Текст книги "Пламя греха (ЛП)"
Автор книги: Лаура Пеллегрини
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)
– Ты хоть представляешь, кто это может быть? – спрашивает Джузеппе.
– Вито был в Квинсе, так что я предполагаю, это кто-то недалеко от Нью-Йорка, – вмешивается Габриэль, подходя ближе.
– В Нью-Йорке нет никого, кто мог бы… – говорю я, но слова застревают у меня в горле. Я обращаю взгляд на Анджелу, в ответ она смотрит на меня очень серьёзно, затем поворачиваюсь к Людовике. У меня мгновенно пересыхает во рту, когда пытаюсь собраться с мыслями. – Нет, это не… Это не… – Одной рукой опираюсь на спинку стула, чувствуя, как глубоко в моей груди что-то рушится. Я вижу, как Людовика тоже встаёт, прикладывая руки к груди. Её лицо бледное, щёки залиты слезами. Она стоит неподвижно напротив нас за столом, и мы все поворачиваемся, чтобы посмотреть на неё. – Это… невозможно… – повторяю я.
Я качаю головой, чувствуя непреодолимое желание сесть, когда меня мгновенно захлёстывает лавина мыслей и воспоминаний, вызывая головокружение. Как я мог быть таким идиотом?!
Удерживаюсь за спинку стула, пока моё сердце разбивается на куски. Людовика что-то бормочет, резко разворачивается и пытается уйти, но путь ей преграждает Морган.
Как я мог быть таким слепцом?
– Отпусти меня, чёрт возьми! – кричит она.
Морган встаёт передо мной, удерживая Людовику в крепких объятиях. Её щёки снова мокрые от слёз.
– Ты… Ты… Ты… – Я сглатываю желчь. Даже не могу это произнести, твою мать! – Куда ты собралась, Ви? – Она открывает рот, чтобы заговорить, но слова замирают у неё в горле. – Ты… предала меня, Ви? – спрашиваю шёпотом, потому что мой голос растворился в поглощённом болью теле.
Широко распахнув глаза, Ви качает головой.
– Это было всего лишь электронное письмо… Я ответила из вежливости…
– Электронное письмо… – Я сажусь, наливаю шампанское в бокал и выпиваю залпом. – Электронное письмо… – Гнев сменяет боль. Он согревает меня до костей.
– Электронное письмо… Грёбаное электронное письмо! – выпаливаю я, ударяя рукой по столу.
– Н-нет! Это было… – Она кашляет, наклоняется вперёд, но Морган снова выпрямляет её прямо у меня на глазах.
– Дамиано, ты не хочешь объяснить? – спрашивает Анджела, но я не отвечаю.
– Это б-было всего лишь рабочее письмо… Я не думала, что они меня отследят… – запинается Людовика, её руки всё ещё лежат на груди, словно она держит сердце. – Да-Дамиано… – стонет она, опускается на колени передо мной, прижимает лоб к моему колену, и я чуть не умираю.
– Ви, – зову я, пытаясь изменить тембр голоса, – о каком письме ты говоришь?
Двумя пальцами подхватываю её подбородок, заставляя посмотреть на меня.
– Я не думала, что рабочее письмо может спровоцировать всё это…
– Можешь мне сказать, о чём ты говоришь? – спокойно спрашивает Габриэль. Я вижу, как Ви сглатывает, впиваясь ногтями в мою ногу.
– Вито предупреждал про компьютер, а я не… Я пользовалась им, когда мы были на вилле «Никс», и теперь… Теперь разразился этот бардак… Это моя вина! Прости, это моя вина! – Людовика рыдает, обнимая мою ногу; сжимает так сильно, словно должна разлететься на тысячу кусочков. – Я должна была догадаться, что меня найдут… Должна была понимать, что подвергну тебя опасности, но…
«Дебил! Тупой!»
– Э-это было рабочее письмо, к-клянусь! Могу дать тебе прочитать, если хочешь! – добавляет она.
«Идиот! Придурок!»
– Успокойся, Людовика, мы здесь не ради твоего письма, – успокаивает её Анджела.
– Нет, но связь с Нью-Йорком остаётся, – бормочет Габриэль.
«Как ты мог подумать, что это она? Как ты мог подумать, что она тебя предала?»
