Текст книги "Анафема в десятый круг (СИ)"

Автор книги: Леля Лепская

Но суть была не в этом. Буквально спустя пару дней после этой встречи, в сети появилось видео. На ней якобы фронтмэн нашей группы, то бишь Гордеев собственной персоной, очень так основательно прикурил какому-то парню, выше него, прямо в голову. Запись была сделана камерами слежения на парковке около бара «155 децибел», и уже лежал снег. Следовательно, запись не с того дня когда в баре звучал реквием, а запись недавняя, об этом так же говорил тайм-код на записи. Даже если кто-то видел нас в кафе тогда и донёс Рафу… Но неужели он подумал, что у меня что-то есть с Эллом?

Но сейчас оторвав свою башку от руля, я взглянула на Рафа. На неё. Неужели…

Это не было похоже на романтический, мать его, завтрак, а может это только я убеждала себя в этом. Я не знала, не различала уже где я, где чёртов обман моей головы. Да, какого же дьявола, он умчался к ней, по первому сигналу!

Я подхватила смартфон и не доверяя своему голосу, набрала сообщение, с вопросом где он есть. Сквозь стёкла, я видела, как он усмехнулся, и покачав головой, написал ответ, и он пришёл мне незамедлительно:

«С матерью разговариваю. Скоро буду»

Следующее что мне захотелось сделать, сомкнуть свои руки на его шее.

Он лгал мне! Лгал, чёрт возьми, поскольку я своим грёбанными глазами видела и его и «мать» его тоже!

Поднявшись на ноги, экс-блондинка подалась вперёд, облокачиваясь на стол, что-то говоря, с хитрой холодной ухмылкой на губах, тыча пальцем в стол. Раф, продублировал это движение, оказываясь в миллиметре от её лица, и его черты невозможно угадать. И страсть и ярость имеет один и тот же оттенок, и он может ударить её прямо сейчас или поцеловать. Не возможно предугадать. Всё это невозможно. Телефон срывается с его руки прямо в чашку с кофе. Понятия не имею, что он там такого услышал, что ответил на это, но штука баксов канули в чашке кофе, и Раф спокойно, не отрывая глаз от Васславской, не прекращая говорить толкнул чашку. Она пролилась на стол, заливая раскрытую папку, и девица отскочила, она приложила пальцы к губам. Спокойно вытащив рукой с сигаретой загубленный телефон и стряхнув с него кофе, зажал сигарету в зубах и убрал телефон в карман джинс. Спокойно закрыл папку, одним лёгким движением. Затянувшись, спокойно затушил сигарету в пепельнице. И всё это с лицом белее мела, не отрывая глаз от блондинки. Он словно не в себе, он держал жёсткий контроль над своими эмоциями. Достав бумажник, кинул на стол купюру и небрежно сдёрнув свою парку со спинки стула, оставил поцелуй по кромке её чёрных волос. Странный жест. Но он явно глубже чем просто дружеский.

А когда она слегка повернулась, я чуть не разбилась на тачке, при нуле на спидометре. Её профиль рисовал невероятную моему взору картину. И в иной интерпретации эта картина имеет две линии и только три объяснения: она либо бурундук либо лейтенант. Либо её диагноз вовсе не суицидальные наклонности и даже не хроническое слабоумие, на фоне прежнего воздействия гидроперида. Её диагноз рисует две полоски на тесте.

Я мгновенно припомнила реплику белобрысой суки, в уборной клуба.

«…И когда он ко мне вернётся, только вопрос времени.»

Моя голова нещадно заболела. Мне было больно.

«У меня низкий процент совместимости…»

Низкий, ещё не значит, что его нет. Вступление реквиема, росло и развивалось в эпицентр боли и отчаяния. Меня кружило, мотало в тёмном пространстве, мне было темно в маленьком пространстве салона машины. Мне было тесно в этом океане льда, мой ад вышел из под контроля. Пожар поглотил мой разум. Шум разлагает моё сознание, разлагает, и шепчет мне что так оно и было. Мне кажется я могу видеть его тень за своей спиной, мне кажется я чувствую его холодное дыхание на своей шее.

Всё чаще в последнее время…

Заведя двигатель я уехала прежде, чем от вышел из кофейни. Я понятия не имела куда еду, в желании раствориться и стать невидимкой. Я просто сделала музыку громче. Hopeless, Breaking Benjamin, кровавыми молотками стучала по моим вискам, кажется они раздробят мне череп изнутри. Шелест пепельной вьюгой переплетаясь в жестоком гранже, заметал в чёрном пожаре в моём нездоровье, ясность. Пеплом заметал.

