточнить, ― Через пол года Роза умерла. Три месяца…

– Начиная с провала операции освобождения. ― он был мрачен и недовольным.

– Так… а, сколько тогда вы были там? Сколько вам было лет, когда вы только попали к тем людям?

– Не много. ― процедил он сквозь зубы, ― Длительным был курс реабилитации и не одна операция, Вик. Так же как и у неё, но она попала в психушку раньше чем я. И спустя полгода, как я туда загремел, её не стало. Так понятно?

– Извини. ― пискнула я. Чёрт мне не стоит красться этого, он плохо переносит эти воспоминания, ― То есть он жив?

– Уже нет. Ренат умер восемь лет назад.

– Что?! ― всполошилась я, мне больно защемило душу, ― Раф… а ты мне не врёшь? Это точно не я его…

– Точно. ― успокоил он, ― Кто знает, что с ним было потом, после лечения? Кто знает, какой стала его жизнь? Никто ведь не знает. И хватит уже, я сказал всё так, как оно есть, мышка. Только так, и не иначе. Хочешь я на крови поклянусь?

– Нет, хватит с меня крови на сегодня.

Не удивительно, что я забыла это. Мне теперь кошмары до скончания веков наверное сниться будут.

– Откуда ты знаешь?

– Отец твой рассказал. ― ответил Раф, ― Он сам на днях только узнал, не смотри так на меня, это не ты его убила. Всё? Ты в порядке? ― он подцепил мою гитару за гриф, и протянул мне, ― Держи, не надо плакать, лучше пролей это по грифу.

Я заперебирала струны, не подсоединённой гитары и она пела болезненно в моих руках. Раф поменялся в лице, вслушиваясь и следя за моими порхающими пальцами.

– Где он похоронен, Костя знает?

– Ну он сказал в Цюрихе. ― пробормотал Раф, не отрываясь от моих рук, он словно был поражен. Я замерла и он посмотрел в мои глаза.

– Он жил в Швейцарии? ― удивилась я. Раф пожал плечами и прикурил сигарету.

– Видимо.

– И умер там?

– Ну наверное, раз его там похоронили

Я снова принялась терзать струны, звучащие металлически из-за того что не подключены к усилителю. Раф долго молчал и я посмотрела на него. Он что-то писал, быстро чёркая на листе. Стряхнув пепел, он снова начал черкать по листу, периодически бросая на меня тревожные взгляды.

– Что? ― забеспокоилась я, ― Что ты так смотришь на меня?

Он отстукивал карандашом по поверхности барной стойки. Это был чёткий ритм, и он преобразовывал его. Я поняла, что это тот ритм, в котором я перебирали струны. Раф заинтересованно стал листать мой блокнот.

– Эй! Так не честно! Мы же договорились!

Я хотела отобрать его, но он не позволил. Ничего не просматривая более, он тут же нашёл последнюю запись. Покопавшись в своих записях, он достал один лист и принялся что-то переписывать и исправлять.

– Ты что делаешь?

Он промолчал. Сосредоточенный, Раф, быстро делал записи, то списывая с моего блокнота, то откуда-то из своих листов. Это выглядело очень странно, но я могла догадаться и сама ― он что-то создавал из всех этих кусочков, словно пазл собирал. И двадцати минут не прошло, как он отложил мой блокнот в сторону, и сгрёб всю макулатуру с барной стойки.

– Можешь выкинуть, это больше не потребуется. ― сказал он девушке за баром. Он оставил лишь пару нотных листов и соскочила из-за бара.

– Давай мышка, пошли опробуем это.

– Прямо сейчас? ― усомнилась я, ― Я не могу так.

Я пошла за ним в сторону сцены. Я решительно не понимала, что он задумал. Этот материал не просто не отрепетирован, но и вообще написанный меньше чем за полчаса.

– Можешь, Миша вступит, а ты продолжишь. ― заявил он, взбираясь на сцену. Он отдал один лист Сашке, другой Мише и мне. Я была поражена…

Раф, просто что-то чуть ли не на пальцах объяснял Ярэку. У того чуть палочки из рук не выпали. Он то и дело хмурился, но я толком и не слышала их разговора. Но создавалось впечатление, что Ярэк, пытался в чём-то переубедить Рафа, но тот был непреклонен.

