Текст книги "Пламя греха (ЛП)"
Автор книги: Лаура Пеллегрини
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)
Глава 24
Людовика
– Кто знал о вашей вылазке?
До меня доносится далёкий звук голоса Донны Анджелы. Широко раскинув руки, я стою у парапета французского окна, что выходит на один из самых красивых пляжей Палермо: Монделло. Лёгкий ветерок нежно развевает мои волосы и покалывает кожу. Аромат моря вместе с ароматом цветков апельсина щекочет ноздри. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю.
Прошло пять дней после Фавиньяны, и сегодня утром Дамиано притащил меня сюда, в Палермо, уверенный, что здесь со мной ничего не случится. Устные договорённости, сказал он, никаких посредников, никаких сообщений, которые можно было бы отследить; и как бы я ни сопротивлялась, Дамиано не хотел ничего слышать. Он даже не захотел, чтобы сюда поехал Вито.
Остаться в Эриче для меня было не просто вопросом безопасности. В тот день произошло не просто покушение на мою жизнь. Впервые за очень долгое время мы были вместе, в одном из самых важных мест из нашего прошлого. И это было так прекрасно и интимно, что у меня разрывалось сердце. Но стрельба затмила даже это, и теперь Дамиано кажется собакой на слишком коротком поводке. Как и его волк, он скалит зубы на каждого, кто приближается ко мне, не обращая внимания, что если меня хотят убить, то это удастся сделать и здесь. Изменился только пейзаж, всё остальное по-прежнему.
– Лимонад? – слышу я рядом. Мне добродушно улыбается мужчина лет тридцати, которого я никогда раньше не встречала. – Я полюбил этот напиток с тех пор, как открыл для себя это место, понимаешь? – продолжает он с лёгким американским акцентом. Он кажется добрым, но я больше не верю в доброту. Все, кто заходит сюда, одинаковы. Змеи в овечьей шкуре.
– Анджела, я же говорил тебе, об этой вылазке не знал никто. Всё было организовано в последнюю минуту. – Голос Дамиано привлекает моё внимание.
Я вижу, как он садится на изящный деревянный стул в стиле барокко перед журнальным столиком. С сигаретой в руке Анджела сидит с другой стороны стола и смотрит на Дамиано с тревогой.
– И всё же кто-то должен был проболтаться, – говорит она, элегантно выпуская дым.
– Но кто?
Габриэль, муж Анжелы, встаёт и наполняет свой бокал виски.
– Ты уверен, что твой самый доверенный человек действительно им является? – спрашивает он, и я стискиваю челюсти. Они говорят о Вито.
– Могу за него поручиться, – отвечает Дамиано, закуривая сигарету.
– Люди меняются, – добавляет Габриэль, возвращаясь к жене.
– Не он, – обрывает его Дамиано.
Я прислоняюсь поясницей к парапету, скрещиваю руки на груди. Ко мне поворачивается Донна Анджела. Она холодно смотрит на меня, и под её змеиным взглядом чувствую себя неловко. Я переступаю, вздёргиваю подбородок. Я не доверяю ей, так же как не доверяю Габриэлю, её мужу.
– Предложение о лимонаде ещё в силе? – спрашиваю мужчину, что продолжает стоять рядом со мной.
– Конечно.
Ловлю взгляд Дамиано, и он едва заметно кивает. Для меня это не вопрос разрешения, а вопрос доверия. Его согласие должно означать: ему можно доверять. Я бросаю последний взгляд на Донну Анжелу и не произнеся ни слова, опустив голову и затаив дыхание, следую за мужчиной.
«Дыши».
Ненавижу такие места. В домах боссов, какими бы красивыми и светлыми они ни были, есть какая-то тьма. Она ползёт по стенам, просачивается сквозь щели в полу, крадёт и царапает всё окровавленными когтями.
«Дыши».
Деревянный пол приглушает стук моих каблуков, когда мы доходим до коридора, стены которого увешаны картинами в стиле Ренессанса.
– Я был ужасно груб, не представился – Морган Купер, – говорит мужчина, останавливаясь и протягивая руку.
Я молча смотрю на него. Чёрные волосы, острые черты лица, улыбающиеся глаза, ни на миллиметр не скрывающие своей жестокости.
– Людовика, – шёпотом отвечаю я.
– Я хорошо знаю, кто ты. – Он сжимает мою руку, едва заметно улыбается и идёт дальше. – Знаешь, Дэйв всё время о тебе говорил.