 
   «БЕЗНАДЕЖНЫЙ!
   Я падаю вниз…
   Грязный…
   Я не могу проснуться!
   Я не могу держаться!
   Я не отпущу!
   Ничего не стоит,
   Теперь все кончено…
   Виновен!
   Там нет выхода,
   Я не могу держаться!
   Я не отпущу…»
 

Хотела ли я отмотать назад и не видеть этого, слепо следовать за ним неведомо куда. Куда? Вот куда это заведёт нас? Я не хотела туда, куда ведет эта тропа, я хотела всё назад. Как долго он собирался скрывать это от меня?

«Ту со на пхэндян лакэ, со лэса ла палором?»

Я ударила по тормозам, резче, чем до меня дошло наконец.

Палором ― значит замуж.

«Ты что не сказал ей, что позовёшь её замуж?» ― вот как это переводится с ромна.

«― Если ты разобьёшь сердце этой девчонке, пшал, я вырву твоё.»

И речь-то походу шла явно не обо мне.

Удар, заставил меня шарахнуться лбом прямо об руль. И это не метафора, мне реально кто-то вписался в задний бампер. И это тоже не метафора. Не стоило так резко тормозить, но я была слишком напугана, зла и подавлена, чтобы даже пытаться думать об этом адекватно. Я вылетела из машины, и зла захлопнула дверцу. Я уже было хотела разразиться матом на несчастного водителя, взметая руки, но тут же уронила их. Повиснув на дверце своей 14-й, «лады» тюненгованной покруче моего GT, Тёма, веселясь окидывал меня взглядом.

– Только не говори мне, что ты опять газ с тормозом перепутала! ― потешался парень. Проведя ладонью по лицу, я нервно рассмеялась. Очень нервно, и у меня кружилась голова. Именно так мы и познакомились несколько лет назад, когда я за рулём машины одной своей знакомой, стыдно признаться перепутала спьяну газ с тормозом. Он в тот день только права получил, а я…

Да, вот такие вот развлечения у меня были в 15 лет. После таких вот развлечений, я легла в клинику в Лос-Анджелесе, и пробыла там почти год.

– Чёрт, давай без дэпсов порешаем, а? ― взмолилась я.

– Что так? ― усмехнулся Тёма, подходя к моей машине.

– У меня прав нет. ― призналась я. Тёма повёл бровью,

– До сих пор?

– Прикинь?

Я подошла, оглядывая место удара. У меня были разбиты правые задние габариты, и краску слегка покотцало. Тёма помял себе передний бампер.

– Извини Тём, я…. прости, мне правда жаль.

– С тобой всё в порядке? ― спросил он участливо, наблюдая за мной призрачным взглядом.

– Да, ты как?

Пошарившись по карманам, роняя всякую в них хранящуюся хрень, типа жевачки, блеска для губ, и смятой купюры, не обнаружила бумажника.

Вот дерьмо!

Развернув купюру наминалом в 500 деревянных, взглянула на Тёму, на его помятый бампер.

– Подожди секундочку.

Он молча наблюдал за мной, улыбаясь. Я скользнула в салон своей машины, перевернула бардачёк, но бумажник я забыла дома, а в бардачке ничего не нашла. Вылезла из машины и осмотрелась неизвестно зачем.

– Что ты делаешь, Тори? ― с иронией поинтересовался второй участник аварии ― Тёма, то есть.

– Тебе деньги на починку не нужны что ли?

– Нет. Садись, поехали в СТО.

Чёрт. Если Раф увидит, что у меня машина закосячена, он конечно же поймёт, что я уезжала. И что я все видела.

Так, когда я успела решить, что он не узнает об этом? Разве не грандиозный скандал, я должна ему устроить? Но что это изменит?

«Безнадёжный…»

– Тори, ты точно в порядке?

Я лишь головой смогла покачать, вплетая пальцы в волосы, все эти мысли, убывали мой мозг. Всё это… конец. Я могу только молчать или порвать с ним. И больше ничего. Мне стало дурно от этого, меня покачнуло. Я чувствовала, что Тёма внимательно смотрит на меня. В поле зрение моего опущенного взгляда, попала его рука. Между пальцев было зажато что-то белое. Маленький пакетик белого порошка. Блять! Он спятил, так открыто толкать мне это дерьмо, а если менты? Это же чёртово 228! Неужели я на столько хреново выгляжу, сейчас, что он подумал, что у меня ломка или типа того?