– Людовику пытались убить не раз, поэтому она и искала убежище в Эриче, – объясняет Анджела.
– Хотя всё может быть связано, – предполагает Джузеппе.
– Дамиано, с каких пор у тебя недостача?
Я слышу голоса, но не могу ответить. Как я мог подумать, что она… Как я мог поверить, что она…
– Ви… – зову я, и её взгляд молниеносно встречается с моими глазами.
Я поднимаю руку, чтобы прикоснуться к ней, но Людовика отшатывается, словно ожидает удара, и это ранит меня сильнее всего остального. Я замираю, затаив дыхание, с пересохшим горлом, ощущая, как ужас ползёт по моим венам. Ви держит руки над головой, прикрывая лицо, дрожит, и, глядя на неё такую, я медленно умираю внутри. Кто-то, должно быть, делал это с ней в прошлом. Кто-то, должно быть, поднимал на неё руку, иначе Ви так не отреагировала бы.
«Кто тебя бил? Кто? Скажи мне, и я его убью».
– Прости, я должна была сама догадаться, я… – Вижу, как расслабляются её плечи, а затем, наклонившись вперёд, она прижимается лицом к моей ладони. Но я не двигаюсь, пока нет.
«Кто на тебя поднял руку, Ви?»
– Твоё письмо не имеет к этому никакого отношения, – говорю негромко. Остальные продолжают общаться, мы вдвоём молча смотрим друг на друга. – Мне не следовало сомневаться в тебе, прости.
Ви вытирает щёку, шмыгает носом. В окружении всех есть только мы вдвоём. Она всё ещё на коленях, а из моей груди торчит раскалённое лезвие.
– Кто это делал, Ви? Кто тебя бил? Скажи мне. – Её глаза расширяются, она качает головой и пытается подняться с пола, но я хватаю её за руку, крепко прижимая к себе. – Ты можешь сказать мне, понимаешь.
– Сейчас я здесь, больше ничего не имеет значения.
– Но это важно для меня. Скажи мне.
Её глаза снова наполняются слезами, но на этот раз слёзы другие. Это желчь, жидкая боль, кислота на её коже.
– Грязное бельё стирают в семье, – шепчет она.
– Я – твоя единственная семья, – быстро отвечаю я, притягивая Ви ещё ближе.
Она смотрит на меня очень долго, гладит меня по лицу.
– Я включала компьютер только один раз.
– Ви, скажи мне, кто это делал, пожалуйста.
Новые слёзы стекают по её щекам, и я не знаю, что в этот момент хуже: видеть её такой или думать, что где-то кто-то меня предал, подарив на блюдечке мою грёбаную жизнь.
– Ты его убьёшь, – шепчет она так тихо, что мне даже трудно её расслышать, но эффект от этого не меняется.
Моя кровь стынет в жилах, потому как по ответу я понимаю, что знаю этого человека. У меня чешутся руки, пока перебираю всех, с кем она контактировала. Я поднимаю взгляд на окружающих, гадая, здесь ли он, и вижу Тристана. Шпион Анджелы стоит рядом со мной.
– Дон, извините, что прерываю, но мне нужно с вами поговорить, – говорит он, но я уже около десяти лет схожу с ума, можно подумать, сейчас у меня есть время его слушать.
– Найди кого-нибудь другого, у меня нет времени на чёртовых приспешников, – сердито отвечаю я, затем снова смотрю на Людовику. – Он здесь? – спрашиваю холодно. Её руки скользят по моим ногам, она встаёт, обхватывает ладонями моё лицо.
– Нет, и я не хочу, чтобы ты об этом думал, – шепчет мне на ухо. Я хватаю её за запястье, прежде чем Ви успевает отстраниться, и встаю, удерживая её перед собой.
– Кто бы он ни был, он мертвец, клянусь.
– Дон, пожалуйста, послушайте меня, – снова слышу я, поэтому поворачиваюсь и опять оказываюсь перед Тристаном. Его взгляд опущен, та же покорная поза, что и раньше. Он ни на секунду не отходил от меня, ублюдок, и это невероятно раздражает.
– Я сказал тебе уйти, – шиплю я.
– Знаю, но не могу. Простите, но вы должны это услышать.
Я смеюсь.