– Дэйв?
– Брат Донны Анджелы, – подчёркивает он. Ах, вот кто ты.
– И зачем ему обо мне говорить?
Мы доходим до огромной, ультрасовременной кухни. Купер открывает двухдверный холодильник и достаёт хрустальный графин.
– Ну, женщина босса всегда заставляет людей говорить о себе, – откровенно говорит он.
– Я не женщина Дамиано.
Он достаёт два стакана из шкафа и ставит их на стальную столешницу.
– Нет? Только представь, я бы мог поклясться, что всё иначе.
Купер улыбается мне и наливает лимонад.
– И почему?
Он долго смотрит на меня, прежде чем ответить.
– Думаю, мне не нужно тебе рассказывать, правда?
Я кусаю внутреннюю сторону щеки; он двумя пальцами придвигает стакан ближе ко мне, и я неохотно его поднимаю.
– И вот мы здесь, – говорит он. – Твоя семья, должно быть, ужасно переживает из-за этой истории.
– Какой истории?
– Авария.
– Я им не рассказала.
Он поднимает брови.
– Ты хочешь сказать, что не позвонила матери, чтобы её успокоить? Как странно.
Отпиваю глоток лимонада. Я не доверяю Куперу, но и не лгу. За фальшивой улыбкой скрываю нервозность.
– Мы разговариваем не так часто, – отвечаю быстро, поворачиваясь к кухне.
Я осматриваю обстановку, почти навязчивый порядок, абсолютную чистоту столешниц из нержавеющей стали, но ничто не может смягчить тьму, которая, как я чувствую, касается моих лодыжек. Меня неожиданно передёргивает.
– Она сильно по тебе скучает, – предполагает он.
Я вздыхаю, проводя пальцем по столешнице.
– Не думаю.
– Какой абсурд! Конечно, она скучает!
– Ну, если она вытолкала меня сюда, не думаю, что её переживания искренние.
– Хм.
Я останавливаюсь на другой стороне полуострова и ставлю стакан на столешницу.
– О чём ты на самом деле хочешь меня спросить, Морган? – спрашиваю прямо, и вместо того, чтобы удивиться, мужчина улыбается ещё шире.
– Я знал, что ты меня не разочаруешь. Дэйв всё время рассказывал, какой тихой ты была за тем обедом… «Невероятно скучная», даже добавил он, но я ему не поверил. Женщина босса калибра Греко, не может быть глупой.
– Это комплимент?
Он пожимает плечами.
– Понимай как хочешь.
– Мне нравится, когда меня судят не окружающие, а я сама.
Ещё одна улыбка.
«Дыши».
– Предприимчивая и смелая, – замечает он.
– Потому что отвечаю тебе в тон?
– Нет, потому что ты здесь со мной наедине, даже не зная, кто я.
– Ты человек Дэйва и, вероятно, его любимый убийца.
Он приподнимает уголок рта и смотрит на меня исподлобья.
– Остроумно, – говорит он.
– Просто шутка, – замечаю я. Он разражается смехом.
– Ещё и ироничная… Как повезло этому Греку, – выпаливает он.
– Этому? – спрашиваю я, намекая на его неудачное замечание, пытаясь справиться с неловкостью, которую оно мне причинило.
«Дыши. Ты в Палермо, а не в Эриче».
Наблюдаю, как Морган берёт стакан и бедром присаживается на столешницу полуострова, в естественной, расслабленной позе, но всё говорит мне, что его вежливые манеры – всего лишь прикрытие. Я кожей чувствую его ярость.
– Идиомы, – перебивает он меня, но я на это не ведусь. В этой обстановке слова хуже пуль; никто не болтает просто так. Каждое сказанное слово имеет значение.
– Идиомы? Просто скажи, что тебе не нравится, вперёд.
Он долго и серьёзно смотрит на меня, делает глоток лимонада, затем слезает со стойки. Морган делает два шага в мою сторону и снова улыбается как ни в чём не бывало
– Ну, я могу быть очень суров с теми, кто касается того, что мне дорого, – мрачно заявляет он.
Он подходит, я отступаю.
– Вещи или люди? – спрашиваю я, хотя уже всё поняла.
Морган смотрит на меня так, словно я вдруг стала добычей.
– Я прекрасно знаю, ты понимаешь, о чём я говорю.
Я оказываюсь спиной к чему-то, но вместо того, чтобы подойти ближе, он останавливается.