Через мгновение, я скользнула за руль и уехала в сторону дома, думая успею ли я, вернуться раньше Рафа, или нет. И если да, как я собираюсь себя вести? Что, мать твою, я вообще собираюсь делать? Свернув на обочину, затормозила. Пакетик с коксом слишком надолго задержался в моей руке. Стресс закручивали мои мозги сложным морским узлом, мне нужно было избавиться от напряжение. Я могла выбросить грёбанный порошок или забыться, не знать на мгновение о боли и отчаянии в своей груди.

Мне нужно было попасть домой раньше Рафа. И я не знаю, что я делаю.

Я вошла в дом, даже не помня закрыла я машину или нет. Лестница наверх, казалась мне тропой, по которой я убегаю сама от себя, подчиняясь опасной и красивой симфонии, что так сильно манит в свои чертоги. В воспоминаниях мелькает его взгляд тёмно-синий, словно вторая совесть, бдительным стражем, следит за мной, сея вину и стыд, за содеянные преступления. Его взгляд не умолкая говорит мне, что я заплачу за все свои преступления и грехи, которые я совершила, и которые ещё только хочу. А демоны без устали тянут свои цепи, бросая в меня, мои ошибки и его огорчения. Ведь я посвящаю свои мысли, сюрреалистической больной теории. Я теряю всё, убивая, то что было построено, всё хорошее в моей жизни, то ради чего стоит жить. Я уже потеряла его. И когда он поставит меня перед этим фактом лишь вопрос времени.

Я набрала в грудь побольше воздуха, и вошла в комнату. Она была пуста, а часы показывали семь. Его не было. Я успела, а может он уже был здесь, и уже ушёл. Безвольный тряпичной куклой я завалилась на кровать. Синие простыни, и задернутые фиолетовые шторы. Я заметила много синего в своей комнате, его не было раньше. Он незаметно стал любимым цветом. Синий и чёрный. Серый рельеф шелкографии на стенах, вошкался в моих глазах, смешиваясь тенями. Мне вдруг вспомнилось, что бытует мнение, словно такие как он даже при минимальной симптоматики заболевания, отрезаны от внешнего мира, тем образом, что не восприимчивы, порой, откровенно ограничены в эмоциональном плане. Может ли он…любить? Умеет ли вообще, он ведь не порядке ничуть не меньше моего, но там, где я захлёбываюсь горькими слезами, он замерзает в бесчувствии. Говорят, психопаты не чувствуют ни любви, ни тоски, ни жалости.

Его не было.

Я умчалась в ванную, мне нужен был лёд, я задыхалась. Паника настигла меня слишком незаметно. Словно провал в памяти, между падением Вавилона и маленькой трепещущей смертью. Я рыдала, в пустом надломе, осознавая, что это только моя вина. Я не справилась с тем дерьмом что происходило со мной и потеряла его. Скинув кожанку, я открыла воду. На чёрный кафель шлёпнулся пакетик кокса. Белый на черном.

Я не знаю, что я делаю. Просто не знаю. Чувствую, что это плохо, ощущаю вину и мучаюсь от этого, и лучше бы мне остановиться…

Но чувствую я, что зашла слишком далеко. И назад не хочу.

Смотря на себя в отражение маленького зеркала, сквозь двойную сплошную, я чувствовала себя слишком раненой и уязвимой перед своими сраными демонами. Доказательство того, что желание заглушить боль никуда не делось, нанесенные в прошлом шрамы на столько безобразны, что они в состоянии разрушать всё хорошее что было в нас. Всё хорошее что происходило с нами, изначально трещало по едва сшитым швам, под гнётом сумрака и зла. Мы сшивали друг друга, но стежки рвались не успев прижаться.

Я знала, что если пересечь эту двойную сплошную, под скрипичную симфонию, я нарушу все правила. Но я не хотела по другому. Я знала, конечно же я знала, чего от меня хотел Раф. Он хотел, чтобы я возродилась. Переродилась. Но дать ему это было выше моих сил. И всё прокатилось к чертям. Ведь это я уже пробовала, я пыталась, старалась принять терапию, но ничего не вышло. Не касаясь сверхяркого мира, моё дыхание звучит, как подделка.

