Текст книги "Пламя греха (ЛП)"
Автор книги: Лаура Пеллегрини
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)
Лаура Пеллегрини
Пламя греха
Информация
Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!
Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.
Спасибо.
ПЛАМЯ ГРЕХА
Оригинальное название: «Flame of sin» by Laura Pellegrini
Язык оригинала: Итальянский
«Пламя греха» Лаура Пеллегрини
Жанр: СЛР/Мафия 18+
Главы: 39 глав + Эпилог
Переводчик: Тирамису
Редактор: Анна Бродова
Вычитка: Тирамису
Русификация обложки: POISON PRINCESS ♕*
Перевод группы: https://vk.com/club196340839
Любое копирование и распространение без указания группы-переводчика
ЗАПРЕЩЕНО!
Пожалуйста, уважайте чужой труд!
Глава 1
Дамиано
Нью-Йорк
Настоящее время
Моему отцу было семьдесят, когда его нашли мёртвым в машине под эстакадой автострады, ведущей в Палермо. Он был Греко, и никогда ни у кого не спрашивал разрешения брать то, что хотел. Ему достаточно было поднять два пальца, как весь мир падал к его ногам, но этого оказалось недостаточно, чтобы выжить той ночью три года назад.
На его похороны пришли все. Шёл дождь. Под тёмными полотнищами зонтов тысячи глаз тайком смотрели на меня, тысячи губ целовали мои щёки в знак скорби, пока я стоял под дождём и смотрел на имя отца, выгравированное на надгробном камне. Я сжимал руки, а от гнева у меня перехватывало дыхание. Мне хотелось убить их всех, врагов и друзей, потому что никто не мог считать себя невиновным, но не этому учил отец.
В тот день я поцеловал маму в лоб, проводил её до дома и просто стал ждать, когда
мир признает меня, как собака своего хозяина.
Через несколько месяцев дядя подарил мне кольцо. Я ношу его на указательном пальце левой руки, и этот мир, порабощённый абсолютной волей Греко, теперь с доверительной заботой лижет мою руку.
Я поднимаюсь с кресла с бархатной обивкой, небрежно подхожу к огромному окну и засовываю руки в карманы брюк. Передо мной Эмпайр-стейт-билдинг освещает ночь вместе с огнями Нью-Йорка. Чуть дальше небо прорезают стробоскопы на крыше нового ночного клуба, только что открытого мной, седьмого по счёту, которым я владею в этом городе.
– Тратить жизнь, слушая тех, кто хочет объяснить тебе, как устроен мир, – занятие для неудачников. Мир принадлежит тем, кто его берёт, и ты Греко, а не кто-то ещё. – Повторяю слова, которые говорил мне отец, горделиво выпятив подбородок. Гордость течёт по моим венам вместе с освежающим ощущением силы.
Кто-то протягивает мне стакан с виски, который я вскоре отпиваю, Лили трётся о мою руку, добиваясь внимания, но мои мысли где-то в другом месте. Я здесь не для того, чтобы любоваться видом. Я здесь по другим причинам, поэтому поворачиваюсь и смотрю на Вито, устроившегося на диване.
– Ты сказал, что он придёт, – разочарованно бормочу я.
Оставляю свой стакан на журнальном столике. Лили обижается на недостаток
внимания, но я игнорирую её.
– Он опаздывает, – отвечает Вито, глядя на «Ролекс» на своём запястье. – Хочешь, чтобы я позвонил ему?
Обдумываю предложение несколько секунд, а потом качаю головой.
– Нет. К чёрту его. Давай просто уйдём.
Я щёлкаю пальцами, и один из моих людей подходит с моим пальто. Ненавижу ждать.
– Может, у него просто возникли проблемы, опоздание на три минуты могло быть вызвано... – пытается сказать Вито.
– Мне плевать на его трудности. Моё время – деньги, а он не проявил ни малейшего уважения, не явившись вовремя, – говорю я, перебивая его.
– Я позвоню ему и передам тебе трубку, что скажешь?
Я долго смотрю Вито в глаза, затем делаю пару шагов ближе, он отклоняется.