– С обеих сторон возникло недопонимание, – уточняю я, имея в виду спор Дамиано и Дэйва за тем чёртовым обедом.
– Полагаю, что да, но, знаешь, я не из тех, кто оценивает. Я предпочитаю действовать.
– Звучит как угроза.
– Нет, просто предупреждение.
– Так вот зачем ты меня сюда привёл? Чтобы предупредить?
– Не глупи. Я беспокоился о твоей безопасности.
Я улыбаюсь, делаю пару шагов вперёд, и он окидывает меня взглядом с ног до головы. Его глаза направлены на меня, словно проклятые пистолеты. Морган может убить меня в любой момент, но что-то подсказывает мне, что я могу ему доверять. Должно быть, я сошла с ума.
– Моя безопасность не твоё дело.
– Неправильно. Это моё дело, если под угрозу ставится безопасность Дэйва.
– Дэйву ничего не угрожает.
Он вновь приближается, улыбаясь этой хитрой, но очаровательной улыбкой. У меня сжимается внутри.
– Возможно, наоборот.
– А теперь давай перейдём к тому, почему ты привёл меня сюда, подальше от всех.
– Умница.
– Прекращай с фальшивыми комплиментами. Просто задай вопрос, – я начинаю нервничать.
«Дыши. У тебя нет шансов против него».
Он сокращает между нами оставшееся расстояние и двумя пальцами касается пряди моих волос.
– Дочь босса, женщина главаря мафии... Ты не могла быть другой.
– Спрашивай меня, Морган, и перестань надо мной издеваться, – перебиваю его, покачав головой. Я вынимаю прядь волос из его пальцев. Уголок его губ снова приподнимается, и он оглядывает меня.
– Я слышал, ты разговаривала с отцом после обеда с Руссо, – говорит он, и я застываю от шока. – Ты же знаешь, каковы слухи, правда? Они меняются, пока передаются от одного другому, поэтому мне было интересно, насколько слухи правдивы.
Я размышляю, что сказать, но думать особо не о чем. Он уже знает ответ, а если совру, то могу выставить Дамиано в дурном свете. Мы здесь не из простого любопытства; мы здесь потому, что так велела Донна Анджела, теперь я знаю. Внутри растёт ненависть к нему, но я не показываю этого.
– Да, созванивалась, – отвечаю я без колебаний.
Морган склоняет голову набок, прищурившись.
– И… – он подталкивает меня продолжить.
– И сказать больше нечего.
– Дорогая моя, в таких обстоятельствах всегда так много всего хочется сказать. Знаешь, мы можем подумать, что ты замешана в делах, выходящих за рамки основных правил нашего великолепного нелегального мира.
Я сглатываю.
«Дыши и думай».
– Я не имею никакого отношения к тому, что происходит на окраинах Чикаго.
– И я тебе верю! – быстро говорит он, – но они… Ты же знаешь, какие они…
– Мы говорим о моём отце, а не о знакомом, – отвечаю я, и мой голос сдавлен от тревоги. Любое моё слово может подвергнуть кого-то опасности. Меня должны были убить в тот день в Нью-Йорке; по крайней мере, сейчас ничего бы этого не случилось.
– Да, я в курсе, и всё же…
– Это… это я. Он ни о чём меня не спрашивал, – признаюсь я.
– Что это значит?
– Про обед, ясно? Он мой отец!
Лицо Моргана становится мрачным, и я начинаю опасаться за свою безопасность.
– Что ты ему сказала? – спрашивает он, темнее беззвёздной ночи.
– Что… – я вздыхаю, глотая страх. – Я рассказала ему об обеде с Амато. Я не назвала ваших имён.
Морган смотрит на меня долгую секунду, и я думаю, что он убьёт меня на месте, но вместо этого он делает глубокий вдох и поворачивается ко мне спиной.
– Слухи были правдой. Можешь вернуться, если предпочитаешь.
– Значит, ты уже всё знал? – возмущаюсь я.
– Конечно.
– Какого чёрта ты устроил мне этот допрос? – Я злюсь, и Морган снова смотрит на меня, на этот раз с меньшей добротой и снисходительностью.
– Потому что слухи всегда нужно проверять, дорогая. Радуйся, что ты женщина одного из Четверых. Будь ты простой смертной, висела бы на балке в одном шаге от смерти.
Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки, тревога нападает на меня, как хищная собака. Думаю об отце, о Дамиано, о собственной глупости.