Я не хочу такой жизни. Она не должна быть искусственной, и даже неважно насколько жизнь дерьмо, она должна быть настоящей. Иначе в этом дерьме нет никакого смысла. Лучше я утоплю себя в меломании, коксе и виски, убивая шум и боль в пороках, чем не чувствовать дыхания и стука собственного сердца, то и дело ловя себя на мысли, что забыла сделать чёртов вдох.

Вдох. Маленький ледяной ожог и ещё один. И мимолётное затишье, оборачивается взрывным цунами онемения. Большой взрыв и маленькая смерть, рождают рамки новой вселенной. Немой и мерцающей. Рассыпается, завораживает, разгоняет остывшую кровь по венам.

И больше мне нужен стоп. Но он звучит, иначе, и она тлеет внутри. Он ― шум. Она ― боль.

Я знаю когда он замолкает. Я знаю, как это звучит. Я знаю, что за мелодию нашёптывает этот шум, я знаю, что это за симфония.

Симфония реквиема.

Я признаю это и проклинаю. Но с кощунством убиваю своим больным дерьмом, всех кто близко, включая себя саму. Я всегда это делаю ― убиваю всех тех немногих, кого люблю.

Там, где для кого-то язык его враг, мой мозг, сука, враг мой. И страх. Враг мне и всем вокруг меня, как затаившийся в моей башке, червь, он пожирает мой рассудок, неправильными нейронами. И это реально неправильные нейроны, ибо сдаётся мне, что они так же как и пчёлы. Если залезть в этот улей в поисках мёда, они без промедления бросают мне вызов, а когда я начинаю защищаться, они вонзают свои жала в плоть, и оставляя их ― умирают. Так и нейроны моего мозга. Стоит задуматься, покопаться в неизвестности, в поисках сладкого мёда, как они тут же жалят меня, и подыхают. Оставляя только яд. И больше ничего. Во мне нет мёда ― только яд. Он знал это, знал и не захотел больше этой горечи. Но больше мне нечего было ему предложить.

Я не отвергаю фатальную ересь, которая терзает мою сущность. Не сейчас. Все эти больные теории и гипотезы, которые так и требуют у меня подтверждения или опровержениями, создают неудобную дисгармонию внутри. Насилие моих желаний может апеллировать только мелодия симфонии реквиема ― обескураживающий концерт.

Я уже слышу его крадущиеся скрипичное вступление, я могу сыграть в эту игру. И я знаю, что это опасно, я знаю, что всё разрушено. Я только, и делаю, что разрушаю! Только это!

Не хочу его терять. Пока это можно отложить, я буду это делать. Просто отложу смерть в дальний ящик, пока она не потребуется. Я не для того поставила на кон всю свою грёбанную жизнь, потерянную в нём. Не знаю конечно для чего конкретно, но я всё ещё не знаю, что я делаю…

Я услышала его голос в моём имени ― имени, которое я ненавидела. Встав с пола, убрала зеркало, обратно на полку, следя за размывающимися контурами своей руки, при движении. Провела ладонью по воздуху, он был объёмным словно. Плеснув лицо воды, вцепилась в раковину руками. Она была мягкой как поролон, я кажется могла упасть, но я летела. Взглянув на себя в зеркало над раковиной, спокойно привела себя в порядок, в ежедневном утреннем ритуале. Я ощутила поток воздуха. Взглянув на распахнувшуюся дверь, ощутила укол прямо в сердце. Он был прекрасным. Вне сомнений самым прекрасным предателем в истории человечества.

Закончить всё здесь и сейчас, или растянуть эту боль?

– Ты солгал. ― улыбнулась я, и моя улыбка причиняла мне сильнейшую боль. Я хотела красный свет. Он мимолётно забеспокоился. ― Я успела проснуться. ― сказала я, легко проходя мимо него.

Я слишком долго спала. И проснувшись я должна ненавидеть его. Ненавидеть прямо сейчас, но ненавидела себя. Должна была ощущать ярость, но мне было грустно. И всё что осталось была только боль. Каждая эмоция была обёрнута болью. Каждая. Нежность и страсть. Любовь и злость, всё. Словно ваза с конфетами, вкусными и отравленными, но каждая завёрнута в сверкающую боль, как в обертку из раскаленной фольги. Когда-нибудь, возможно очень скоро конфеты растаят, в этом пожаре. Ведь она тлеет, но скоро это кончится. И в чёрно-белом спектре, я хотела красный. Отчаянно, нуждалась разбавить краски ярко алым, когда течет красный я не ощущаю губительной боли внутри. Только снаружи, только ожог рисующий линии алым.