В конце концов я поняла, что происходит. Если Раф нашёл последние записи сделанные в кафе, когда я дожидалась Солу, то в связи с последними всплывшими событиями дней минувших, я знаю, что это будет. Раф на некоторое мгновение исчез с поля моего зрения, и я лишь мельком заметила его с парой парней из технической команды. Спустя пару секунд свет изменился и Раф появился на сцене уже с гитарой. Стало значительно темнее, бар погрузился в полумрак, и лишь два перекрёстных софита синего оттенка освещали сцену. Под эти лучи попадали только две стойки с микрофонами. Таким образом на свету окажемся только мы с Рафом, остальные участники будут затенены, и они вне сомнений будут выглядеть словно призраки на нашем фоне. Я заметила туман простирающийся под ногами, он стал гуще и постепенно стал краснеть равномерно подсвеченный боковыми красными огнями. Это было очень похоже на сцену, из моей картины. Это был мой ангел в терниях.

Миша перебрал струны своей гитары, и спустя мгновение, я крадучись вступила в мелодию, преломляя звучание. Подступив к микрофону, Раф осторожно оповестил аудиторию,

– Посвящается всем тем, кто отважно сражался за свои идеалы, чью либо жизнь и собственную, но был повержен. ― он взглянул на меня, и не оставил мне выбора.

– Всем тем, кто больше не с нами, «Реквием по фениксу.»

По бару прошла волна. Люди поднялись со своих мест, забывая о своей трапезе и напитках. Многие зажгли зажигалки, вскидывая руки над головами. Это было потрясающе. У меня дыхание перехватило от этого, и горло болезненно сжалось. Раф мелодично запел в микрофон, бархатным вкрадчивым голосом, но скоро это изменится и боль ворвётся в композицию, чтобы на поражение пронзить тысячью острых спиц.

 
   (Р:
   ― По крыше, считая капли дождя,
   Как лезвием тупого ножа,
   Я поражён, слыша все оттенки зла и краски.
   В чёрно-белом, ты умело питаешь пожар.
 
 
   Он пожирал,
   В пляске смерти, срывая маски.
   Я не хочу видеть тебя, в плене огня,
   В камертоне, мелодии драмы!
 
 
   В затмении сна,
   В лунный час без меня бродя, бередя
   Ударами клавиш, старые шрамы.
   Вот она ― пропасть!
   Какого-то чёрта, разверзлась,
   В эпизоде, ночного концерта.
   Одиноким прекрасным спектром,
   Изящным ужасом смерти…
 
 
   Так танцует ворона, над пропастью Сакраменто…
 
 
   (Синхронно с яркой красной вспышкой освещения, я мощно ударила по струнам, заставляя пространство пошатнутся…)
 
 
   (В:
   Доломай или спаси меня!
   Финальный раунд сумасшествия ―
   Лёд по грани лезвия.
   Мы не знали, что это последнее действие…
 
 
   Мы потерялись в бурном течении,
   Где ты тонул, исчезла и я
   Три легиона восстали, на острие забвения,
   Там, где ты и я ― пали ты и я…
 
 
   (Р.В:
   Мы давно попали в сети,
   Просто наивные дети!
   Маскарад нам границы чертит,
   В четверть полночи, свет померкнет.
   Невзирая на законы речи,
   Эта встреча в тринадцать, ночи.
   Не снимайте маски и плащи, скрипачи!
   В тринадцать ночи, явятся палачи…
 
 
   (В:
   Моя цель ― отражение твоей мечты ―
   Рок-балладами,
   Одним баррикадами жить,
   На абордаж брать мачты сцен!
 
 
   Помосты, увы по кругу рисуют пути,
   Толкая нас в когти тьмы.
   Зеркала оказались кривы.
   Эпическим жанром, тонут наши корабли.
 
 
   Но это не мы ―
   Зеркал религия, кривых,
   Разбита вероломно в прах.
   Мой страх ― твои слова в тени.
 
 
   (Р:
   Закалены забвением, звенья этой цèпи!
   Прочнее жизни, и прочь беги же…
   В аду ни к чему кресты, поверьте…
   В тринадцать ночи, балом правят черти!
   (В:
   Я сбегаю, на танец к смерти,
   На хрупкой жизни нити,
   Бить в реверансе ниц адской знати!
   О, Боги, как не кстати…
 
 
   Оскалами несли, шум проклятий!
   Вороньей стаей, в небо крик несите,
   Но мне тебя не разбудить, прости…
   Обжигают угли, жалят стражей плети…
 
