Текст книги "Пламя греха (ЛП)"
Автор книги: Лаура Пеллегрини
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)
Глава 33
Дамиано
Лениво положив ноги на стол, и с сигаретой между пальцами, смотрю в сад, что открывается из окна моего кабинета. Тот самый, в котором почти каждый день загорала Людовика. Рукава на рубашке закатаны, верхние пуговицы расстёгнуты, мысли становятся ядом. Мышьяком.
Прошло пятнадцать дней с тех пор, как отвёз Ви в Палермо. Я видел, как она бежала за мной по дорожке сада. Облако пыли медленно поглощало её фигуру, пока мои руки сжимали руль, а в сердце рычали воспоминания, как сам был на её месте много лет назад. Как только свернул на повороте, я улыбнулся, но не от удовольствия. Существует сила, упорно разделяющая нас, нечто, что мы носим в себе и что скрывается в глубинах души, как яд. Прошлое, оно обвивается вокруг длинных рук настоящего и своей чёрной тенью затмевает всё, даже будущее.
Оставляю сигарету на пепельнице. Из колонок звучит композиция в исполнении Lazza – 100 messaggi – и слушая, я прикусываю внутреннюю часть щеки. Это последняя песня, которую Людовика слушала со мной в машине. Я прислоняюсь головой к кожаному креслу и вздыхаю, глядя на стол, где лежат отчёты. Опять недостача, слишком большая, но мои мысли где угодно, только не здесь. Я думаю о Людовике, и о времени, которое она проводит с этим грёбаным охранником. Думаю, что за всё это время она ни разу меня не искала, ни сообщения, ни звонка. Вспоминаются слова Анджелы, когда на днях позвонил ей, чтобы узнать, как дела.
– Хорошо, Людовика на пляже с Тристаном.
Тристан…
Я сбрасываю ноги со стола и ругаясь сквозь стиснутые зубы, злющий, подхожу к окну.
Тристан.
Делаю нервную затяжку и выпускаю дым в закрытое стекло. В своих дурных мыслях вижу, как к моим ногам катится голова этого обезглавленного ублюдка. Тело свисает с балки, глаза широко раскрыты, – я почти ощущаю внутреннее удовольствие от изображения, что представил. Я буду терпеливо ждать, когда Тристан вернётся в Нью-Йорк, а когда он окажется на моей чёртовой территории, убью его собственными руками за то, что он просто смотрел на неё.
На море с Тристаном…
– Ебать! – ругаюсь и тушу сигарету в пепельнице, чувствуя, как беспомощность сжимает мне горло. Я, один из королей этой чёртовой планеты, должен безвольно наблюдать, как другой мужчина теряется в глазах единственной женщины, которую я всегда считал своей. Моя, твою мать! Я сжимаю кулаки, подхожу к столу и в момент чистого безумия резким жестом сбрасываю всё на пол. Компьютер, документы, мечты, желания, сердце. В груди горит, и я закрываю глаза. Проклятье, её отсутствие начинает ощущаться как ржавый гвоздь, воткнутый в центр моей грудины. Кровоточащий.
Я вне себя от ревности, но не могу и шагу сделать из этого проклятого дома. Она просила пространства, она просила тишины, просила жизни без меня. Без меня!
– На х*й!
Закуриваю ещё одну сигарету, взъерошиваю волосы, Сет скулит за дверью, но я делаю вид, что не слышу. Чёртова собака страдает так же, как и я. Будь она проклята, и будь проклят момент, когда позволил уйти моей женщине! И будь я проклят за то, насколько стал низок. Первые дни без неё я думал, что справлюсь, потом всё неумолимо развалилось. Двумя пальцами зажимаю переносицу, закрываю глаза, и мне вспоминаются её волосы. Аромат кожи. Открытые бёдра. Опустошительное удовольствие, когда входил в неё, а затем Тристан, и то неуместное объятие.
Каждую грёбаную ночь я мечтаю о ней обнажённой в моей постели!
Сглатываю; гнев сдавливает грудь сильнее, чем наркотик. От гнева у меня покалывает кожу повсюду, руки, пока потираю ладони о штаны. Я как амёба на грани безумия, не могу решиться сесть в машину, вернуться в Палермо и притащить Людовику сюда, если понадобится – за волосы.
Кто-то стучит в дверь. Не желая никого видеть, я не отвечаю, но слышу Сальво, он предупреждает о срочном визите ко мне.
– Кто, твою мать, там? – спрашиваю хрипло.