– Я ничего не должен, мальчик, – говорю сквозь зубы, и он медленно поднимает на меня взгляд. Смелый, каких мало, он выпрямляет спину, а затем смотрит на что-то над моей головой, как настоящий солдат.
– Некоторое время назад я сопровождал Сальваторе Риццо на встречу.
Я смотрю на его чисто выбритое лицо, подхожу ближе, и чтобы не ударить, прячу руки в карманы.
– Боже, и что?
Тристан делает глубокий вдох, затем его взгляд скользит по моим глазам.
– Дон, возможно, это совпадение, но это то же самое место, где сфотографировали вашего советника. Старая обувная фабрика в Квинсе, – говорит он, и я чуть не сбиваю его с ног. Душу мужика взглядом с расстояния нескольких сантиметров.
– Ты обвиняешь босса, ты это понимаешь?
Он не сдвигается ни на миллиметр.
– Нет, Дон, я его не обвиняю. Я просто сообщаю факты.
Тристан не дрожит, когда говорит, ни малейшего намёка на изменение выражения лица или голоса, и это приносит ему в моих глазах десять чёртовых баллов. Человек, который не боится, – это человек, кто знает, что говорит и чего хочет.
– Ты уверен в своих словах, Тристан? – спрашивает Анджела, подходя ближе.
– Да, Донна Анджела. Я узнал место.
– А ты знаешь, кто был на встрече?
– Нет, но Риццо делал несколько телефонных звонков из машины, и я уверен, один из них был с Вито Яконо, – Отвечает он. – Тогда мне не показалось это чем-то важным, о чём стоит сообщать, но теперь я видел фотографии и…
– Вито Яконо? Ты уверен? – перебиваю я.
– Да, синьор. Они обсуждали, какой выбор сделать. Сальваторе Риццо постоянно говорил ему, что это единственный выход и что это даст огромное преимущество.
Меня шатает.
– Что? В чём единственный выход?!
– Не знаю, Дон, если бы знал, сказал бы вам.
Я прислоняюсь к столу, хватаю шампанское и выпиваю приличную порцию прямо из бутылки.
– Бл*дь! Твою мать! – ругаюсь я, с силой опуская бутылку на стол.
– Соучастие Сальваторе вполне правдоподобно. Вито никогда не смог бы провернуть всё в одиночку, – спокойно вмешивается Габриэль. Он подходит элегантной походкой и останавливается передо мной. – Ему нужна поддержка, кто-то, кто откроет ему двери. Просто предположу: а что если они всё организовали вместе?
– У Сальваторе недостаточно власти или денег, чтобы… – Я замираю. Думаю о нехватке средств, о том, как Вито постоянно говорил мне, что счета в порядке. Я никогда не проверял их лично; я всегда слепо доверял ему. – Недостача… – шепчу я.
«Мудак!»
– Но с какой целью? – спрашивает Микеле Амато.
Я слышу чей-то ответ, но не обращаю внимания. Закрываю глаза, задумываюсь, а
затем начинаю ходить взад-вперёд. В памяти всплывают события той ночи в Нью-Йорке, когда Вито настоял на встрече с Риццо, абсурдная сцена в лофте, где он защищал свою дочь, вся эта проклятая речь о важности его проклятой семьи в делах. Вито, который один, без сопровождения отвозил Людовику за мороженым, стрельба, бесконечное время, которое ему потребовалось, чтобы ответить на телефонный звонок после того, как Людовика спряталась... Его постоянные и раздражающие сомнения в моих решениях и моём отношении к Людовике, его вмешательство в дела, которые его не касались... Стриптиз-клуб, куда он привёз Ви в ночь встречи с Микеле... Людовика у меня дома на несколько месяцев...
– Кто был в охране при перестрелке в Нью-Йорке с участием Людовики? – спрашиваю я Тристана, прерывая разговор группы. Все смотрят на меня.
Он качает головой.
– Новые бойцы, я их раньше никогда не видел.
– А остальные? Где были все остальные?
– Некоторым из нас дали выходной, а других отправили проверять в порт.
– В порт?
– Да.
– В порту не было никаких проблем. Будь иначе, я бы знал, – бормочу я.
– Дамиано, о чём ты думаешь? – спрашивает Анджела.