– Что теперь? – спрашиваю я, стараясь не дрожать.
– Ничего, что могло бы тебя заинтересовать.
– Конечно, меня интересует! – Я повышаю голос, и он снова мило улыбается.
– Страх делает тебя ещё прекраснее, ты это знаешь?
– Пошёл ты! Скажи мне, что будет!
Я думаю о Дамиано в другой комнате, и страх, что с ним может что-то случиться, заставляет меня заметно вздрогнуть.
– Ты его любишь… Какая прелестная картинка, – дразнит меня Морган, но у меня больше нет терпения выслушивать его. Я прохожу мимо него и марширую к двери. – Куда ты направляешься? – спрашивает он.
Я не отвечаю. Мне нужно вернуться к Дамиано, мне нужно его предупредить, мне нужно… Кто-то хватает меня за запястье, я пытаюсь вырваться, но безуспешно, и тут же оказываюсь приклеенной к груди Моргана. Пытаюсь его оттолкнуть, но мужчина силён, чертовски силён.
– Не делай глупостей, Людовика. Твоя жизнь висит на волоске, но ты должна бояться не меня.
На глаза наворачиваются слёзы.
– Кого тогда? – спрашиваю почти шёпотом.
Морган отпускает меня, и я замираю, глядя, как он делает шаг назад.
– Мы пытаемся разобраться, – говорит, слегка опуская голову, изображая приветствие. И оставляет меня наедине с моими охваченными страхом мыслями.
Я беру стакан с лимонадом, осушаю до дна, а затем ставлю локти на стойку и обхватываю голову. Это одна из причин, по которой я так старалась дистанцироваться от этого мира. Он изматывает, высасывает энергию, способность рассуждать, саму жизнь, и ради чего? Денег? Власти?
По щеке медленно скатывается слеза, и я раздражённо смахиваю её рукой, выпрямляясь.
«Дыши. Дыши и думай», – увещеваю себя. Поправляю блузку и обтягивающую юбку, затем резко поворачиваюсь, готовая уйти, как вдруг у двери, ведущей в коридор, вижу Донну Анджелу. Великолепное чёрное платье облегает её, словно вторая кожа. У меня перехватывает дыхание.
– Лимонад вкусный? – спрашивает она.
Не отвечаю, смотрю, как она подходит ко мне, и берёт графин, чтобы наполнить мой стакан.
– Это рецепт моей бабушки. Я обычно люблю готовить его в саду, особенно в такие дни. – Она берёт стакан и протягивает мне. – Секрет в корице, – добавляет она, уверенно глядя на меня.
Я беру стакан, она самодовольно улыбается и скрещивает руки на груди. Анджела долго оценивающе разглядывает меня, прежде чем снова заговорить. Я ненавижу её взгляд так же сильно, как и её саму.
– Почему Амато? – выпаливает она, и я глотаю смесь яда и желчи.
– Первая фамилия, которая пришла мне в голову, – отвечаю я.
Она разглядывает кольца на своих пальцах, потом снова смотрит на меня. Анджела проводит взглядом по моей шее, лицу, декольте, затем ниже, смотрит на мои ноги.
– Такая женщина, как ты, не должна совершать подобных ошибок, – заявляет она, вставая рядом со мной. – Женщина твоей роли должна проявлять осторожность в своих словах и поступках.
– Никакой роли у меня нет, – нетерпеливо отвечаю я, оставляя стакан на стойке.
«Успокойся. Дыши».
– Какая чушь, конечно, есть. Ты добыча, но ещё и пешка на шахматной доске, гораздо большей, чем ты. – Анджела замолкает, подхватывает двумя пальцами мой подбородок и поворачивает моё лицо к себе. – Где играешь не ты, а мы.
– Ты хочешь сказать, что произошедшее на пляже фальшивка?
– Нет. Я говорю, что за всем этим стоит хорошо спланированный план с единственной целью: убить нас всех.
По моей спине пробегает дрожь.
– Кто мог... Кто мог...
Она смотрит на меня, льстиво улыбаясь.
– Ты думаешь, что... Что это я? – Мой голос дрожит, проклятье.
Её пальцы скользят по моей руке, словно змеиный хвост.
– Что это? – спрашивает она, уклоняясь от моего вопроса.
Я смотрю туда, куда легли её пальцы, – на внутреннюю сторону левого запястья.