– Босс, это Парисе, – отвечает мой человек за дверью.
– Отделайся от него! – кричу я.
– Босс, он сказал, что это действительно срочно, – настаивает Сальво, поэтому без капли терпения и злой на весь мир, я открываю дверь и иду по коридору, пока не дохожу до гостиной.
– Существуют грёбаные телефоны! – говорю гневно, когда вижу моего человека чести. Парисе сидит на диване и вскакивает на ноги, как только видит меня.
– Эм, телефона было бы недостаточно, – отвечает он, засовывая руку во внутренний карман пиджака, а затем смотрит на меня. Подёргивание его правого глаза предвещает для меня плохие новости. – Вы должны увидеть это. – Он вытаскивает коричневый конверт и без колебаний передаёт мне.
– Что это такое?
Он не отвечает. Стоит, вытянув руку и ожидая, пока я возьму небольшой конверт, и незаметно кивает. Взгляд серьёзный, волнение буквально течёт по выбритой коже лица.
Резким жестом забираю конверт, открываю, не отводя взгляда от его глаз, и когда вытаскиваю фотографии, моё сердце замирает. Сразу думаю о Людовике и о том бесхребетном существе, которое сопровождает её на пляж или на прогулку, об украденных поцелуях на закате, о том, как они трахаются на песке. Я готов закричать. Продолжаю удерживать взгляд Парисе, кто ждёт, не двигаясь. Делаю глубокий вдох, затем смотрю.
– Мы должны вмешаться, – говорит Парисе, пока я рассматриваю первый снимок. Пригород, два мужчины на фоне здания, похожего на заброшенную фабрику.
– Кто они? – спрашиваю, явно испытывая чувство облегчения.
– Наёмники.
Мой взгляд быстро возвращается к Парисе.
– Сербы, недавно эмигрировавшие в США, – продолжает серьёзным голосом он. – Советую тебе посмотреть и на остальные снимки, – добавляет, и на его лице снова появляется тик.
– Сербские наёмники, говоришь… – Пролистываю следующую фотографию, а затем ещё одну, и среди лиц, запечатлённых в темноте ночи, помимо тех, что я уже видел на предыдущих снимках, замечаю Вито. Кровь застывает у меня в жилах.
– Дамиано, – окликает Парисе. – Кто осуществлял контроль поступлений за последний год? – спрашивает осторожно, но я знаю, что он прекрасно знает, кто этим занимался.
Я не отвечаю. Просто смотрю на него, не мигая, ругая себя идиотом за то, что не убил Вито той ночью в сарае. Дохожу до дивана, сажусь, оставляя фотографии на сиденье рядом с собой и зажимаю ладонями голову.
Слышу, как приближается Парисе; он собирается что-то сказать, поэтому я поднимаю палец. Не хочу слушать его бесполезную болтовню. Я дебил, и это правда. Проклятье. Я идиот! Вскакиваю и подхожу к окну.
Той ночью я выстрелил Вито в голову. Пуля пролетела всего в нескольких сантиметрах от него. Щепки попали ему в лицо. Вито стоял на коленях у моих ног, умолял о прощении, пока я истекал кровью, вместе со всем, что нас объединяло. Наше детство, потом юность, Людовика, ночные купания, Милан, клятвы. Нет, я не убил его. Я не преуспел, и теперь, впервые за всю свою криминальную жизнь, понимаю своего отца.
«Проблемы всегда нужно решать на корню, Дамиано, даже если вы вместе выросли».
– Их встреча в пригороде Квинса закончилась поздно ночью. Затем мужчины сели в два джипа, а Вито уехал на чёрном кроссовере, – бормочет Парисе позади меня. – Дамиано, эти наёмники стоят дорого, и к ним обращаются только с одной целью… – продолжает он, оставляя фразу повисшей в воздухе, но мне не нужны его грёбаные объяснения. Я и так всё понимаю.
Я сглатываю желчь, смешанную с яростью.
– Готовьте самолёт, – приказываю я.
– Да-Дамиано, не думаешь, что было бы лучше…
Я оборачиваюсь, небрежно оценивая его с головы до ног.
– Что?! – шиплю я. – Что ты считаешь лучшим вариантом, а? Ждать их здесь? Ждать, пока они придут и убьют нас? Ты хочешь, чтобы Вито занял моё грёбаное место?! – закипаю от гнева я. Встаю вплотную к Парисе, хватаю за лацканы пиджака, тяну, как будто во всём этом виноват он. – Скажи мне: что ты считаешь лучшим вариантом?!