Я провожу пальцами по волосам, ругаясь.
– Ви, сколько раз ты разговаривала со своим отцом после того, как приехала в Италию? – спрашиваю я, разглядывая пол. Я не хочу слышать ответ, но должен. Я должен.
– Кроме обеда, пару раз.
Я киваю, прикусывая внутреннюю сторону щеки.
– О чём вы говорили? – спокойно спрашиваю я, но это чертовски сложно, потому как я понял, я понял всё, чёрт возьми!
– Помимо того, что он спрашивал, как у меня дела, он задавал мне вопросы о тебе. – Мои глаза устремляются к ней.
– Какие вопросы?
– Ну, если тебя нет дома или в Эриче… Однажды вечером он спросил меня, встречался ли с другими боссами после обеда с Анджелой. Это было на следующий день после ночи в стриптиз-клубе.
– И что ты ему сказала?
Она выпрямляет спину, поднимает подбородок.
– Нет. Я всегда говорила ему «нет».
– А потом? Что ещё ты можешь мне рассказать?
– Я не получала от него вестей почти месяц, как и от мамы.
Я смотрю на Анджелу рядом с Людовикой, киваю, и хотя не могу признаться даже себе в этом, я произношу вслух.
– Авария… Это устроил он. Он хотел, чтобы ты оказалась здесь, он хотел, чтобы ты… стала его шпионкой, – говорю я, и слова обжигают горло, потому что, помимо всего прочего, я понял, кто избивал женщину, которую люблю. Отец никогда бы не сделал ничего подобного своей дочери. Отец любит, и точка. Синяки, которые она так старалась скрыть на Эриче, когда мы были детьми…
– О, твою мать! – выпаливает Морган.
– Подожди, Дамиано, ты не думаешь, что спешишь с выводами? В конце концов, он её отец! – вмешивается Анджела.
Я качаю головой, мой взгляд останавливается на Людовике, невозмутимо принимающей мои слова.
– Он бил тебя, когда ты была ребёнком, верно? – спрашиваю я. Её глаза снова наполняются беззвучными слезами. Она почти незаметно кивает, и я чувствую, как пол проваливается под ногами. – Возможно, это была одна из причин, – добавляю я.
– О чём ты говоришь? – спрашивает Джузеппе.
Ненавижу копаться в прошлом, каждый раз наружу вылезает куча дерьма, которое не знаешь, куда потом деть, но мне нужно объяснение.
– Мой отец сослал его в Америку, когда мы с Людовикой были ещё детьми. Я всегда думал, что это был выбор Сальваторе, но, очевидно, это было не так. Дон Розарио забрал его территории и поставил Риццо во главе города, которого он не знал, и без гроша в кармане.
– Наказание, – вмешивается Микеле.
– Я не знаю. Он никогда не говорил мне прямо, но теперь… я многое понимаю.
– Значит, есть мотив, – говорит Габриэль.
– Объясни мне, почему ты всегда говоришь как грёбаный коп? – выпаливаю я, обращаясь к Габриэлю.
– Он бывший агент ФБР, – объясняет Анджела.
– Ты хочешь сказать, что мой отец… Что мой… – Голос Людовики тонкий, едва слышный, как шёпот, но до моих ушей доносится криком.
– Ви…
– Ты хочешь сказать, что он пытался меня убить? – бормочет она, пытаясь сдержаться.
Я обнимаю её. Чувствую, как она дрожит у меня на груди. Боже, как бы я хотел ошибаться!
– Только Вито знал, что ты в Трапани, так же как и о Фавиньяне. С тех пор как его нет с нами, никто не пытался тебя убить.
Людовика поднимает голову и смотрит на меня с недоумением.
– Вито любил меня.
– Нет, Вито завидует тому, что есть у нас, Ви, и это продолжается уже целую вечность. – Я глажу её лицо, вытирая слезу. – Твой отец знал, что с тобой ничего не случится. Стреляли его люди. Он пожертвовал бесполезными новобранцами. Он сделал это, чтобы заставить тебя приехать сюда. Он сделал это, потому что, вероятно, не доверял Вито.
– Людовика, Дамиано прав, – вмешивается Анджела.
– Но он же мой отец! – кричит Ви в ответ.