– Татуировка, – шёпотом отвечаю я. Тату крошечная; я хотела её много лет назад, чтобы напомнить себе, что этот мир не для меня, и даже больше.
– Маленькая птичка, вылетевшая из клетки? Любопытно. – Она пристальнее рассматривает рисунок. – И это ты? – спрашивает она.
Я высвобождаю руку из её хватки, отступая на пару шагов.
– Ты не ответила на мой вопрос, – настаиваю я.
Она вздыхает, улыбается.
– Нет, это не ты, и я говорю не об этой птичке.
Я шмыгаю носом, изо всех сил пытаясь сохранить давно утраченное спокойствие. Её взгляд продолжает пристально изучать меня, заставляя нервничать; ощущаю себя беззащитной, и это невероятно раздражает. Позволяю такое только Дамиано, только ему я оказываю эту честь, и всё же… Интересно, это прерогатива тех, кто играет такую роль? Ведь они так похожи, Анджела и Дамиано…
– Я тебя так пугаю? – спрашивает Донна Анджела через мгновение.
– Ты меня не пугаешь. Ты меня раздражаешь, – говорю, не подумав, тут же прикусив язык. Но Анджела, вместо того чтобы обидеться на мой неуместный ответ, искренне улыбается. Безупречная красная помада подчёркивает белые зубы. Анджела – красивая женщина, и, возможно, именно это мне и не нравиться, помимо того, как на неё смотрит Дамиано.
– Я люблю откровенных людей, но ты должна быть осторожна, Людовика, этот мир не любит правду. Невысказанное превращается в плащ, под которым каждый из нас прячет свою мерзость, и никто не имеет права их поднять, даже ты.
Вздёргиваю подбородок.
– Я не часть всего этого, – отвечаю, и она смотрит на меня удивлённо.
– Конечно, ты тоже часть этого мира. – Донна Анджела подходит ближе, берёт мою руку и крепко сжимает. – В мире, созданном мужчинами, мы другие, мы уникальны. Я вижу в тебе ту девушку, которой когда-то была сама.
– Я никогда не стану такой, как ты, – твёрдо говорю я, и она отпускает мою руку, склоняя голову набок.
– Нет, это правда, но ты могла бы стать отличным союзником.
– Почему я должна согласиться?
– Потому что мы женщины, Людовика, и потому что маленькая птичка, которую ты вытатуировала на руке, никогда не улетит слишком далеко от клетки. Она настолько привязана, что уже привыкла. – Анджела отступает на несколько шагов, приподняв уголок рта. – Когда ты будешь готова, моя дверь всегда для тебя открыта.
– Для чего?
– Учиться, Людовика, узнать, что значит быть боссом на двенадцати сантиметровых каблуках.
– А, если я не соглашусь?
Она замолкает, приподняв бровь.
– Если не согласишься, это будет означать, что я ошиблась в своём доверии.
– Ты мне не доверяешь.
– Возможно, но тебе стоит это сделать, и, между прочим, твой мужчина меня не интересует; мой муж и так требует внимания. Даже если бы и захотела, у меня нет времени. Увидимся позже, – сказала она, оставляя меня в одиночестве.
Глава 25
Людовика
Три дня – столько времени мы провели в Палермо. Три дня долгих встреч, молчаливых обедов, поездок на машине, ужины в одиночестве в комнате, обставленной слишком барочно на мой вкус. Три дня, в течение которых мы с Дамиано едва смотрели друг на друга, едва касались друг друга. Его плавание в бассейне, мои кулаки, пока подсматривала за ним из окна спальни, далёкий смех, шутки между ним и другими парнями, а потом она. Донна Анджела лежала на шезлонге и наблюдала за ним из-под широкополой шляпы. Все мои мысли, словно могучим ветром захлестнуло прошлое, царапая когтями ревности и яда. Мои ночные крики, мои слишком пустые руки, желание, чтобы он причинял мне боль каждую секунду.
Мы так сильно любили друг друга, мы двое. Безумные, опьянённые безграничной страстью, мы пошли против всего, но вскоре оказались ни с чем, и из любовников превратились в убийц собственных чувств. Радиоактивная сажа.
И теперь, пока сижу в машине с Дамиано за рулём, я глотаю слова, которые хочу ему сказать, осколки стекла вонзаются в мою плоть, в сердце, но это неважно. Мы – ненависть, мы – боль, мы – месть. Бессмысленно думать о том, что нас связывало. Бессмысленно вспоминать, что было между нами на Фавиньяне. Я смотрю в окно, вдали простирается море, проплывающий мимо ландшафт пятнами покрывает трава, и в горле начинает расти ком.