– Что тебе неясно в слове «уходим»? – спрашиваю зловещим голосом. Вижу, как он прикусывает внутреннюю сторону щеки, затем сглатывает. – Быть моим советником не значит вмешиваться в мои решения.
Я даю ему две пощёчины по красивому свежевыбритому лицу и улыбаюсь. Приказываю одному из своих людей вывести Лили и жду, пока она выйдет, прежде чем продолжить разговор.
– Если Сальваторе Риццо попросит о новой встрече, я хочу, чтобы ты сказал ему, чтобы он шёл на хер. Понятно?
– Б-босс, Риццо – исторические союзники семьи, не думаю, что это лучший вариант...
Я вздёргиваю подбородок и смотрю на него, не произнося ни слова. У меня они все закончились. Вито пару раз моргает, смущённо кивает, а потом собирает свои вещи, которые он бросил на кресло. Пиджак, пистолет, подаренный моим отцом, когда Вито исполнилось восемнадцать. Мы росли вместе, Вито и я. От ящериц в садах виллы «Бригида», где я родился, до светских салонов Милана, где пили дорогое шампанское, мы прошли за мгновение. Моё имя открывало перед нами все двери, и Вито всегда беспрекословно следовал за мной. Вот почему, когда пришло время выбирать моих людей, я хотел, чтобы он был рядом в качестве советника. Он всегда знал, когда нужно заткнуться, а когда говорить, за исключением этого вечера.
У Вито звонит телефон, и я смотрю на него, пока он отвечает. Через несколько секунд его глаза встречаются с моими.
– Риццо здесь, – говорит он.
Делаю долгий вдох и смотрю на Вито, – он стоит с телефоном в одной руке, ожидая моего ответа.
Я не хочу видеть Сальваторе Риццо, хотя бы из-за его неуважения ко мне, но он был человеком чести моего отца, и как бы мне ни хотелось вышвырнуть его из этого здания, решаю не заострять. Рано или поздно из-за великодушия меня убьют, я в курсе.
– Пропустите его, – соглашаюсь я, уже находясь в плохом настроении.
Советник сообщает о моём решении по телефону, а затем убирает гаджет обратно в
карман. Снимая пальто, подхожу к Вито, обхватываю его за плечи и с напускным дружелюбием веду вдоль окна.
– Помнишь тот случай в Берлине? – Я не смотрю на него, а наблюдаю за городскими огнями, наслаждаясь его тревогой. Мои пальцы с силой сжимают его предплечье. – Сколько их было? Семь? – спрашиваю, прекрасно зная ответ.
– Восемь, – шепчет он.
– Думаешь, мне понравилось это делать?
– Н-нет.
– И всё же я не перечил приказу отца и знаешь, почему?
– Да.
Я поворачиваюсь, чтобы хорошенько рассмотреть его лицо, хватаясь за лацкан пиджака.
– Скажи это.
– Потому что он был боссом.
– И…
Он коротко смотрит на меня, затем его взгляд опускается на мои руки.
– То, что ты его сын, не избавляло тебя ни от его гнева, ни от последствий, – очень тихо отвечает он.
Я притягиваю Вито к себе, и он снова смотрит мне в глаза.
– То, что ты мой друг, не освобождает тебя от ответственности.
Я долго смотрю на него и отпускаю, разглаживая руками его пиджак. Полуулыбка возвращается на моё лицо, но я не удовлетворён.
– Больше не оспаривай мои решения, – добавляю холодно.
Я знаю, что Вито напуган, я бы на его месте тоже испугался. Меня нельзя назвать терпеливым человеком, я не склонен к пониманию, и он это знает, как знает и то, что обращению с подчинёнными я обучен с детства. Мой отец был хорошим учителем.
Один из моих людей подходит и докладывает мне на ухо, что Риццо за дверью, и я даю разрешение его впустить. Я жду, глядя на вечную красоту города за окном, когда замечаю Риццо позади себя.
– Опоздал на десять минут, Сальваторе, – говорю я, оглядываясь через плечо.
Он держится от меня подальше, но я без труда замечаю беспокойство на его лице.
– Дамиано, прости меня, но моя дочь...