– У меня тоже был отец, но он без колебаний обращался со мной как с собакой, когда узнал, что я не хренов гетеросексуал, – подходит к ней Дэйв. – Я убил его своими руками, потому что он больше не заслуживал жизни.
– Пойдём, Людо, прогуляемся у озера, хорошо? – подходит Морган, протягивая ей руку. Она не спорит, а смотрит на меня, словно ожидая, что я что-нибудь скажу.
«Скажи что угодно, идиот! Даже самую глупую вещь, скажи!»
– Ты не одна, я здесь с тобой, – говорю негромко, хотя это было не то, что я хотел сказать.
«Я люблю тебя, – вот что крутилось у меня в голове. – Я люблю тебя, чёрт возьми!»
– Мы семья, Людовика, и ты часть Греко, а также Руссо, – добавляет Анджела.
– И Амато, – говорит Микеле.
– И Скиллаче, – подаёт голос Джузеппе.
– Ну, раз уж мы перекличку провели, может, прогуляемся? Мне так хочется мороженого, а тебе? – вмешивается Морган. Анджела хихикает.
– Вкусное мороженое и, сидя на причале, болтать ногами в воде, – уточняет она и подмигивает.
– У тебя всегда был отвратительный вкус, женщина, поверь мне, но никогда в отношении мороженого, – поддразнивает Морган.
Они оба смеются, возможно, из-за каких-то общих воспоминаний, я не знаю, но на долю секунды напряжение спадает, и я понимаю, почему Морган сблизился с Людовикой. Я также понимаю, почему она пригласила меня сюда. Она чувствовала себя как дома. Ви чувствовала себя свободной быть собой. Она касается моей руки двумя пальцами, прежде чем направиться с Морганом в сторону двери. Я следую за ней взглядом, пока они не исчезают за стеной.
– Ну что ж, господа, может, нам принесут ещё шампанского? – восклицает Анджела. – Поднимем тост за союз, а также тщательно продуманные планы, – добавляет она.
– Нам ещё предстоит придумать план, сестра, – вмешивается Дэйв.
– Мелочь, Дэйв, маленькая деталь.
Глава 36
Людовика
Впервые это случилось, когда мне было семь. Вилка упала на пол, когда я накрывала на стол, мгновение спустя рука отца так сильно бьёт меня по голове, что мой подбородок ударяется о столешницу. Кровь, смешанная со слезами. Молчание матери. Её усталая, измождённая улыбка, пока она обрабатывала рану.
– Иногда он так делает, но потом всё проходит. Разве уже не прошло? – спросила меня мама, когда я сидела на закрытой крышке унитаза, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Но я знала, – это только начало. Я видела, какой эффект оказывала на неё та неестественная тишина, которая наполняла дом после того, как отец уходил, хлопая дверью. Видела на маме его насилие, её опухшие скулы, синяки на руках, разбитые губы – те самые отметины, что в последующие годы появятся на мне.
При первой возможности, я сбежала из дома. За пентхаус в Центральном парке я заплатила кровью и слезами, тысячью вопросов, которые задавала себе ещё девочкой, когда видела отцов моих любимых друзей. Я сразу поняла, что это ненормально, и в других домах, по ночам, такого не бывает, а лжи матери я никогда не верила. Затем, повзрослев, я также поняла, что не мафиозное прошлое сделало моего отца таким жестоким. Для меня дядя Розарио был отцом, которого у меня никогда не было. Мороженое, которое я ела с ним на набережной Трапани, его подарки, нежные ласки, которые в четырёх стенах пристройки, где мы жили с отцом на вилле «Бригида», превращались в пощёчины, пинки и толчки, синяки от которых я годами пыталась скрыть. Немного консилера здесь, чуть более длинная юбка там. Более свободная блузка вместо майки… Внимательные глаза Дамиано постоянно замечали то, что я пыталась скрыть.
– Он ревнует, – говорила мама. – Это пройдёт, не волнуйся.
Но насилие никогда не проходило, ни в отношении меня, ни к моей матери.
Бывают синяки, которые остаются навсегда и не помогают даже самые лучшие кремы. Эти синяки принадлежат душе. И теперь, когда я взрослая и смотрю в зеркало с гордостью за ту женщину, которой стала, не проходит и дня, чтобы я не спросила себя, почему. Почему мне пришлось пройти через всё это? Почему жизнь не подарила мне отца, который умел бы меня по-настоящему любить?