Мне вспоминаются слова, которые тогда выплюнула ему в лицо, а затем его широко раскрытые глаза, его крик, руки, которые не переставали хватать меня, пока я пыталась убежать. И сразу после: мучительная боль, разбившая мне сердце, его остекленевший взгляд, невнятные извинения. Любовь, рассыпанная как конфетти в безлунную ночь.
Я обнимаю себя, сдерживаю слёзы и сосредотачиваюсь на песне, которая звучит из динамиков. Love is a Bitch от Two Feet, – это название я читаю на дисплее приборной панели. Я стискиваю зубы, и пока машина скользит по асфальту, понимаю, что каждая песня, которую Дамиано слушал, не случайна. Каждая из них имеет чертовски большой смысл, и это меня чрезвычайно раздражает. Словно он потерял способность говорить и полагается на музыку, чтобы передать мне свои сообщения. И эта композиция горячая, медленная, чувственная, как его руки, которые меня трогали, или его язык, который меня лизал.
Снимаю очки и упираюсь затылком в подголовник. Не хочу придавать словам песни никакого значения, но это почти невыполнимая задача. Я вижу, как Дамиано снова меня целует, чувствую его объятия, и ту пылающую страсть, которая захлестнула меня, когда я позволила ему войти в меня.
«Я обещала, я обещала себе, что не вернусь к старым привычкам. Потому что разбитое сердце – это безумие, а любовь – это чушь».
Сжимаю ноги, по щеке катится слеза. Я дрожу.
«Я стараюсь, я стараюсь не забыть свои слова. Потому что, когда я рядом с тобой, я постоянно меняю своё мнение».
Я делаю глубокий вдох, снова надеваю очки, пытаясь найти в себе силы не закричать. Расслабиться невозможно, смотреть на него становится такой непреодолимой необходимостью, что почти разрывает сердце. И вот я поворачиваюсь, внимательно рассматриваю его профиль, опускаю взгляд на губы, руки, раздвинутые ноги, и чувствую, будто скатываюсь в бездонную пропасть, но, падая, единственное слово, которое выкрикиваю с яростью, – его имя. Дамиано.
Мой дьявол-мучитель.
Мой личный ад.
Я отрываю взгляд от его фигуры, заставляю себя сохранять иррациональное спокойствие и снова смотрю в окно. Море, деревья, я и он, убегающие, как размытое пятно. Разделённые. Одинокие. Утопающие в собственной боли.
– Тебе бы поспать, – говорит он. Пальцы его правой руки касаются моего голого бедра. Я не отвечаю. – Путь не близкий.
Смотрю на его палец на моём бедре и сдерживаю желание взять руку Дамиано и засунуть под мою короткую юбку. Я стискиваю зубы, беру пачку его сигарет, закуриваю одну, лишь бы отвлечься и не думать о том, чего хочу. Дым заполняет машину, я открываю окно, и морской воздух треплет мои волосы.
– В машине не курить, – слышу его слова.
– Поздно, – перебиваю я, делая очередную затяжку.
– Ни хера не поздно, – шипит он.
Я чувствую, как машина замедляет ход, и через несколько метров мы резко останавливаемся на площадке для отдыха. Я остаюсь сидеть, а Дамиано в бешенстве выскакивает из салона, открывает мою дверь и смотрит на меня сверху вниз.
– Выходи, – приказывает он.
– Мне удобно и здесь.
– Я сказал, выходи!
Я лениво наблюдаю за ним, осознавая, насколько эти дни меня изменили. Бросить ему вызов больше не является вопросом принципа. Это неизбежность, определяемая последствиями. Дамиано вверг меня в ад, состоящий из недостатков, одиночества и потребностей, выкрикиваемых ночью. Чего он ожидал от меня? Я облекла свои потребности в доспехи, размахиваю мечом своей дерзости, чтобы победить пустоту, оставленную им, чтобы спастись от проклятия его поцелуев.
Я выставляю одну ногу из салона, затем другую, и с несвойственной мне медлительностью поднимаюсь, глядя ему в глаза. Делаю ещё одну затяжку, а затем выдыхаю дым Дамиано в лицо.
– Теперь господин доволен? – дразню я, и у него меняется выражение лица.