* * *

Я слушала тяжелую щемящую сердце жестокую мелодию, и видела своё отражение ― отражение моей боли. Прямо в ней, в новой композиции 9 circle ― The most coveted scar.

«Самый желанный шрам»― и он был именно таким. Чертовски в точку. Я признавала и ненавидела это.

Кажется у меня есть достойный ответ забугорным рокерам. Строчки и ноты роящиеся шумом, скопилась в моей голове в наркотически спектре, и пролилось на бумагу. Вечером я уже играла композицию в баре «155 децибел» и люди могли слышать аккорды моей души, в режиме реального времени.

 
   ― Когда сердце прекратит колоть,
   Потечёт по венам холодный ток
   И от кости отделится плоть ―
   Ты забрал всё, что только смог!
 
 
   Но не верь, и в глаза не смотри,
   Ведь они сожрут тебя живьём!
   Яд горит глубоко внутри,
   Уходи или убей её…
 
 
   Когда расцветает порок,
   Унося далеко-далеко,
   И уходит земля из под ног ―
   Ты забрал всё, что только смог!
 
 
   Не объяснить это, нет!
   Не сломать то, что сломано,
   Не выжить, не увидеть по-новому,
   При жизнь покоясь в земле.
 
 
   Но не верь, и в глаза не смотри!
   Не разгонит ваше солнце ненастье,
   В царстве тёмном иные цари,
   Никто не имеет власти!
 

Мы закончили свой последний сэт на этот вечер. И я в который раз подумала, что он был очень талантливым, и очень хорошим актёром. Сейчас я предельно чётко осознала это. Он не умеет врать, но играет он первоклассно. Играет в чувства ко мне. Я ненавидела эту мысль, но с болью понимала, что не хочу иначе. А оно всё длилось и длилось. Почти неделя прошла, спустя, близился Новый год. Но он не уходит. И зачем он играет я не понимаю. Но кое-что мне за эти дни выяснить всё-таки удалось. Осторожно я поинтересовалась у одной из бывшей группировки школьных сплетниц, где сейчас Светка. Ведь её не было. Не было нигде никто её не видел якобы, и уже очень давно. Однако, земля слухом, как говориться, помниться. И они были в основном о том, что Светлана наша, залетела, и замуж собирается. Её оказывается неоднократно видели, с потенциальным женихом. Никто почему-то не решался утверждать кто он такой. Но по описанию он чертовски походил на Рафа. Может поэтому никто и не говорил, его боятся. Высокий роскошный брюнет ― таким он прослыл, и таким его видели. Я видела немного больше. Я видела его пороки. Видела, но оставляла всё так, как есть. До лета. Всё решится летом. Пусть это больно, пусть так, но мне наверное не дано быть счастливой в этой жизни. Возможно после, это изменится.

И снова он уезжает. В этот раз с Ярэком, но как знать, может брат просто выгораживает его. Я ведь Ярэка совсем не знаю. Да и Рафа, как оказалось тоже.

Глава 15. Тоска

«Что случилось однажды, может никогда больше не случиться. Но то, что случилось два раза, непременно случится и в третий.»

Арабская пословица.

Тори

Как он близок. Что он нам несёт, этот год? Обновление. Да, его жизнь станет другой в грядущем году. Другая жизнь с другой. Он получит то что хочет, его лучший Новогодний подарок. У него будет семья. Только его собственная. Мне этот год несёт только одиночество и Новый год имеет для меня особенный запах. Он не несёт аромат ели и мандаринов. Он пахнет коксом, виски и смертью.

Судьба тем временем снова решила столкнуть меня с Эллом. Или Ренатом. Я уже даже не знаю, кто он такой. Брат? Или с головой моей всё хуже и хуже?