Я возвращаюсь к созерцанию Эмпайр, делая вид, что мне неинтересно. Засовываю руки в карманы и сжимаю кулаки. Вот почему я ненавижу встречи с Сальваторе Риццо, потому что каждый раз, когда я смотрю на него, мне вспоминается она.
– Тури, боже, ты потратил моё время не для того, чтобы я выслушал твоё привычное нытьё. – Я поворачиваюсь, прохожу мимо него, даже не взглянув, и двумя пальцами беру свой стакан с виски. Нервозность нарастает, как и необходимость выбраться из этого лофта.
– Я никогда не просил об одолжениях ни твоего отца, ни тебя, Дамиано, но в этот раз всё иначе. Я лишь прошу тебя выслушать меня.
Выпустив тонну воздуха, на пределе терпения перевожу взгляд в потолок.
Выстрелить ему в середину лба было бы самым справедливым решением, но что потом? Найти здесь, в Нью-Йорке другого человека, который займёт его проклятое место, будет сложнее, чем выслушать его.
– То, что ты говоришь, не соответствует действительности. Если бы не Греко, тебя бы здесь не было, – говорю скучающе.
Я оглядываю Риццо, в его костюме от-кутюр, – глаза, как у неё, расширены от растущего беспокойства. Я прекрасно знаю, кто передо мной, поскольку мне известна каждая мельчайшая деталь договорённостей между моей и его семьёй, но взгляд на него вызывает у меня дискомфорт.
– Что тебе нужно? – спрашиваю, разом проглатывая крепкий алкоголь.
– Позавчера вечером внедорожник протаранил машину, в которой ехала Людовика, – уверенно бормочет он, и я на несколько секунд замираю, стараясь не показать ничего, кроме своей отрешённости.
Что, чёрт возьми, он сказал?!
Поправляю манжет рубашки и сжимаю зубы, ожидая, когда он продолжит.
– Двое мужчин вышли из машины и выстрелили в охрану Людовики. Один выжил и, несмотря на ранение, сумел сбежать и доставить её в безопасное место. – Рицци прислоняется к спинке дивана и проводит рукой по лбу. – Она чудом осталась жива, Дамиано. Ты знаешь, как она дорога мне, если с ней что-то случится, я… – Он переводит дыхание, затем продолжает, явно расстроенный. – Лица нападавших были скрыты под капюшонами и банданами, она не поняла, кто они.
Медленным шагом подхожу к нему и устремляю долгий внимательный взгляд.
– Вопрос всегда один и тот же, Тури. Чего ты хочешь? – спрашиваю бесцветным голосом. Проблемы его дочери не касались меня уже много лет и не будут касаться сейчас.
Его глаза впиваются в мои.
– Месть, но не только это.
Я раздражённо качаю головой.
– Бл*дь, если бы ты попросил у меня денег, я бы не так обиделся. – Смотрю на него сверху вниз, кривя рот. – Ты пришёл с опозданием, проявил неуважение ко мне и требуешь мести? Я не убийца и ненавижу тех, кто считает меня таковым. – Кивком приказываю одному из моих людей подойти ближе. – Мести не будет, и знаешь почему? Дела важнее, чем вывести на чистую воду какого-то сукиного сына, которому пришла в голову безумная идея выступить против Греко. Я не собираюсь пачкать руки здесь, в Нью-Йорке, – завершаю коротко. Хочу убраться отсюда. Сейчас.
– Дамиано, пожалуйста, она в опасности! Я в отчаянии!
Я поднимаю бровь, мой мужчина останавливается позади него.
– Прощай, Сальваторе.
– Нет, прошу тебя! Возьми её с собой в Италию! Там она будет в безопасности. Только на время, пока не уляжется пыль! – Он повышает тон голоса, пытается подойти ко мне. Мой человек хватает его за руки, но Сальваторе сопротивляется. – Дамиано! Пожалуйста! В честь того, что связывает наши семьи! Я больше ничего у тебя не прошу!
Людовика... Я не видел её больше десяти лет. О ней у меня остались воспоминания с привкусом солёности и летнего зноя. Помню её волосы, растрёпанные на ветру, когда она стояла в бикини на пляже Эриче. Она смеялась как сумасшедшая, потому что моя мама хотела сфотографировать её на камеру Polaroid. В то время мы были ещё детьми, но её обаяние прилипло ко мне, как песок.