Меняю положение на кресле, смотрю в иллюминатор самолёта, как ночь поглощает небо и выглядывают первые звёзды. Дамиано сидит напротив и не перестаёт смотреть на меня. Я знаю, о чём он думает. Я точно знаю, что он задумал в своём преступном уме, мне не нужно спрашивать. Он убьёт моего отца, и не только за устроенный им беспорядок, но прежде всего за меня.
Дети и женщины неприкосновенны, всегда говорил мой дядя, но то, что отец делал со мной и моей матерью, выходило за рамки любых неписаных правил. Это было пренебрежением к этике, коллективному чувству справедливости, морали. Моя мать пожертвовала своей жизнью ради него, но я ему этого не позволила. Я всегда ставила себя превыше всего остального, и каждая пощёчина, каждый пинок, каждая слеза, которую он заставил меня пролить, только укрепляли эту мысль, пока я не завоевала свою свободу кровью и потом. Я всегда знала, с кем имею дело, и никогда не лгала себе.
– Что случилось? – тихо спрашиваю Дамиано, глядя на Венеру в небе.
– Почему ты мне никогда не говорила? – его голос хриплый от мучений и беспокойства.
– Нечего было говорить.
– Бл*дь, я мог бы что-то сделать, – начинает злиться он.
Я смотрю на него оцепенелым взглядом. Я больше не испытываю ни малейших чувств к отцу; он проглотил все.
– Ты был всего лишь ребёнком, и отец бы продолжил делать, как ему заблагорассудится.
– Я мог рассказать своему отцу!
– Дядя знал, ты сам так сказал. В Америку он отправил нас в качестве наказания. Жаль, что дядя не обеспечил отдельным жильём меня и маму.
Я вижу, как Дамиано сглатывает.
– Ви…
Я снова смотрю на Венеру, которая сияет ярче всех звёзд на небе, и вспоминаю, как дядя учил меня отличать планету от звезды. Я всегда любила дядю, несмотря на то, кем он был, несмотря на то, что он не смог меня защитить.
– Она не блестит, видишь? – шепчу я, прислоняясь головой к пластику иллюминатора, и слеза медленно катится по моей щеке.
– Что?
– Венера.
Краем глаза вижу, как Дамиано смотрит на тёмное небо.
– Если не блестит, это планета. Звёзды сверкают. Этому меня научил твой отец. Знаешь, я всегда тебе завидовала, – признаюсь я, не глядя на него. – Дядя всегда умел подарить мне ласку или улыбку. Не было лучшего места для засыпания, чем в его объятиях. – Я улыбаюсь, вспоминая долгие ужины в саду, мои руки, протянутые к нему, и его милую улыбку, когда он сажал меня к себе на колени, чтобы я заснула под звуки его голоса.
– Ты была ему как дочь.
Я киваю, ещё одна слеза скатывается по моему лицу.
– Ты даже не сказал мне, когда он умер. Даже тогда меня незаслуженно изгнали.
– Я позвонил твоему отцу, Ви. – Мой взгляд ищет его глаза. – Он сказал, что вы с матерью не выдержите такого долгого путешествия.
– Скажи, что это неправда… – шепчу я.
Дамиано опускает взгляд, а затем берёт меня за руку и обхватывает её своими ладонями.
– Я всё улажу, обещаю, – говорит он.
– А ты умеешь обратить даже время, чтобы вернуть меня назад? – шепчу я, сдавленным от слёз голосом. Он качает головой, наклоняется и целует тыльную сторону моей ладони. – Знаешь, что самое страшное во всём этом? То, что моим убежищем всегда были вы, а не он, не мой отец. Сначала был дядя, потом появился ты, но так не должно быть, правда?
– Ви…
Дамиано нежно тянет меня за руку ближе к себе, и я потакаю. Я встаю, пересаживаюсь к нему на колени и в его крепких объятиях прижимаю голову к его плечу. Нос прячу ему в шею, пальцами провожу сквозь его волосы, слушая его успокаивающее дыхание.
– Я заставлю его заплатить, клянусь жизнью, – говорит Дамиано. – Никто не имеет права тебя трогать. – Он ласково проводит по моей спине, отводя прядь волос. – Клянусь, Ви.