Мы встретились в баре. В дыре с многовопящим названием «Тоска», у самой границы города. Я не смогла больше выносить пустоту дома, не могла больше слушать требования Солы объясниться, что за дерьмо со мной твориться. Я не могла больше находиться рядом с ним, не могла видеть его. Возможно я насильно заставляла себя его ненавидеть. Так будет легче. Я просто свалила из дома. Пол часа и я в «Тоске». Десять шагов и я а Зарече, в том городе, где раньше жил мой отец. Кто бы что не говорил, но мне нравился этот бар, хотя едва ли это можно назвать баром. Пристанище падших людей. Таких же как и я сама. Здесь можно не слова не говорить, просто заглянуть в глаза любому и твоя боль и разочарование ни за что не останутся не поняты. Ты можешь поделиться этой горькой долькой и получить стоящий совет человека, который был не единожды побит судьбой, и знает вкус поражения. Человека который не будет смотреть на тебя с высока, и испытывать к тебе отвращение, ведь он просто такой же конченый неудачник как и все здесь. Такой же как и я.

Я не говорю. Пока нет. Я просто хочу растворить в этом отчаяние со вкусом дерьмого дешёвого скотча. Наверняка палёного, и разбодяженного водкой. Это не важно.

Ко мне за барную стойку приземлилось тело. Иначе его не назовёшь.

– Прекрасссная… а не составите ли вы компанию старому офицеру в от… отставке…

– Гуляй дядя, за меня ещё посадят. ― пробормотала я дежурную фразу, даже не смотря на него.

– Ааа…

Бармен, знающий меня не первый год, недобро зыркнул на тело.

– Отвали от неё, Грозный. Она наша.

«Наша» Сколько сакраментального смысла в этом слове. Наша ― завсегдатая «Тоски» с малых лет. Богатая девочка богатых родителей, которым было наплевать на дочь. Мы были слишком заняты утопией. Мы просто топили свои проблемы, каждый по своему. Мать резалась и исчезала невесть куда. Батя бухал, рисовал и играл. А я впитала всё «самое лучшее» от родителей и делала всё это одновременно. И резалась и исчезала, и пила, и рисовала, и не прекращала играть. В том числе в гляделки со Смертью.

– О, пардон, был сбит с толку. ― ретировался дядя, который Грозный. ― Для нашей, уж больно хороша…

– Грозный, я сейчас вышвырну отсюда твою пьяную задницу, если ты не уймёшься. ― хмурился бармен, ― Чё хотел?

– А ну, да… ну-ка, шеф, начисли мне соточку. ― велел он весело, возложив купюру на поверхность барной стойки. Получив искомое, опрокинул стопку и стукнув ею о стойку, приложил одну руку ко лбу, а другой честь отдал,

– От души…

Ох, ну разумеется. Без головного убора, честь не отдают. Когда Грозный ушёл, сильно шатаясь, я посмотрела бармена,

– А он что реально офицер или гонит?

– Грозный, что ли? ― он кивнул, ― Реально. Он «чеченец». Ты не обижайся на него, он контуженый, просто. ― оправдал он служившего в Чечне.

– Я заметила. ― усмехнулась я, ― Виделись не раз, по лету чуть ли не своей кровью признал, а он меня даже не помнит.

Бармен рассмеялся,

– Господи, Тори, он своё имя-то забывает время от времени, а ты говоришь летом! К тому же ты в очках. ― намекнул он на мои Рэй Бэны. Ну вообще, верно, конечно.

– Тори… ― рядом скользнула тень и знакомый голом принёс Тёму. Я растерялась увидев знакомого тату-мастера. Здесь.

– Привет. Ты чё тут забыл? Ну в смысле… тут, в нашей кунсткамере, а?

– Да так. ― пожал он плечами, он и сам был удивлён не меньше меня, ― А ты?

Я подняла свой стаканчик скотча со льдом,

– Бухаю, чё не видишь?

– Вижу. ― вздохнул парень, ― Слушай… я думал у тебя всё в порядке. Ну то есть, парень, группа… вы здорово раскрутились, кстати. Папа помог?

– Чего? ― обиделась я моментально, ― Никто мне не помогал. Мы сами.

– О, извини. Зная тебя, уверен, что так и есть. ― блондин немного задумался и улыбнулся, ― Не споёшь? Я с этими поговорю если хочешь. ― намекнул он на музыкантов, ― Они сто пудово узнают тебя и согласятся.

– Вот только этого не хватало… ― пробормотала я в священном ужасе и отпила скотч. Дерьмо, он уже даже не обжигал. Тёма усмехнулся,

– Фаны, донимают?

– Нет. ― мотнула я головой, ―Меня мой личный фан доймёт, так доймёт, если узнает, не приведи Таттитоб, что я тут была вообще!

Тёма стал хмуриться.

– Проблемы какие-то?