Он сглатывает, глядя на воротник моей рубашки.
– Мы организуем людей в Нью-Йорке, создадим кордон, возьмём его и уберём, – шепчет он.
Я смеюсь ему в лицо.
– Ты ни хера не понимаешь! – Я отталкиваю его, а затем смотрю на него с отвращением. – Вито не один! Кто-то выше дёргает за ниточки! Устранение Вито ничего не изменит.
– Тогда…
– Готовь этот чёртов самолёт, сейчас же!
Он нервно кивает, поправляет пиджак и выходит из гостиной, прижав телефон к уху, а я снова смотрю на бассейн. Закуриваю сигарету, из заднего кармана брюк достаю телефон и звоню. Я не трачу время на пустые и ничего не значащие фразы, которые диктует вежливость. Перехожу сразу к делу.
– Где она?
– И тебе привет.
– Где, бл*дь, она? – рычу я, сдерживая желание закричать. – И не говори мне на пляже с этим идиотом, иначе клянусь, я приду и прострелю ему голову.
Тишина.
– Дамиано, что происходит?
– Я хочу знать, где, чёрт возьми, она! – повышаю я голос.
– В своей комнате. Предлагаю тебе изменить тон, пока не поздно.
– Сколько бойцов у тебя на вилле? – быстро спрашиваю я, не обращая внимания на угрозы Анджелы.
– Не хочешь рассказать мне, что происходит? – она тоже начинает злиться.
Я провожу рукой по лицу, внезапно почувствовав усталость и изнеможение. Я не могу защитить Ви, если она не со мной.
– Скажи мне, пожалуйста, что она в безопасности, – шепчу я.
– Она в безопасности.
Плашмя плюхаюсь на диван, голова тяжёлая, а внутри покалывает от желания всё разбить.
– Твоя посылка может быть в опасности. Я уезжаю в Нью-Йорк сегодня вечером, – признаюсь, понимая всю тяжесть своих слов, но другого способа сказать ей нет.
– Ч-что ты имеешь в виду: «может быть в опасности»? – спрашивает крикливо. Гнев Анджелы на меня становится неуправляемым.
– На заброшенной фабрике в Квинсе был замечен Вито с группой наёмников, – отвечаю, делая глубокий вдох.
– Ебать…
– Мне пора. Я позабочусь, чтобы никто ничего не трогал, но пошли кого-нибудь, пусть как можно скорее вывезут ценности.
– Подожди!
– Что, Анджела?! – спрашиваю, теряя терпение.
– Приезжай сюда, приводи своих людей, давай сядем, подумаем.
– Не о чём думать! – выпаливаю я.
– Боже мой, Дамиано, одумайся! – кричит Анджела. – Ты не можешь отправиться туда один с горсткой людей. Тебя убьют, как только ты окажешься на американской земле. Мы должны всё обсудить, мы должны…
– А твой ребёнок? – внезапно спрашиваю я.
Слышу, как она затаила дыхание.
– Моё в безопасности, – отвечает она со вздохом.
– Вот-вот начнётся война, – мрачно бормочу я, – у нас мало времени.
– Знаю. Созывай Четвёрку, это единственный способ выжить.
– Тебе ничего не угрожает.
– У нас договор, ты забыл?
Я прикусываю нижнюю губу. У неё есть Людовика, у меня – та, кто, уверен, плод её чрева.
– Как её зовут? – спрашиваю прямо. Слышу, как Анджела делает глубокий вдох, прежде чем ответить.
– Мария Лурдес, – шепчет она.
Я встаю и брожу по комнате, как идиот.
– Ей семь, – продолжает Анджела. – Она упала мне в объятия, как во сне, и…
– Тебе не нужно больше ничего говорить, – перебиваю я.
Мы некоторое время молчим. Анджела шмыгает носом, затем слышу, как она закуривает сигарету.
– Она скучает по тебе, – внезапно признаётся Анджела. Я прислоняюсь к спинке стула и закрываю глаза.
– Собрать Четвёрку – не так-то просто… – меняю тему.
– Ты понял, что я сказала? Она скучает по тебе.
– Заткнись! Не говори! – выпаливаю я, качая головой. – Позвони Харону, я позабочусь о Скиллаче, – отвечаю коротко.
– Дамиано…
– Что ещё?! – теряю самообладание я.
Тишина, что-то сдвигается по гладкой поверхности. Ощущаю себя эмоционально подавленным.