 
   Так феникс сгорает, над пропастью осыпаясь чёрным пеплом…
 

Резко взведя руку по струнам вдоль грифа, я поранилась, жестоко срываясь в ярком, до дрожи восхитительном сочетании нот. Над нами вспыхнули белые огни. Маленькая молния прошла сквозь меня, и всё изменило форму и смысл. Я могла подумать, что это был абсолютный катарсис. Боль обжигала, мои пальцы в отчаянном рыдании струн, но я не остановилась… Пространство взорвалось под натиском соло моей гитары. Я ни чувствовала боли, хотя моя рука на грифе была окровавлена. Я не чувствовала боли внутри. Положив кульминацию бурной баллады, словно мощный водоворот, вытягивающий все мои силы, я уронила руки, оставляя гитару свободно висеть на ремне.

Я была опустошена и наполнена одновременно. Я уронила голову. Слёзы падали вниз.

Кровь с моей руки капала прямо на тёмное покрытие сцены.

Моё дыхание было тяжёлым.

Я видела ликование, срыв оваций и десятки огней от зажигалок.

Вот оно ― признание. Самая ценная валюта творца. Не слава и не бабло, ― ничего не заменит этот экстаз от осознания, что ты принят и понят теми, кому открыл свою покалеченную душу. Это подобно вакцине, это лечит и это наполняет меня. Но даже этого едва ли будет достаточно, чтобы спасти меня. Это сильный коллапс выстроенный на противоречии моих чувств. Я не исцелилась вспомнив всё, но больше не чувствую этой кирпичной стены ― и потому я опустошена. Док оказался прав, дышать мне и вправду стало легче.

Раф осторожно взял меля за раненые пальцы, оборачивая их в белый платок. Я не могла отвести завороженного взора от людей. Это был… фурор. Абсолютный пик.

– Вик… ты понимаешь, что ты сделала? ― его голос немного хрипел и дрожал, ведь мгновение назад он пел на пределе своих возможностей, ― Ты написала чёртов хит.

– Мы, Рафаэль. Мы его написали. ― ответила я, не в силах побороть оцепенение мышц. Я зацепилась взглядом за стойку бара. Там был Костя. Мой отец здесь был! И он переговаривался с дядей Вовой. Он встретился со мной глазами и просто подмигнул мне улыбнувшись. Он вне сомнений, прилетел совсем недавно. Он был небритый и растрёпанный. И он был похож на рокера сейчас. Ладно он всегда на рокера похож. Он и есть рокер, в самых лучших традициях. И ещё глаза у него ясные и он слушал Вову в пол уха, глядя на меня. Смотрел, и я знала, что он слышал каждое слово и каждый звук. И он понял кому мы посвятили это. Он не знает, что ошибается, никто тогда и не подозревал на самом-то деле что будет значить эта композиция. Даже я.

Бытует мнение, что Моцарт написал реквием к своей смерти.

«Реквием по фениксу», мы написали не за 20 минут. Конечно же нет. Это был долгий процесс, Раф просто умело свел воедино строки и ноты наболевшие за столько времени. Феникс ― символ возрождения. Ренат в переводе с латыни, «дважды рождённый», или «возрождённый»

Мы хотели, чтобы этот реквием был по Ренату.

Тогда я ещё не знала, что это реквием по любви…

А потом я увидела его. В самом дальнем углу, мужчина в чёрном пальто. Его опущенную голову покрывал капюшон. Когда он поднял взгляд, я утонула в черноте бездны.

Чёрные глаза смотрели в мои. И они мерцали от слёз. По бледному, недвижимому лицу скользили дорожки дождя скорби.

Он плакал. Молча. Неподвижно. Не дыша.

И я не имела ни малейшего представления, что это. Галлюцинация, или призрак.

Я не знала точно, но что-то мне подсказывало…

Я видела его. И имя ему Ренат.

Я побоялась сказать об этом Рафу, вдруг у меня и вправду галлюцинации, на фоне эмоционального скачка.

Но почему-то еле заметно кивнула ему. И он ответил мне тем-же. А потом он отступил назад, и затерялся в толпе.

Не смотря на мои раненые пальцы, мы закончили свой сэт, и нам на смену на сцену поднялись другие музыканты. Кстати те самые чьи драммер и бас-гитарист, не так давно играли с нами на одной сцене. И я в который раз подумала, что существует великая разница, между нами. Я могла отчётливо слышать и видеть, насколько сильно талантлив Раф.

* * *

Была уже зима, и близились новогодние праздники, когда Сола присела нам всем на уши. И начала она с меня.