– Ай, не вникай. ― отмахнулась я, ― У меня вечно… проблемы.

– Ты поэтому в очках?

– И поэтому тоже.

– Он тебя ударил что ли?

Я усмехнулась.

– В самое чёртово сердце.

Парень смотрел на меня откровенно недовольно,

– Это ты из-за него что ли так…

– Да не бил он меня, не смотри так. Просто… к чертям всё катится, просто. ― слова стали даваться мне с трудом. Наверное я напилась. Наверное? Да, я в дрова…

– Бросил?

– Пока нет. Но думаю скоро это изменится.

– Изменил?

Может он отстанет?

– А вот хрен его знает! Может и изменил. Если по срокам, то нет. Если по факту, то да. Забей, короче. Ты как?

– Да, нормально. Хочу своё дело открыть, надоело на дядю работать. Там по сути, чё надо то? Посещение арендовать, все приблуды у меня имеются, клиентская база тоже есть. ― поведал Тёма, ― Даже странно, что вас ещё под крыло никто не взял.

– Долго ли будет это «нас»

– Ты уходить хочешь? ― удивился парень, ― Из-за него? Да ладно…

– Прохладно…

– И чё делать планируешь?

– Слушай, ты такие страшные вещи мне говоришь… ― покачала я головой, ― Планируешь… Нихрена, я, Тём, не планирую. До лета бы дожить, а та видно будет. Или хотя бы до марта… Блять. ― я залила всё это спиртным. Хочу покончить с этим. Хочу, чтобы этого не было. Я устала от этой боли…

– Слушай, ну раз уж я здесь, может все-таки споёшь? ― предположил Тёма, ― А то когда я ещё услышу.

– В сети.

– В живую―-о, круче.

Скептически посмотрела на парня, всем своим пьяным великолепием.

– Прикинь какой компромат, правда?

– А ты не из своего. Вы вроде всё можете, я слышал. ― уверил он. Я лишь вздохнула.

– А оно тебе надо?

– У тебя голос красивый.

– Не начинай, Тём.

– Ты мне бампер помяла. ― нашёлся он тут же, ― И так и не позвонила.

– Вот ты жук, а…

– Одна песня, Тори, только одна. И я отвалю, клянусь.

– Ладно… ― согласилась я и в один глоток допив скотч, прикурила сигарету. Тёма поднялся на ноги,

– Крутяк…

– Да сиди ты, я и сама поговорю. ― осадила я парня и пошла в сторону музыкантов. Они как раз доиграли Люмена ― Гореть. Не снимая очков, облокотилась на большую колонку.

– Привет.

Русоволосый, солист с электрогитарой наперевес посмотрел на меня, и просиял улыбочкой.

– Привет, куколка.

Как он меня назвал? Что за выражение такое дебильное? «Куколка» Бе. Ненавижу все эти слащавости в обращении, даже от Рафа. Мышка ладно ещё куда не шло, меня батя вечно так зовёт, привыкла. Но всё что кроме мне откровенно не нравится.

– Слушай, братан, одолжишь гитару на одну песню, а?

– Гитару? ― удивился парень. Я окинула взглядом всех музыкантов.

– Ага. Blackbird ― Alter Bridge, знаете?

– Ну да. ― ответили они переглядываясь.

– Подыграете? ― я снова обратилась к солисту. Стянув свою гитару он осторожно протянул её мне. Он явно ей очень дорожил, значит инструмент настроен хорошо.

– Да не вопрос, куколка.

Ещё раз так меня назовёт, клянусь, в табло получит.

Забрав у парня гитару, я перебросила ремень и прошлась по струнам. Звучит ладно. Подступив к микрофону, опустила его под себя и отдала свою сигарету солисту. Не смотря на музыкантов, перебрала струны в мелодии «Тёмной птицы»

 
   ― Сегодня плачет ива.
   И далекий морской бриз
   Шепчет твое имя.
   Разверни свои тёмные крылья и жди.
   Сквозь горизонт,
   Он подбирается, чтобы смыть тебя, с лица земли.
 

Он подбирается, чтобы смыть тебя с лица земли.

(Пальцы с медиатором ударили по струнам, в ярком музыкальном отрезке, и мой голос пронзил бар в припеве)

 
   ― Ветру позволь принести тебя домой,
   Тёмная птица, лети стороной
   Пусть никогда ты не будешь снова разбит!
 