– Она должна знать.
– Что ей нужно знать?!
– Что происходит.
– Нет!
– Ты не можешь защитить её от всего. Она взрослая женщина.
– Блядь, Анджела!
– Боже мой, как верно…
– Что?
– Что любовь к нам как криптонит. Она ослабляет.
– Перестань нести чушь!
– Людовика также имеет право знать, что у тебя есть к ней чувства, – продолжает она. – Случится может что угодно, и ты это знаешь; правильно, чтобы она знала правду.
– Я ничего не чувствую! – выпаливаю я, и она смеётся.
– Конечно, как иначе.
– Позвони Харону, о Марии Лурдес позабочусь сам. С уважением, Донна Анджела, – стремлюсь резко закончить разговор, исчерпав терпение.
– Подожди! Подо…
Когда сбрасываю вызов, я злюсь больше, чем до разговора с Анджелой.
«Ты любишь её, и ты это знаешь».
Я смотрю на рябь воды в бассейне. Вспоминаю, как увидел Ви здесь после долгого времени, что провёл в апноэ, и понимаю, я снова начал дышать, когда мой взгляд остановился на ней.
«Ты безумно по ней скучаешь, и теперь, когда носишь её в своём сердце, ты не можешь без неё жить».
– Да, на х*й! – ругаюсь, снимая блокировку экрана, нахожу номер Скиллаче и делаю ещё один звонок.
* * *
Я приезжаю в Палермо на рассвете. Останавливаюсь у ворот перед виллой Донны Анджелы, которая превратилась в крепость. Бойцы повсюду: в саду, на крыше, по периметру. Пока охранники у входа проверяют четыре машины из моего сопровождения, оживает оставленный на пассажирском сидении телефон. На экране появляется единственное слово из сообщения.
Бронирована.
Делаю глубокий вдох и прислоняю голову к сиденью, зная, что дочь Анджелы в безопасности. Я отправил десять человек охранять дом, где живёт девочка. Люди, выбранные мной, не имеют никакого отношения к Вито. Это мои лучшие ищейки, мои волки, все бывшие «морские котики». Только я знаю их личности, и это меня успокаивает.
Охранник подходит к моей двери.
– Можете въезжать, – говорит, направляя дуло автомата в землю. Я включаю передачу, и аллея виллы встречает меня тишиной. Паркуюсь рядом с фонтаном в центре, про себя размышляя о том, насколько глупо было решение созвать Четвёрку. А вдруг всё это инсценировка, чтобы убрать нас всех одним махом? А если предатель именно один из Четвёрки?
Я закрываю дверь, ко мне подходят мои люди, но я не двигаюсь. Жду во дворе, когда нас поприветствуют согласно правилам, и через несколько минут наверху лестницы появляется Анджела. Пока она спускается по лестнице с обычной улыбкой на губах, я понимаю, что не правила удерживали мои ноги на месте. А Людовика. Боязнь узнать, что она с Тристаном, страх больше не увидеть в её глазах тех же эмоций, что и раньше, ужас от мысли, что я действительно потерял её навсегда.
– Дамиано, – меня вежливо и радушно приветствует Анджела, отдаёт пару приказов своим людям, где расположить мою охрану, а затем берёт меня под руку и ведёт к каменной лестнице. Позади следуют мои люди чести.
– В это трудное время я не требую оставлять оружие в машине, но завтра, когда приедут остальные, думаю, следует соблюдать наши обычаи. Надеюсь, ты не возражаешь, – говорит она.
– Я бы поступил так же, – бормочу себе под нос.
Меня не волнует оружие. Я просто хочу увидеть Ви.
– Людовика ещё не готова, – словно читая мои мысли, говорит Анджела. – Она извиняется за опоздание. Людовика присоединится к нам за ужином.
Я стискиваю зубы, гадая, где же она, чёрт возьми. Трахается с тем парнем?
Ну, на хер!
Мы доходим до входа, где уже стоят Габриэль, Морган и Дэйв. Несколько шуток, в животе горит, пока мой взгляд ищет Ви повсюду.
Все направляемся в сад (Анджела не отходит от меня ни на шаг). На мозаичном столе накрыли закуски.
– Что-нибудь выпьешь? – спрашивает Анджела. В ответ я притягиваю женщину ближе. Её волосы щекочут мою щёку, когда наклоняюсь к её уху и я не могу не подумать, какие мы оба странные. Возможно, доверие между нами закончится тем, что один убьёт другого.