Я наклоняюсь к нему ближе.
– Нет смысла, он уже получил своё наказание, – шепчу я.
– Какое наказание?
Я выпрямляю спину и смотрю на него.
– Иметь такую дочь, как я.
Мы долго молчим, и мне на ум приходят старые воспоминания о нас, когда мы были детьми, – строгий взгляд отца, устремлённый на меня, пока я смеялась. Казалось, он всегда был недоволен моим счастьем. Я знала, что в недалёком будущем предъявлю ему счёт, но я и подумать не могла, что он объявит войну Греко.
– Я провела небольшое расследование, – признаюсь я, снова переводя взгляд на Венеру. Я касаюсь пальцем иллюминатора и делаю глубокий вдох. – Я знала, где искать, всегда знала, но… Теперь, когда он бросил тебе вызов, всё изменилось.
– О чём ты говоришь?
– Ничего, связанного с семьями, не волнуйся. Отец хорош во многих вещах, но ему не хватает настойчивости. Выяснилось кое-какое правонарушение, которое, если его расследовать дальше, может стать основанием для судебного разбирательства по делу о мошенничестве.
У Дамиано округляются глаза.
– А ты не могла об этом сказать, не знаю, на днях в Палермо?!
Я пожимаю плечами.
– Я только вчера вечером получила подтверждение. К тому времени всё уже было спланировано, и я не хотела…
– Ви!
– Хорошо, я хотела вернуться с тобой в Нью-Йорк, признаюсь, – шепчу я.
Дамиано качает головой, всё ещё удивлённый, и обхватывает моё лицо одной рукой.
– Я не могу всё остановить сразу, понимаешь.
Я киваю.
– Не прошу тебя об этом, знаю, что на кону стоят другие вещи. Мне хотелось внести свой вклад. Я чувствовала себя бесполезной уже несколько месяцев.
– Ты не бесполезна, никогда не была, – быстро отвечает он.
– На самом деле, я умею стрелять, я тебе это уже много раз доказала. – Я улыбаюсь, чтобы разрядить обстановку.
Трудно говорить об отце. Трудно погружаться в воспоминания и возвращать боль и осознание того, что я бросила свою мать в этом аду.
– Дамиано…
– Да?
– Пожалуйста, сделай быстро.
Я чувствую, как он глубоко дышит, как его пальцы сжимают мою руку.
– Постараюсь.
Я прижимаюсь к нему, наслаждаясь теплом его тела, чудесным чувством полной безопасности.
– Хорошо, мне хватит.
* * *
Возвращение в место, которое сейчас считаю домом, вызывает странные чувства. Сидя на заднем сиденье машины, рука об руку с Дамиано, я наблюдаю, как огни Пятой авеню танцуют, словно балерины, за тонированным стеклом. Тротуары переполнены туристами, на улицах царит упорядоченный хаос, характерный для этого города, сопровождаемый полицейскими сиренами, эхом отражающимися от небоскрёбов. Я опускаю окно настолько, чтобы высунуть голову, закрываю глаза, и с комом в горле делаю вдох. В нос проникают запахи, перенося меня в прошлое, в тот самый момент, когда я впервые приехала сюда. Тревога сжимает желудок с той же силой, с какой я сейчас чувствую радость. Счастье от возвращения. Волнение оттого, что я здесь с ним, даже если наша судьба может быть гораздо более ужасной, чем складывалась до сих пор.
Нет никакой уверенности в победе, нет уверенности в том, что мы выберемся отсюда живыми, но в этой машине есть только я и Дамиано. Мы с ним в самом прекрасном городе на свете, и поэтому завтрашний день не имеет значения. Страхи не имеют значения. Мы всегда будем вместе, даже в смерти, даже под метровым слоем земли, обнявшись, как та пара скелетов, найденных не так давно, в поцелуе, который длился шесть тысяч лет.
– Нервничаешь? – слышу я, поэтому снова сажусь и закрываю иллюминатор.
– Должна? – отвечаю я, притворяясь сильной, но внутри меня трясёт.
– Ви, я хочу тебе кое-что сказать, – спокойно говорит Дамиано, беря меня за руку.