– Для тебя это всё игра, да? Ты даже не понимаешь, где, твою мать, вынудила меня остановиться, верно?
Ленивая улыбка приподнимает уголки моих губ.
– А что насчёт тебя? Каждый раз, когда видишь её, ты ведёшь себя как мудак!
Из одной из двух машин сопровождения выходят двое мужчин и осторожно подходят. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на них, с сигаретой в руках и с тошнотой в желудке, и не знаю, что с моим лицом, но как только они меня видят, мужчины замирают на месте и опускают головы.
– Мудак? О чём ты, чёрт возьми, говоришь, Людовика? – восклицает Дамиано.
– Не притворяйся дураком, ты каждый раз оскорбляешь мой интеллект, – отмахиваюсь я, слегка толкая его.
– Ты заблуждаешься.
– Да, как в тот день.
– Какой день?!
Я поворачиваюсь и оглядываю его с ног до головы.
– Ты её трахал? Давай, говори, у тебя на лице написано, – требую я, и он приходит в слепую ярость.
Дамиано приближается за пару шагов, выхватывает сигарету из моих пальцев и бросает её на землю.
– Садись в машину, вместо того чтобы нести эту чушь! – Он тянется к моей руке, но я вовремя вырываюсь.
– Признайся, чего тебе это стоит, а?
– Заткнись, Людовика!
– Тебе понравилось? Она заставила тебя наслаждаться? У Анджелы классная задница, правда?
Он снова пытается схватить меня, но я снова вырываюсь.
– Ты достала с этой историей. Садись в грёбаную машину, сейчас же!
– Она тебе отсосала? Мне ты не позволил, может, потому, что я недостаточно хороша для тебя, да? – Выплёвываю ему в лицо и понимаю, что плачу.
– Людовика, ты реально меня бесишь.
– О! Какая неожиданность. Ты всегда на меня злишься! – шучу я, но Дамиано не нравится шутка.
Он хватает меня и тянет к себе. Я кричу, пытаюсь вырваться и бью его по голени, но он сильнее. В итоге я оказываюсь спиной у него на груди, его руки обнимают меня за талию. Он поднимает меня, словно я невесома, и в мгновение ока я уже сижу в машине с пристёгнутым ремнём безопасности. Дамиано садится за руль, заводит двигатель, но передачу не включает. Несколько секунд он смотрит в лобовое стекло, крепко держась за руль, и впервые с тех пор, как я вернулась, осознаю, что больше его не боюсь.
– Неужели ты не понимаешь? – шипит он, затем поворачивается ко мне с мрачным выражением лица. – Неужели я должен объяснять тебе, какого хера, я делаю с Анджелой? – Он повышает голос, но я остаюсь невозмутимой.
– Её муж убьёт тебя, когда узнает, – монотонно отвечаю я, и он обостряет взгляд.
– Проклятье, я с ней не спал! – кричит он. – Она меня не интересует! Перестань вести себя как пятнадцатилетняя!
– И ты перестань меня дразнить.
Я отстёгиваю ремень безопасности и собираюсь открыть дверь, когда он хватает меня за талию одной рукой и притягивает к себе. Взгляды встречаются, его дыхание на моём лице, его пальцы впиваются в мои щёки, гнев внезапно сменяется влечением, желанием, похотью.
– Союз, вот что я создал. Союз, чтобы защитить тебя. – Дамиано разжимает пальцы, глядя на мои губы. – Неужели ты не понимаешь, как всё обстоит? – Он проводит большим пальцем по моим губам, вытирая остатки помады, а другая рука скользит к моей попе. – Я найду его, обещаю, а пока перестань сводить меня с ума, – шепчет он в нескольких сантиметрах от моего полуоткрытого рта.
Его дыхание на моём лице, его жар на мне, внизу живота начинает тянуть. Я обхватываю ладонями лицо Дамиано и, не обращая внимания на то, где мы находимся и что солнце высоко в небе, забираюсь на него верхом. Перебираю пальцами его причёсанные волосы, рассматривая каждый сантиметр его прекрасного лица, и, чёрт возьми, я люблю его. Я люблю Дамиано больше всего на свете, включая свою свободу.
– Ты… – бормочет он, но мне всё равно.
– Заткнись.