– Я послал своих мастифов. Никто не приблизится к Марии Лурдес ближе, чем на пять километров, – говорю тихо, и её глаза метнулись к моим. Анджела смотрит на меня, скрывая волнение за выражением удивления.
– Твои мастифы?
Я киваю. Беру её руку и сжимаю в своих ладонях.
– Они надёжны и подчиняются только мне.
На накрашенных красных губах появляется едва заметная улыбка, а взгляд тёмных глаз опускается на траву у наших ног. Да, мой жест, должно быть, действительно поразил её, раз она даже опустила взгляд.
– Я отдала ей комнату, которая раньше принадлежала Марии Лурдес, ту, что выходит на утёс. Прямого входа с улицы нет, и за каждым её шагом следят три охранника, – говорит Анджела, имея в виду Людовику.
– Она тебя за это возненавидит.
– Я привыкла, что меня ненавидят, – отвечает с улыбкой. Я отпускаю её руку, а она непринуждённо берёт бокал и наполняет его оранжевой жидкостью. – Спритц?
– Спасибо, и не за выпивку, – говорю я, беря бокал.
– Договорённости существуют для того, чтобы их соблюдали, – говорит она, берёт свой бокал и поднимает его к моему. – Спасибо и тебе.
При соприкосновении хрусталь звенит, я подношу бокал к губам, и, когда делаю глоток спритца, на пороге французского окна появляется она. Платье чёрного цвета, настолько облегающее, что кажется второй кожей, волосы собраны в причёску, острый взгляд устремлён на меня. Людовика настолько потрясающе красива, что мне становится больно. Она шагает на головокружительных каблуках под руку с Морганом, властная, надменная, как королева.
– Привет, Греко, – приветствует меня, останавливаясь рядом и слегка наклонив голову вбок.
– Риццо…
– Какая холодность, – вставляет Анджела, смеясь. – Давайте, выпьем чего-нибудь. – Никто не шевелится, только Морган с интересом смотрит на меня.
– Жива и здорова, видишь? – дразнит он, а я стискиваю зубы.
– То, что между семьями существует пакт, не помешает мне схватить тебя за шею и впечатать в стену, американец, прояви уважение, – рявкаю на него, а он усмехается.
– Боже, от одной мысли об этом у меня встаёт, – возбуждённо отвечает он.
– Прекрати, придурок, иначе стена, которую увидишь, будет твоим надгробием, – отчитывает его Дэйв.
– Всегда такой драматично романтичный, не так ли? – дразнит Морган.
Дэйв подходит, хватает его за затылок, а затем смотрит на меня. Так похож на Анджелу, такой холодный и безжалостный.
– Греко, – лёгким кивком здоровается Дэйв, прежде чем уйти, забрав с собой Моргана, чтобы присоединиться к остальным неподалёку.
Мы с Людовикой остаёмся одни. Её ледяной взгляд устремлён в мои глаза, а я от нетерпения прикоснуться к ней сжимаю кулаки.
«Когда же ты поймёшь, что без неё ты мертвец?»
– И вот ты снова достаёшь меня, – неожиданно говорит она, кривя красные губы, которые мне хочется укусить. В груди поднимается волна гнева, но я стараюсь сохранять спокойствие.
– Хочу напомнить тебе, ты здесь по моей воле, Риццо. На твоём месте я бы внимательнее выбирал слова.
Делаю глоток спритца; Людовика выпрямляет спину.
– Иначе? – бросает мне вызов. – Что ты сделаешь? Убьёшь меня? Будешь пытать? Бросишь в море со связанными руками и ногами и камнем на поясе? – Она приближается, соблазнительная, как кобра, прежде чем наброситься на свою жертву. Одну руку опускает мне на плечо, а другой скользит вниз по груди к пистолету в кобуре. – Скажи мне, Греко, что бы ты сделал?
Я не шевелюсь, просто смотрю на её губы – такие близкие, такие прекрасные, – пока нежный аромат Ви окутывает меня, затуманивая сознание, словно волшебное зелье. Чувствую, как её пальцы ложатся на мой пистолет. Она улыбается.
– Итак?
– В какую игру ты играешь? – мрачно спрашиваю я.
– В ту, которой меня научил ты.
Близко, Ви стоит так близко, что при желании могу поцеловать её, укусить, овладеть ею, прежде чем она успеет сказать хоть слово. Я оставляю бокал на столе, делаю шаг, сокращая оставшееся небольшое расстояние между нами, хватаю Ви за затылок и тяну назад. По моей спине под пиджаком скользят её пальцы. Взгляд Ви выдаёт её.