– Почему это должно быть моей проблемой? – спрашиваю безразлично.
– Я бы никогда не попросил, если бы это не было так важно. Вы выросли вместе, вы любили друг друга.
Её ноги в воде, её смех, такой лёгкий, её голые ноги... Твою мать!
Вито передо мной почти незаметно кивает, пока я глотаю ярость. Не хочу, чтобы она была рядом. Я не хочу видеть её снова. Не хочу, чтобы Людовика была в моём доме, и ещё...
Образ её, лежащей на земле в луже крови застревает в моей голове, и я наполняю свой стакан, глотая виски на одном дыхании, не дыша. Напиток обжигает мне глотку и грудь.
– Месяц, не больше, – говорю я полушёпотом и сразу жалею об этом.
Сальваторе отпускают, и он подходит ко мне, берёт мою левую руку и целует кольцо.
– Спасибо, спасибо, спасибо!
– Прекрати, я не мой отец, – раздражённо отдёргиваю руку. – Дон был и будет только один, и это не я. А теперь уходи, Вито скажет тебе, как сделать и когда.
– Спасибо, Вам. Спасибо, – кланяется он, а к моему горлу подступает тошнота.
Не дожидаясь, пока Сальваторе дойдёт до двери, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Эмпайр-стейт-билдинг с узлом, вставшим поперёк горла. Какого чёрта я согласился?
То лето в Эриче было самым прекрасным в моей жизни. Кристально чистый пляж, бирюзовое море, её прекрасные улыбки и ещё незрелое тело. Поездки на мопедах (всегда втроём), по пыльным улочкам. Инжир, что съедали в тени ветвей деревьев, чтобы спастись от летней жары. Её голова лежит на моих ногах, а волосы запутались в моих пальцах. Вито, играет на губной гармошке. Звёзды. Закаты.
Потом мне исполнилось восемнадцать, и всё исчезло, разъеденное той ролью, которую я должен был играть, и над всеми нами солнце ушло в закат.
Глава 2
Людовика
– Как ты? – До меня доносится тёплый и нежный голос Фиби, когда я отвечаю на звонок. Я вытягиваю ноги в постели, стараясь не провоцировать боль.
– Дерьмово, как ты хочешь, чтобы я себя чувствовала? – Пока ищу более удобное положение, колено обжигает от боли и я чуть не вскрикиваю.
– Ты не представляешь, как мне жаль, милая.
– К тому же я нахожусь в доме родителей. Отец не хочет, чтобы я возвращалась в свою квартиру.
Я слышу, как она вздыхает.
– Слушай, если хочешь, я могу прийти и составить тебе компанию. «Гордость и предубеждение» и попкорн на твоей кровати? – предлагает Фиби.
Я улыбаюсь.
– Мы смотрели его тысячу раз.
– Да ладно, я слишком хорошо тебя знаю! Ты никогда не устанешь от мистера Дарси!
Я смеюсь, и резкая боль в губе напоминает мне о том, в каком состоянии я нахожусь. Проклятье.
– Мистер Дарси неподвластен времени, жаль, что нет таких мужчин, как он.
– Но как же нет? А Томас?
– Да ладно, он просто придурок!
– Но очень крутой придурок, – замечает она.
Я опираюсь одной рукой на покрывало и медленно спускаю ноги с кровати.
– Томас не для меня, будь уверена, – приговариваю я сквозь стиснутые от боли зубы.
– Это значит, что я могу немного покататься, – шутит подруга, и я улыбаюсь в ответ.
– Заткнись, он даже в постели не очень хорош. Ты ничего не теряешь.
– Это говорит женщина вольного поведения, – добавляет с усмешкой Фиби.
Ставлю ноги на ковёр, смотрю на распухшее колено, а затем встаю. Меня охватывает лёгкое головокружение, нога болит, но я дохожу до туалетного столика.
– Боже… – вырывается, пока смотрю в зеркало. – Выгляжу жутко. – Я тяжело опускаюсь на пуфик и упираюсь локтем в столешницу перед собой. Мне хочется плакать.
– Не преувеличивай, давай. Небольшой порез на губе и опухшая скула – это не страшно, – принижает ущерб подруга, но я знаю, что она беспокоится за меня.