Я хочу его сейчас, а не завтра. Теперь, когда наши сердца на секунду перестали ненавидеть друг друга, а наши тела наконец-то признают, что они часть одного целого. Я хочу Дамиано, потому что никогда не хотела ничего другого, никого, кто не имел бы его глаз, его голоса, красоты. Я провожу рукой по его груди, прикасаюсь к ней, словно впервые, наклоняюсь к шее, и, впиваюсь зубами в упругие, твёрдые мышцы, пока моя рука тянется к его брюкам.
– Ви… – снова говорит он, но не сопротивляется, не заставляет меня пересесть или заблокировать мои движения. Дамиано задирает мою юбку, оглаживает попу, проводит языком по моей шее, пока я засовываю пальцы под его боксеры. Затаив дыхание и сжимая ладонью эрекцию, смотрю на Дамиано так, словно это последний раз, когда мне дозволено. Увлечённая звуками песни Trouble Ahead в исполнении Joanna Jones as The Dame, так горячо окутывающими нас, ощущаю себя опьянённой. Я двигаю рукой вверх и вниз, очарованная его тёмными глазами. Взгляд Дамиано прикован к моему лицу, а пальцы касаются моих трусиков, сдвигают их. И я целую Дамиано с жадностью, потребностью, напором. Мой. Чертовски, мой.
Нет ничего более сломленного и в то же время совершенного, чем Дамиано Греко. Нет эмоции более опасной и прекрасной, чем быть на нём сверху. Мечта, кошмар наяву. Из меня наружу вырывается самая тёмная часть. Я делаю вдох у уголка его губ, вдыхаю запах Дамиано, саму сущность греха и погибели, а затем, ни о чём не беспокоясь, отдёргиваю руку и опускаюсь на него. У меня перехватывает дыхание, когда чувствую, как он входит в меня, без защиты, но это ощущение настолько прекрасно, что кружится голова.
– Ч-что ты делаешь? – спрашивает он, напрягаясь.
– То, что хочу, – выдыхаю ему на ухо.
– Ви…
– Заткнись, я не забеременею, – перебиваю его, смещая вес тела назад и толкаясь сильнее. Руль впивается мне в спину, колени ударяются о твёрдые части сидений, в животе горит. Я закрываю глаза, опираюсь одной рукой на окно, выгибаю спину, а он сжимает мою шею, проводит пальцами вниз по центру груди.
– Ты проклятие, – мрачно шепчет он.
– А ты мой ад, – отвечаю я.
Он распахивает мою блузку, отрывая все пуговицы, которые разлетаются по салону, как пули, стягивает с моих плеч ткань, и двумя рывками снимает бюстгальтер. В неистовом порыве Дамиано атакует мою грудь, – лижет и сжимает, кусает и заставляет кричать от удовольствия. И именно в этот момент, на пороге мощного оргазма, я понимаю, как сильно он извратил мою душу. Я его, безвозвратно его, безнадёжно его, но что пугает и возбуждает ещё больше, так это осознание, что я всегда принадлежала ему. Теперь я знаю. Теперь я понимаю. Я, Людовика Риццо, рождаюсь и умираю в пламени греха, разжигаемом им, моим демоном: Дамиано Греко. Потому что для меня нет – и не может быть, – другого пути. Мы созданы из одной плоти, одних и тех же пороков и одного и того же насилия. Братья, любовники, враги, потерянные вместе в аду, который будет гореть вечно.
Дамиано впивается зубами в мой сосок. Его большие сильные руки терзают меня, сжимают, ласкают, сводя с ума. Безумие поцелуя, безумие объятий.
Я кончаю, выкрикивая его имя, свою боль, чувство пустоты, которое он заставляет меня испытывать. Покинутость. Я кончаю с ненавистью между стиснутыми зубами и любовью в груди, разорванной надвое единственным мужчиной, которого я любила. И затем, задыхаясь, без проблеска достоинства, я прижимаю лоб к его плечу, подношу нос к его шее и вдыхаю его запах, словно кокаин.
– Теперь мы можем продолжить путь, – шепчу я, и в последний раз ищу его губы, оставляю целомудренный поцелуй, а затем, не дожидаясь, отстраняюсь от него. На пассажирском сиденье я молча наблюдаю за ним, пока тянусь к сумке. Дамиано смотрит, как я снимаю порванную блузку, надеваю бюстгальтер, из маленького чемоданчика выбираю свитер и быстро натягиваю. Но он не перестаёт смотреть на меня, даже сейчас, пока застёгивает штаны и кладёт руку на руль.




























