Текст книги "Пламя греха (ЛП)"
Автор книги: Лаура Пеллегрини
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)
Глава 34
Людовика
«– Не держи таким образом, а вот так!
– Но зачем ты хочешь учить меня стрелять, а? Ты же знаешь, что я боюсь.
– А что, если однажды тебе пригодится, и меня не будет рядом, чтобы защитить тебя? Что ты будешь делать? Ну же, не будь такой плаксой, ну же».
Выстрел продолжает гудеть у меня в голове, когда я наконец открываю глаза. Стою в оцепенении, измотана этой неравной борьбой, словно старая тряпка, которую необходимо уже выбросить. Я просила тишины, чтобы восстановить силы, найти утешение в своих мыслях и вновь обрести цель, но Дамиано вернулся. Своим грубым от ярости голосом, своими широкими плечами и непроницаемыми глазами он снова сразил меня, пригвоздил к той же самой стене – всегда одной и той же, стене влечения и потребности. Четырьмя словами Дамиано напомнил мне, кто я и что чувствую к нему, словно нас связывает невидимая нить, и сделана она из стали. И теперь, когда я бросаю пистолет на землю на глазах у всех присутствующих, теперь, когда сердце бешено бьётся от мысли, что я навсегда всё потеряла, по какой-то неизвестной мне причине я вдруг ощущаю себя свободной.
«– Целиться нужно туда. Видишь знак?
– Конечно, вижу!
– Хорошо, тогда стреляй, Ви. Давай!
– Уф!
– Осторожно, отдача!
– Осторожно, что? Боже мой, что за отдача такая?!»
Кто-то хлопает меня по плечу, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. В полной прострации сосредотачиваюсь на траве под ногами. И впервые в жизни вижу проблеск света за окружающей меня клеткой.
«Улетай. Лети далеко. Теперь ты можешь».
Сердце замирает от одной лишь мысли сбежать раз и навсегда, но я осознаю, что это не мой путь. Свобода – это состояние ума, и в конечном счёте на планете не найдётся места, где смогу почувствовать себя без цепей, если не разорву их внутри себя.
Я сглатываю, солёный ветер пробуждает мои чувства, руки болят, и чувствую, как они дрожат. Я сжимаю одну в другой на уровне живота, пытаясь отдышаться.
– Людовика, ты, наверное, сошла с ума? Знаешь, что ты натворила? – до моих ушей доносится голос Моргана.
Слушаю, как морские волны разбиваются о рифы, отдалённое пение чаек, шум воды
вокруг корпуса маленькой лодки, на которой мы в детстве отправлялись в Фавиньяну.
«Ныряй, Ви, вода супер!»
Я сглатываю гнев, поднимаю взгляд и смотрю в то единственное место, на которое хочу смотреть всю оставшуюся жизнь.
– Это он попросил, – отвечаю охрипшим голосом.
Друг на друга наслаиваются воспоминания: я и Дамиано на скутере, запах свежескошенной травы, вечернее пение сверчков.
«Садись, или я оставлю тебя здесь, давай!»
Я слышу, как Морган что-то говорит, но слова разобрать не могу. Продолжаю фиксировать взглядом одну и ту же точку, не переставая вспоминать, и клетка вокруг меня раскрывается.
«– Как ты можешь быть такой красивой? Объяснишь мне?
– Перестань вести себя как идиот!»
В небе поёт птица, я чувствую, как расправляются мои крылья. Закрываю глаза, глубоко вдыхаю ароматы родины и, не глядя, делаю пару шагов вперёд. Моя правая рука вытянута, и теперь ощущаю под пальцами гладкую ткань.
«Ты приедешь посмотреть мою виллу? Э-й, Ви, приедешь?»
Меня обволакивает жар ярости вместе с пронзительной болью, разрывающей грудь, и вот, ошеломлённая, я бросаюсь вперёд.
«– Ви, приедешь ко мне домой, правда?»
С закрытыми глазами, с подступающими слезами, я поднимаю руки и обнимаю Дамиано. Обезумевшая, с разбитым сердцем, я обнимаю его так крепко, как только могу. Срочность, необходимость, потребность. Его дыхание ласкает моё лицо, его подбородок прижимается к моей голове, его страх становится моим.
«А что, если ты влюбишься в другую?»
– Никогда больше не проси меня сделать что-то подобное, – шепчу я едва слышным голосом. – Никогда больше не проси меня положить конец твоей жизни, понял? Понял, Дамиано?! – Я перевожу дыхание, продолжая испытывать шок.
– У тебя не хватило смелости, – отрезает он.
Если бы я не подняла руки перед выстрелом, он был бы… И сейчас я была бы…
– Невозможно убить того, кого любишь. Нет, не получится, – шепчу я, и тут же разражаюсь слезами, но сама мысль о мире без него ужасает меня. Я прижимаюсь лбом к его груди, Дамиано обнимает меня, но я не перестаю дрожать, не перестаю бояться.