– Зачем? ― не поняла я.

Мы сидели в моей комнате. Точнее Сола сидела за моим ноутом, а я завалилась на кровать с гитарой. Я удостоилась строгого взгляда подруги.

– Как это зачем, скво? Авторские права, это гарантия того что твою работу никто не спиздит, понимаешь?

– Прекрати общаться с Коляном, кори. ― скривилась я, ― Кому мы вообще нужны?

– Чего?! ― воскликнула Сола, и отобрала у меня Гибсон, ― Так! Иди сюда, я покажу тебе кое-что, и раскрою наконец твои глаза. Смотри.

Мне пришлось сесть и заглянуть в ноутбук. Там была открыта страница сайта изнутри. И кажется я знаю чей он.

– Ух ты. Эта тот самый наш сайт?

– Да, видишь сколько подписчиков? ― указала она, ― Но пока вы не защищены авторским правом, вы беззащитные как слепые котята.

– Я не могу ничего подписывать, кори. ― напомнила я этот замечательный аспект.

– Так не только же ты! Авторские права закреплены за всей группой! Защита прав нужна обязательно, и двигаться, продвигаться вперёд, иначе вы потеряете аудиторию, кори. ― втолковывала мне Сола и по совместительству и модератор сайта.

Но оказалось причина потери аудитори была вовсе не в этом.

Все уже во всю готовились к Новому году, в нашей гостиной стояла огромная пышная ель, наряжённая всеми нами вместе. И когда я говорю всеми я имею в виду реально всех ― всю мою семью и всю группу «ДиП»

Кроме неё.

Керро не было. Она уехала с командировкой в один из городов в который закинул свои щупальца её бизнес, и так до сих пор и не вернулась. Новый год я не отмечала с тех пор как уехала от отца в частную психушку ЛА, а потом и вовсе поселилась у маман. Потому для меня это было чем-то хорошо забытым старым. Новый год действительно казался новым.

Аля уволилась и расторгла контракт с Керро, как только та из больницы выписалась, но продолжала работать здесь, в доме. Хотя третий этаж больше не являлся её апартаментами. Костя полностью закончил реставрацию и подготовку основного здания, и Алю разумеется забрал туда. Возникал только один вопрос. Она все равно возвращалась сюда, готовила, следила за домом, но в режиме невидимки. Я видела её только утром, иногда в обед и ужин. И сколько бы Костя не пытался её убедить, что я и сама справлюсь, всё без толку. К тому же я не была одна здесь. Я была с Рафом. Но Раф то и дело пытался утащить меня к себе. Поскольку Керро не всегда будет отсутствовать. Я пыталась объяснить ему что ничего не случится, что как-то же я жила с ней два года к ряду. Но это было бесполезно. Абсолютно. Вообще-то в глубине души я очень надеялась поговорить с ней. С Инной то есть, поговорить наконец, и закончить всё это дерьмо. Она имела все возможности оставить меня в покое, в моём доме, рядом с отцом и Рафом, но она не делала этого. Документ продолжал своё замораживавшее мою жизнь действие. Я ничего не могла сделать. Я даже в институт не могла поступить без её ведома. Не то чтобы я собиралась в институт, вообще нет конечно, но будущее группы висело в мертвой точке. Державин ни единожды уже намекал на контракт, и на работу над официальным музыкальным альбомом, но Раф решительно отказывался. И делал он это из-за меня. Он всё ещё возлагал надежды на Костю. Поэтому, всё что случилось за это время: защита авторских прав (в которых, между прочим, я не фигурирую вообще) и запись нескольких композиций для сети.

Официально я даже в группе не числюсь, хотя меня уже на улицах, блин, узнают. В рамках города, и пары близлежащих городов мы даже стали известны в определенных кругах. Несколько раз принимали приглашения на частные выступления, в том числе заявлены в списках ко дню города почти сразу после Нового года. Новогодние праздники, нас вообще дома не будет. Успех подкрадывался постепенно, в то время как я была кем-то вроде фронтмэна-призрака. Вроде бы и нет меня, а вроде бы и есть.

Я утешала себя тем, что у меня есть нечто очень важное.

У меня было признание. Я была признана публикой ― это было именно то, что пинало меня вперёд, запрещая оглядываться назад. И у меня был Раф, который согревал мою душу каждый день, с утра до глубокой ночи, и даже во сне, независимо от того, был он рядом или уезжал по делам с Ярэком. У меня был отец, который никуда не исчез и продолжает биться за мою независимость. Была Аля… она просто была рядом, и была она моей феей, как и прежде. Был Колян, который на халяву чинил мне тачку, нашу аппаратуру, и всё грозился руки поотрывать, если мы опять что-нибудь сломаем. У меня были друзья и целая рок-группа по совместительству.