 
   Не сможет вынести тот, чья воля хрупка,
   Сломленный и измученный
   В этом грязном месте,
   В неподвижности этого жестокого мирка!
   Ведь многие птицы
   Долго летают, пока не увидят свой день…
   Долго летают, пока не увидят свой день…
 
 
   Поднявшись, ты не встретишь сопротивления.
   Я знаю, ты делал этот мир лучше,
   И всё, что ты оставил − доживет до своего завершения.
   Расти продолжает боли волна,
   Но память о тебе всё также сильна.
   Однажды я тоже взлечу,
   И найду тебя снова − я так этого хочу…
 

(Струны несли мощную вибрацию в соло моменте, разрывая меня изнутри. Все эмоции, вскипели в одночасье и плавили струны под моими пальцами. Я тонула в этом сплаве боли и отчаяния…)

 
   ― Ветру позволь перенести тебя домой,
   Темная птица, лети стороной.
   Пусть ты никогда не будешь снова разбит!
   Будь на берегу, ты стремился туда,
   Надеюсь, ты обретешь свой путь навсегда!
   Пусть никогда ты не будешь сново разбит!
 

Когда музыка стихла, бар взорвался пуще прежнего. Ведь каждый мог увидеть отражение своей судьбы в этом океане нот.

Я стянула гитару и протянула за гриф, солисту.

– Зачётно… ― улыбнулся он немного поражённый, ― Слушай, куколка, а я тебя знаю.

Я спрыгнула с низкого подиума и поправила очки за душку,

– Ты меня не знаешь.

– В этом городе есть только одна девушка способная так играть и петь. ― возразил парень широко и открыто улыбаясь. Подумав, подступила ближе.

– Слушай, ты же вроде нормальный парень, не будь козлом, не надо трещать об этом, ладно?

– Да не вопрос. ― согласился он, ― Автограф дашь?

Я посмотрела на него поверх очков,

– Чего?

Достав блокнот с ручкой из заднего кармана, он протянул всё это мне. Усмехнувшись, я оставила закорючку на последней пустой страничке и протянула парню блокнот и ручку. Подумав отдёрнула руку,

– Скажешь кому-нибудь откуда взял, я тебя найду и обезглавлю, смекаешь?

– Замётано, куколка.

Я вернула ему его вещи с моим теперь автографом, поражаясь как я докатились до такой жизни. Он пролистал блокнот и посмотрел на мою роспись.

– Номерок не прилагается?

– Сам придумаешь, ты же умный парень, правда? ― похлопала его по плечу. ― Спасибо.

– Тебе спасибо…

Я вернулась за барную стойку к Тёме. Бармен понял меня с полу слова и начислил порцию скотча.

– Ты только… не падай духом, ладно, Тори? ― сказал Тёма, крутя свою бутылку пива по стойке, ― Жизнь она ведь такая зараза. Мы вечно, блин, любим тех кто нас не любит. И что теперь? Если бы я Тори парился по этому поводу, я бы и сам не знал, как так жить дальше. Но в жизни все-таки и светлые полосы есть. Белое, чёрное, как клавиши. Где-то чередуются, а где-то и вовсе сразу две белых. Рано или поздно две белые идут подряд, поверь мне.

– Кстати о них… ― вспомнила я, соскакивая с барной табуретки, ― Ща приду.

Я тут же вписалась в чёрную, высокорослую преграду. Черноволосый француз или кто он там есть, смотрел на меня в полном шоке и недоумении.

– Вика… ― выдохнул он, ― ты что здесь делаешь?

Он был встревожен и шокирован. Я была просто в шоке.

– Вот это нихрена себе… ― сумела я пробормотал отступая от него, ― Я хотя бы живу в этом городе. А вот что ты тут делаешь, мне право сказать сложно представить…

– Проездом. ― ответил он коротко. Я покачала головой,

– Всё-то у тебя проездом…

Я рассматривала черноволосого, замечая, что он выглядит несколько иначе сегодня, нежели при последней нашей встрече. Как-то… по другому, не знаю. Он был всё в тех же очках в грубой оправе. Его длинноволосую голову покрывала чёрная шапка-бини, а из-под расстегнутого пальто выглядывал серый капюшон толстовки застёгнутой под горло. Он был в простых чёрных кедах и тёмно-синих джинсах. В нём отсутствовал этот аристократический лоск. Он выглядел как… фотограф! Я прищёлкнула пальцами,