– Ничего страшного, говоришь? Видела бы ты меня! Я выгляжу как боксёр, только что сошедший с ринга, чёрт возьми!
– Ты и в этом случае будешь выглядеть отлично, я уверена, – ласково говорит Фиби.
– Может, зайдёшь попозже? Мама похожа на мастифа, а папа сходит с ума с той ночи. Мне нужно вернуться к улыбкам.
– Конечно, я зайду!
– Ах, Тристан вернулся, если тебя это интересует, – бросаю я, и Фиби громко кашляет.
– Ох, твою мать.
– Загорелый. Тебе понравится, – поддразниваю я, и она вздыхает.
– Как ты в него не влюбилась, объясни!
– Он один из сослуживцев моего отца! Ты с ума сошла?!
– Вы и ваши правила – мне никогда не понять! Я загляну к тебе на ужин, хорошо? Можно я перекушу у тебя?
– Конечно, скажу Терезе, чтобы она приготовила тебе ужин.
– Пока, подруга! – восклицает она.
– Пока, сучка, – прощаюсь я и сбрасываю звонок.
Снова смотрю на себя в зеркало, отмечая повреждения, которые, по мнению врача, более чем обратимы, и не могу сдержать слёз, которые медленно стекают по щекам. Я не спала две ночи, но стоит мне закрыть глаза, как в памяти всплывает авария, а затем выстрелы. Звук разрываемого металлического листа, безошибочный запах крови. Я ничего не заметила, не видела, как машина врезалась в мою, так же как не видела, как погибли люди отца. Я отчётливо помню боль в голове, внезапное жжение в губе, а затем крики Джимми, приказывающего мне лечь на заднее сиденье. Я закрыла уши руками, зажмурила глаза и стала молиться. Слышала визг покрышек, крики людей снаружи, заднее стекло разлетелось на тысячу осколков, и осколки посыпались на меня. Так, я лежала до тех пор, пока не услышала голос отца, который звал меня.
– Людо? Людо?
Мать в ночной рубашке, отец, всё ещё полностью одетый, его люди несут меня внутрь, Джимми и другие убирают с меня осколки стекла. Затем всё стало туманным, расплывчатым, настолько, что возникло ощущение, – это всего лишь сон, кошмар.
Мама кричала, доктор осматривал меня, свет бил в глаза, задевая сетчатку.
– Ей нужно наложить три шва на губу, сотрясения нет. Она в порядке, просто напугана, – услышала я, но, по-моему, он ошибался. Я умру, уверена в этом. И когда на следующее утро я снова открыла глаза, то очень долго беззвучно плакала, но не от боли. Я была жива, несмотря ни на что, и теперь, когда смотрю на себя в зеркало, я говорю себе то же самое.
– Ты жива, Лу, и это главное.
Я в курсе, кто мой отец. Знаю, кто его люди и почему они постоянно живут в нашем доме. Я знаю, кем был дядя Розарио и какими делами они занимались с моим отцом, когда мы переезжали в Эриче, как только школа закрывалась на летние каникулы. Но никогда за двадцать пять лет своей жизни я не думала, что их решения (результаты тех долгих встреч, которые они обычно проводили на вилле «Бригида» в кабинете дяди Розарио), однажды обернутся против меня. Я всегда боролась за свою свободу. Никогда не хотела, чтобы кто-то следовал за мной, контролировал, где я нахожусь и с кем, – по крайней мере, отец клялся мне в этом. Но я благословляю небеса, что он прислал за мной свою машину, когда я обнаружила, что у моей спустило колесо. Без его людей я бы точно умерла, и мать сейчас оплакивала бы потерю.
Я встаю с пуфика, дохожу до гардеробной и выбираю удобный спортивный костюм вместо ночной рубашки. Он принадлежит маме и мне велик. Моей одежды в этом доме очень мало. С тех пор как два года назад я переехала в пентхаус с видом на Центральный парк, я лишь изредка оставалась здесь на ночь. Я практически сбежала отсюда, как только появилась возможность, и не только от самого места. Мне всё здесь ненавистно – от слежки до сторожевых псов, которые преследуют меня на каждом шагу. Ещё воспоминания.