А ещё у меня был дорогостоящий шарлатан, который продолжал прочно удерживать меня над пропастью, несмотря на то, что моя голова запретила ему это делать.

В какой-то момент я предельно чётко осознала… Моя жизнь была полной. Такой, какой она не была никогда. Такой какой она никогда больше не будет.

За неделю до Нового года всё это начнёт рушится.

Всё началось, когда я проезжала мимо нашей с Солой любимой кафешки рано утром. Мне не нужно было задерживаться в кафе, я просто хотела купить кофе и Но оказалось мне даже не нужно было выходить из машины, и входить внутрь. Припорковавшись, я заметила Рафа, за столиком у самого окна.

Когда я проснулась утром, его не было, но кажется он сказал мне сквозь сон когда уходил: «Ты и проснуться не успеешь, а я уже вернусь.»

Сейчас он сидел у окна, вальяжно откинувшись на спинку стула, уткнувшись в дисплей телефона. Слегка сонный и рассредоточенный, чуть бледный. В левой руке дымилась сигарета, про которую он по моему забыл, что-то просматривая в телефоне. Господи, как этот парень, даже с утра пораньше, в подрастрёпанном виде умудряется выглядеть на миллион долларов, я не понимаю.

Он мельком скользнул взглядом поверх телефона.

Брови медленно сошлись к переносице. Так же неуловимо медленно, Раф подался вперёд. Он оторвал глаза от телефона, сосредотачиваясь и всматриваясь куда-то вглубь кафе.

В его глазах вспыхивает что-то, и тут же тухнет, под маской безразличия и царственного холода. Через секунду моё сердце делает надлом в груди, жестоко ударяя по рёбрам. За столик напротив него садится длинноволосая брюнетка и бросает на поверхность стола какую-то папку. Её руки украшают широкие серебряные браслеты. Узнавание догоняет меня.

Светка Васславская. Просто она… брюнетка теперь.

Я просто глазам своим не поверила, серьёзно.

Серьёзно, чёрт возьми? Так вот с чьей гривы этот волос! Я возжелала, чтобы шизофрения или что там у меня, биполярное, сыграло со мной злую шутку прямо сейчас, чтобы это было лишь зрительной галлюцинацией, замыканием в моем дерьмовом мозгу. Но мой диагноз отличный от шизы. На мгновение я с силой зажмурилась и тряхнула головой. Я не верила, вот чёрт, я отказывалась верить! Но открыв глаза, я видела всю ту же картинку, и я уронила голову на руль.

Я не могу отмотать и начать всё заново подчиняясь голосу разума. Не того что шепчет мне уснуть, а того, что пока ещё не дремлет и частенько напоминает о себе, в тандеме с оповещением телефона о приёме лекарств чётко по графику.

Я вспомнила что поторопилась и не выпила свои чертовы таблетки. Я принимала их, клянусь каждый день, ведь огорчения и жалость я не хотела, видеть в его глазах.

И если раньше я принимала пустышки, вместо таблеток для всеобщего успокоения, просто подменила лекарства на витамин С, то сейчас я пила свой стабилизатор исправно и… я забыла о нём сегодня. Чёрт, как я могла забыть?!

Неужели он знает? Узнал и решил всё разорвать? Но это не его стиль, я бы скорее всего давно бы уже получила втык и строгий надзор от него. Он бы не предал меня.

Проблема заключалась в том, что…

Несколько дней назад я встретилась с Эмильеном. Не так, конечно, это вышло случайно, мы просто столкнулись на входе в магазин профилирующийся на искусстве. Мне нужно было купить некоторые мелочи для гитары, масленые краски и нотные тетради.

Я налетела на парня, едва не грохнулась и чуть не разбила ему очки. Я вообще-то не торопилась, просто ворон считала, как обычно. Такая уж я есть, я всегда мыслями где-нибудь ещё…

– Ты вообще видишь куда прёшь?! ― выдала я первичную реакцию на столкновение с людьми. Когда задрала голову, поняла на кого я наткнулась. Он вернул на место вовремя подхваченные очки в широкой чёрной оправе.

– В основном. ― ответил он игнорируя мою нападку. Я смутилась.

– Извини.