Я не хочу смотреть ему в глаза, уже представляю, что он скажет. Молчаливо
провожу пальцем по венам на тыльной стороне его ладони, сдерживая крик.
– Если со мной что-нибудь случится, хочу, чтобы ты знала, – я всё уладил. Вилла «Никс» будет твоей, а вместе с ней и всё моё имущество.
– Я не хочу этого слышать. – Я ёрзаю, чувствуя жгучую боль в центре груди.
– Моему адвокату сообщат о результатах завтрашнего дня. Если я…
– Прекрати! – выпаливаю, резко поворачиваясь к нему. – Я не хочу больше слышать ни слова на эту тему.
Он обхватывает моё лицо ладонями и притягивает меня ближе.
– Его зовут Лука Гальярди, и…
– Дамиано! – Я в ярости. Убираю его руки с лица и двумя пальцами вытираю щёку. – Я не буду встречаться с твоим адвокатом, потому что это не потребуется, – говорю, не оставляя места для возражений.
– Анджела всё знает, – продолжает он, словно моё разочарование – всего лишь игрушка. – Она сможет тебя направить и… станет твоим наставником.
– Проклятье! – выпаливаю я, толкая его и сдерживая желание ударить по лицу. – Я никогда не займу твоё место, потому что оно мне не нужно! Ты Греко, а не я, а Греко не так-то легко убить, понятно?!
На его прекрасных губах появляется лёгкая улыбка, и он отводит прядь волос с моего лица.
– Ты не хочешь моего места?
– Даже мёртвой.
– Даже виллы «Никс»?
– Нет.
– Почему?
– Потому что твои вещи – это ты, и если с тобой что-нибудь случится, я… я никогда не смогу жить с тобой повсюду.
Его рука обвивает мою талию, сжимает, и в одно мгновение я оказываюсь верхом на его бёдрах. Юбка давит мне на бёдра, а во взгляде Дамиано проскальзывает зловещая тень. Он перебирает пальцами мои распущенные волосы.
– Просто хочу, чтобы ты знала, что ты не останешься ни с чем.
– Твои объяснения излишни. Я знаю, как бывает, так же как знаю, что ты заботишься о нуждах тех, кто остался, когда…
Его указательный палец касается моих губ.
– Есть ещё кое-что.
– Что? – шепчу я.
Он резко придвигает меня ближе, играя с голой кожей моего бедра.
– Я сделал татуировку через два года после твоего отъезда. У меня не было сомнений, когда мне пришлось выбирать лицо моей Медузы, которое я ношу на спине. Это была ты. Всегда была ты. Как бы я тебя ни ненавидел, я хотел, чтобы ты была на мне, вместе, всегда.
Я глотаю воздух.
– Зачем ты мне сказал…
– Какое значение имеют мои слова? Важно только настоящее, и теперь ты здесь, со мной.
– Дамиано…
– Таким, как я, не суждено дожить до того, чтобы оглянуться и полюбоваться воспоминаниями, но я хочу сказать тебе одну вещь: если бы мог, я бы хотел состариться вместе с тобой, сидя в саду и наблюдая закат над Эгадскими островами. Ты бы хвалила предпринимательские способности наших детей, а я бы ругал их за несомненную глупость, проклиная день их появления на свет, но мы бы любили друг друга так же сильно. Морщинистые и старые, всегда готовые поспорить, даже с нашими зубными протезами.
Я смеюсь.
– Ты, как никто другой способен разрушать прекрасные вещи, – говорю сквозь
смех.
– Ну, это физиология... Зубы обычно первыми выпадают, – возражает он.
– Наши дети, да? – спрашиваю я, поглаживая его по щеке.
– Два мальчика, да.
Я качаю головой.
– Женщины – самые опасные, и ты это знаешь.
– Никаких женщин, Людовика, иначе мне придётся устроить кладбище в саду, ну же!
Я снова смеюсь, и Дамиано смеётся вместе со мной.
– Мальчик и девочка, – говорю я, теряясь в его глазах.
– Боже мой, ты хочешь моей смерти?!
– Нет, я просто хочу любить тебя, безмерно, безумно, до потери рассудка, – признаюсь я, целуя его в губы.




