Медленно одеваюсь, расчёсываю волосы и собираю их в аккуратный хвост, а когда всё готово, выхожу в коридор. В воздухе пахнет мебельным воском и свежими цветами. Я дохожу до лестницы и медленно, опираясь на перила, начинаю спускаться. Колено пронзает боль каждый раз при сгибе, но я двигаюсь дальше. Пройдя через главный вход, поворачиваю налево. Там никого нет, и я вздыхаю с облегчением, когда до моего носа доносится запах кофе. Я останавливаюсь перед дверью на кухню и уже собираюсь открыть её, когда слышу обрывки разговора между отцом и матерью.
– Ты спросил его? – спрашивает она.
– Да, Розалия, я спросил его, – раздражённо отвечает отец. – Но это было нелегко, он почти не хотел меня слушать. Мне пришлось умолять.
– Ах! Как будто эта семья никогда ничего для него не делала! Он неблагодарный! Риццо никогда не умоляют, Тури!
– Ты бы предпочла выгнать меня, не получи я ответа? – злится он.
Тишина. Передвигается посуда. Приглушённые всхлипы матери.
– И что он тебе ответил? – спрашивает она через некоторое время.
– Он сказал «да».
Стул волочится по полу, мама всё ещё плачет.
– Ты уверен, что это был не он? Ты уверен, что мы не купили ей билет в один конец, чтобы... чтобы...
– Прекрати нести эту чушь! Он этого не делал!
– Она единственное хорошее, что у меня осталось, Сальваторе. Я никогда не смогу жить без неё, ты понимаешь?!
– Проклятье, Роза! Он не тронет и волоска на её голове, он всегда Греко! – слышу я, и кровь застывает в моих жилах. Я опираюсь одной рукой на косяк, голова идёт кругом.
Греко...
О чём, чёрт возьми, они говорят? Какого дьявола…
Я стискиваю зубы, и боль в губе заставляет меня прищуриться, но это ничто по сравнению с услышанным.
Дядя мёртв. Теперь есть только один Греко, единственный человек на земле, которого я готова убить собственными руками: Дамиано.
Почему они говорят о нём и какое отношение к этому имею я? Истерика застревает у меня в горле. Я хватаюсь за ручку и рывком открываю дверь. Голова идёт кругом, когда вижу родителей, которые сидят за кухонным полуостровом и в унисон смотрят на меня. Сердце стучит в ушах, руки дрожат от нахлынувших воспоминаний. Пляж в Эриче, Дамиано за рулём скутера, а я прижимаюсь к его спине, обнимая за грудь. Мы сидим на низкой каменной стене виллы «Бригида». Его пальцы в моих волосах, солнце, обжигает нашу кожу. Его губы, той ночью, и как они прижимались к моим среди жасмина и опунций.
– Дядя умер, другого Греко нет, – бормочу я мрачным голосом, цепляясь одной рукой за дверной косяк.
Отец встаёт, подходит ко мне и, окинув меня долгим взглядом, поднимает руку, возможно, для ласки, от которой я уклоняюсь, отступая на шаг. Я смотрю на маму; на другом конце полуострова она вытирает нос платком.
– Лулу, мы хотели сказать тебе всё спокойно, но...
– Что сказать?
Отец смотрит на меня, невесомо проводит пальцем по моей руке, пока я остаюсь неподвижной, застывшей как статуя.
– Остаться здесь ты не можешь, – прямо говорит он.
– Что ты говоришь?! – повышаю я голос.
Место крови в моих венах занимает холод. Я превращаюсь в лёд.
– Скажи, – холодно подстрекаю его, и он мрачнеет. – Скажи! – испуганно кричу в растерянности.
Не он, куда угодно, но не к нему.
– Ты отправишься на Сицилию на некоторое время, – приказывает отец, и пол проседает у меня под ногами.
– Нет, – поспешно говорю я. – Выбрось это из головы! – произношу решительно, стоически, но мои слова не производят никакого эффекта. Я вижу, как мама обходит полуостров с чашкой кофе в руке. Она спокойно поворачивает ложку, затем смотрит на меня.