– Я думал ты музыкантка. ― сказал он смотря на упаковку масленых красок в моих руках.

– Я думала ты живёшь за границей. ― парировала я. Элл немного подумал и нахмурился.

– Не ушиблась?

– Нет.

Я уже хотела повращаться и уйти, но вдруг поняла… точнее мне стало странно…

Это он был тогда в баре. Это он слышал реквием по… себе?

Это не может быть он. Не может! Ренат умер! Но чёрные глаза парня убеждали меня в обратном. Сколько ему лет?

– Точно всё в порядке? Выглядишь нервно.

– Я неврастеничка, забыл? ― съязвила я. Сейчас абсолютно не было смысла скрывать наше знакомство. Но я всё больше думала, что он может быть…

И чем дольше смотрела на него, тем больше он казался мне знакомым. Его поведение ― спокойное, тихое. Его глаза чернильно-чёрные. Это редкий цвет глаз, чертовски редкий. У него чёрные волосы, но он может и красть их. Мне казалось Ренат был выше, но я была очень маленькой, и вряд ли могла оценить параметры адекватно.

«Ренат умер.»

Он вздохнул.

– Значит ты всё-таки меня узнала… Досадно.

– Я никому не говорила.

– Похвально. Торопишься?

– Нет.

Я была так поражена своей догадкой, что сама не поняла, как это сказала и очень этому удивилась. Кажется он удивился не меньше.

– Кофе? ― предложил он осторожно, и так словно не ожидая что я вообще соглашусь. Но я согласилась. Я хотела понять, он это или нет. Ренат умер, но не продолжает ли он жить под иным именем? Я пыталась разгадать эту головоломку, но так и не смогла. Мы поговорили около часа в кафе торгового центра, но я так и не смогла понять. Отчасти потому, что отвечал он в основном очень односложно и порой вообще неясно.

Его полное имя Эмильен Рене де» Роа. И он не француз. Его родители живут в России. Но он жил во Франции. Родственники уехали туда после перестройки в девяностых годах. И он жил там несколько лет. Причину по которой он уехал он так мне и не назвал, как и то, кто его родители.

Какова вероятность, что это родственники его отца? Кем был первый муж Керро? Я так же вспомнила и иной аспект.

Керро вышла замуж за моего отца в 27 лет. Рената никто не знал и не видел тогда. Он появился только после смерти своего отца, Инна лишь тогда забрала его. Мне было около четырёх. Ему было лет пятнадцать. Инна первый раз выходила замуж в двадцать лет. Даже с мой дерьмовой арифметикой я в состоянии подсчитать, что если Ренату было 15 когда мне было 4, то получается, что он родился когда ей было 16. И если Керро не её девичья фамилия, а фамилия по первому мужу, то из всего этого следует вывод: Ренат не её сын, он сын того человека, за которого она впервые вышла замуж. И не мой брат. Не кровный по крайней мере. Сейчас я могла это понять беря в расчёт все эти догадки. Мы не похожи. Он даже на Инну ни разу не похож. В детстве меня могли сбивать с толку седые волосы. Почему вообще они были седыми? Он таким родился или же стал таким?

Какова вероятность, что он узнал меня? Узнал именно тем образом, доступным только нам.

Я стала немного понимать. Даже если он узнал меня, он не признается в этом. Этот человек вероятно сменил имя, похоронил своё прошлое, и винит себя. Винит за то, что заставил меня пережить.

А потом он запутал меня.

– Сколько тебе лет? ― спросила я. Эл на мгновение опустил взгляд, затем посмотрел на меня,

– 22.

Я не знала соврал он или нет. Он выглядел искренним, на все 22. Он был два года назад двадцатилетним, когда мы были в той клинике ЛА. Но возможно не только имя сменить, но и скинуть себе пару тройку лет при желании. Ренату должно быть лет 30 уже. Или было бы если бы он был жив…

Я хотела верить в то что он всё же жив. И пусть он мне не родной брат, порой кровь не играет никакой роли. Аля например не кровная мне, но родная. И Ренат…

«Ты мне никто, ясно?» – так он сказал тогда Инне, перед тем как столкнул её с лестницы в пылу ссоры.

«Ещё раз прикоснешься к ней, и я за себя не ручаюсь!»

Он знал, что мы не родные, но всё равно заступался за меня.

Реально ли выглядеть в 30 на 22? Знаю свою маман, и модельную внешность в её 45, я понимаю ― всё возможно, были бы правильные гены и деньги.