– Скажи, Риццо, ты хочешь трахнуться или застрелить меня? – спрашиваю, заставая её врасплох, когда вытаскиваю пистолет из кобуры. Я оставляю оружие между нами, вставляю патрон в ствол, затем протягиваю, повернув рукоятку в её сторону. – Ты же этого хотела, да? Давай, покажи, на что ты способна.
Людовика задирает подбородок и смотрит на меня самым злобным взглядом, который когда-либо мне показывала.
– Почему ты снова здесь? – шипит она.
– Я что, помешал тебе?
– Очень даже.
– Тогда прикончи меня, давай.
Я прижимаю пистолет к её груди, но она не берёт.
– Давай, маленькая сучка, стреляй в меня! – подзадориваю её, но Людовика упорно не шевелит и пальцем, и тогда, потеряв терпение, я хватаю её за руку, кладу пистолет ей на ладонь, а сам делаю пару шагов назад.
– Сюда, – указываю пальцем на уровень сердца. – Целься сюда, если хватит смелости.
Молнией в её глазах скользит что-то едва уловимое, неясное. Смотрю, как Ви вздёргивает подбородок, а затем целится, обхватывая оружие обеими руками. Анджела издалека криком призывает её к порядку, я слышу суетливые шаги за спиной, краем глаза вижу, как к нам бежит Габриэль, а за ним – Сальво.
– Никому не двигаться! – приказываю я. – Это дело только между мной и Людовикой.
– Дамиано, что ты творишь?! – кричит Анджела.
– Босс! – с тревогой произносит Сальво.
– Она в тебя выстрелит, – совершенно спокойно добавляет Габриэль.
Я улыбаюсь, предвкушая боль – хуже той, на которую она меня обрекла, когда ушла, ничего уже не может быть.
– Давай, стреляй. – Мои глаза прикованы к её, руки Ви дрожат, а моё сердце орёт.
– Иди на х*й, Дамиано… – шепчет она. По её щекам текут слёзы.
… Забудь, что мы были знакомы!
Теперь уже поздно, даже если ты плачешь,
Бесполезно меня беспокоить
И отправлять мне по 100 сообщений,
На которые я не отвечу… – напеваю я.
– Иди на х*й, Дамиано! – повторяет она сдавленным криком.
… Я думаю о Давиде и Голиафе,
я буду Голиафом, а ты меня убьёшь.
И я тебе это позволю, потому что сошёл с ума.
Скажи мне, когда теряешь, какой смысл праздновать…
– продолжаю напевать.
Людовика сотрясается от рыдания, пистолет чуть не выпадает из её рук, но потом она снова направляет ствол на мою грудь.
– Я тебя… ненавижу. Ненавижу так сильно, что…
Я делаю шаг вперёд и останавливаюсь, только когда дуло пистолета прижимается к моей груди. Она сдерживает крик, а я улыбаюсь сладострастно.
– Ты заставила меня смотреть, как ты уходишь, и терпеть твоё грёбаное молчание, не дав возможности объяснить. Ты обвинила меня, осудила и признала виновным без каких-либо смягчающих обстоятельств. Отличная работа, судья. Надеюсь, вступительного слова, которое сама себе произнесла, будет достаточно, чтобы оправдать всё это. – Я делаю вдох, хватаю её запястье и прижимаю пистолет к себе. – А теперь стреляй, пока я не выхватил пистолет из твоей руки и не трахнул тебя на глазах у всех, – говорю без колебаний.
– Ты мудак! – кричит она сквозь слёзы.
– Давай, ваша честь, стреляй! Стреляй, чёрт возьми! Сейчас же!
Одно мгновение. На её лице мелькает вспышка гнева, смешанная с решимостью, и я понимаю, что скоро всё закончится. Она убьёт меня как врага, которым я и являюсь, как мужчину, который всю жизнь безумно её любил, но так и не сумел показать ей это. Закрываю глаза, отпускаю её руку, делаю долгий и глубокий вдох, а затем слышу, как выстрел гремит, словно мощный раскат грома.
«Если бы ты знала, какая сила нужна, чтобы сопротивляться тебе, Людовика, ты
бы поняла, что никогда не была на втором месте. Моя жизнь всегда была твоей, только твоей. Бесстыдно твоей».




