– Не хочешь присесть? Выпьем кофе. – Её голос дрожит, но я слишком зла, чтобы переживать о ней. Те дни уже прошли.
– Поговорить о чём? Кроме того, я могу выпить кофе и в своей комнате.
– Лулу, пожалуйста, – бормочет она со слезами на глазах.
Отец берёт меня под руку, пытается подвести к табурету, но я с остервенением отступаю.
– Не трогай меня! – огрызаюсь я.
Меня ударили ножом. Нанесли удар в спину, а я и не заметила, вот что произошло.
– Людовика, ты понимаешь, что произошло прошлым вечером? – с тревогой спрашивает он. – Если бы Джимми погиб? Если бы тебе не удалось сбежать? Господь всемогущий, я даже думать об этом не хочу.
– Там ты будешь в безопасности. Это лишь временная ситуация. Дамиано поселит тебя в Эриче. Мы делаем это ради тебя, дорогая. На улицах Нью-Йорка сейчас небезопасно. – Залитое слезами лицо матери, обеспокоенное выражение лица отца, бешено бьющееся сердце.
Предали, меня предали.
– Почему именно он? Почему не Мессина, не Паризе, не Ломбардо? – спрашиваю бесцветным голосом, находясь между тем, чтобы разрыдаться или разгромить всю кухню.
Той ночью, я совсем не ожидала, что он поцелует меня. В темноте. С запахом моря, сбивающим с толку всю определённость. Его руки на моей шее, его губы на моих губах – так необычно нормально, что казалось почти правильным. В итоге я стала его, хотя уже принадлежала ему так долго, что забыла об этом. Но потом всё изменилось. Жизнь забрала его, а я осталась с кучей воспоминаний, разбросанных, как выцветшие открытки в ящике стола.
– Мессина и Паризе не... Они не подходят, – говорит отец.
– Ага, у них недостаточно оружия, людей, нелегальной торговли, правда, папа? – Я смотрю на него, а он сжимает кулаки. – Никто из тех, кто бросает вызов Греко, не может такого сказать; ты постоянно повторял и верил в это так сильно, что в конце концов я тоже поверила. Но позволь кое-что сказать тебе. Греко не такие, как ты думаешь. Дамиано – не тот человек чести, каким он представляется миру.
– Достаточно, Людовика! Одумайся! – восклицает он.
– По какой причине должна одуматься! Ты отправляешь меня в единственное место в мире, куда я не хочу ступать!
– Он всегда любил тебя как сестру, – добавляет мать, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться ей в лицо.
– Вы понятия не имеете, что это за человек!
– Прекрати! – кричит отец. – Он согласился оставить тебя в своём доме на месяц. Один чёртов месяц, Людовика, а не всю жизнь! А теперь прекрати истерику!
Я шатаюсь на неустойчивых ногах, голова раскалывается, а в груди появляется тупая боль. Месяц, который превратится в ад, я знаю.
Убита. Моя семья определённо меня убила. Я сжимаю кулаки и сердце. Никогда не пойду к нему.
Его рубашка на свежей траве, его рот на моей шее, его слова прямо в ухо, которые звучали как самая сладкая музыка: «Боже, как ты прекрасна».
Боль и воспоминания проносятся внутри меня, затуманивая разум до физического недомогания.
– Лучше умру, – говорю в заключение, поворачиваюсь и иду к двери.
– Ты поедешь! Ты поняла, Людовика? Поедешь, и не хочу слышать никаких доводов! – Голос отца доносится до меня, пока, не оборачиваясь, я иду по коридору. Колено болит, губа разбита, голова в огне.
Не хочу его слушать.
Я дохожу до лестницы, останавливаюсь на первой ступеньке и опираюсь на перила. По щеке скатывается слеза. Она кислая и на вкус как кровь.
В ту ночь его руки подняли мою лёгкую юбку и коснулись меня так, как никто и никогда не касался. Потрясая до глубины души, Дамиано заставил меня стонать – яростно и терпко. А потом, на свежей траве, он забрал моё тело и вместе с ним мою невинность, и мне ничего не оставалось, кроме как отчаянно его любить.
А потом возненавидеть.




