– Я был уверен, что ты выстрелишь, – шепчет он мне на ухо.
– Никогда.
– Ви…
«Невозможно убить того, кого любишь, а я люблю тебя, Дамиано, так сильно, что это причиняет боль, способную меня уничтожить».
Я прикасаюсь к его спине, дотягиваюсь до плеч, вдыхаю его аромат и хочу прижимать его так всегда. Крепко-крепко. Спокойно, с любовью, преданностью. Без лишних слов. Без воспоминаний.
– Ты не потревожил меня, приехав сюда, – признаюсь я шёпотом.
Его пальцы проникают в мои волосы, сжимают мне шею. Я провожу руками по его точёной шее, ласкаю щёку, затылок, волосы. И мне хочется признаться, что сходила с ума от тоски по нему, что закаты не являются закатами без него, как и рассветы, и море звучит по-другому, если он не рядом со мной. Но я молчу, погрузившись в его тёмные и безжалостные глаза, которые для меня всегда были источником любви.
– Я должен был убедиться, что с тобой всё в порядке, поэтому я здесь, – шепчет он.
– Ты вернулся только ради этого?
– Нет.
– А ради чего ещё?
Он смотрит на мои губы, потом ласкает их большим пальцем.
– Чтобы забрать тебя с собой. Твоё отсутствие на вилле «Никс» ощутимо. Сет скулит целыми днями.
– А хозяин?
Смотрю, как он сглатывает.
– Людовика, начинается война, и я хочу, чтобы ты была в безопасности, – меняет тему он.
– А хозяин? Ему тоже меня не хватает? – настаиваю я.
Я чувствую, как его руки сжимают меня ещё сильнее, и впервые на его лице вижу новую эмоцию: тревогу.
– Наверное, тебя ему не хватает, да, – отвечает он, стиснув зубы.
– Возможно или наверняка?
– Я не силён в таких вещах, Людовика. Возможно или наверняка – какая разница? Я здесь и отдал свою жизнь в твои руки, что ещё тебе нужно, чтобы понять?
Сердце у меня замирает, пока рисую пальцем очертания его лица. Дамиано прав, он отдал свою жизнь в мои руки, что ещё мне нужно, чтобы понять, что он меня любит? Разве слова – это всего лишь слова, в то время как дела остаются высеченными в камне? Нужно быть глупой, чтобы не понять этого.
– Извини, я...
– Я хочу, чтобы ты уехала со мной завтра.
Я шмыгаю носом, прижимая лоб к его груди.
– Дамиано…
– Я созвал Четвёрку, когда встреча закончится, хочу, чтобы ты собрала свои вещи и уехала со мной.
Быстрым взглядом ищу его глаза.
– Ты… Что ты сделал?!
Дамиано обхватывает ладонями моё лицо и большим пальцем ласкает мой подбородок.
– Если ты останешься здесь, я не смогу...
– Ты… ты созвал Четвёрку? – переспрашиваю неуверенно я. Такого не происходило уже очень много лет, задолго до появления Дона Розарио. – Что происходит?
Я отстраняюсь настолько, чтобы лучше видеть его лицо. Дамиано убирает свои объятия, и меня застаёт врасплох холодная дрожь.
«Видишь, что ты со мной делаешь? Ты согреваешь мне сердце, когда рядом».
– Я уверен, что-то замышляется.
Открываю рот для ответа, но тут же закрываю его. Я точно не тот человек, который может давать ему советы. Я всегда ненавидела эти братоубийственные войны; отцов, убивающих своих детей только ради власти или ради нескольких дополнительных площадок для торговли наркотиками. Семья – святое.
Пальцы Дамиано касаются моего лица, и я инстинктивно наклоняю голову, чтобы оказаться щекой на его ладони.
– Нельзя убить того, кого любишь, правда? – шепчет он, наклоняясь ближе.
– И что ты задумал? Издеваться надо мной всю вечность? Я верю своим словам.
– Значит, я должен предположить, что ты меня любишь. – Дамиано прижимает меня, обнимая одной рукой за талию, и я с абсолютной уверенностью знаю, что если мне когда-нибудь суждено умереть, я хочу сделать это именно так: рядом с ним.
– Если тебе нравится делать поспешные выводы, – улыбаюсь я.
– Больше похоже на признание, чем на поспешный вывод, не согласна?
– Меня захватило волнение момента, понимаешь, пистолет, выстрел, твоя жизнь в моих руках… Эти вещи оказывают определённое воздействие, понимаешь?
Дамиано смеётся, я смеюсь вслед за ним, и, боже, разве он не прекрасен, когда так смеётся?
– И потом, когда ты смеёшься, возможно, этот поспешный вывод даже превратится в уверенность, – добавляю я, снова становясь серьёзной.
– Я нечасто смеюсь.
– Именно.
– Мне же не нужно видеть, как ты смеёшься. Для меня не имеет значения, – говорит он, и вдруг мне хочется, чтобы мы оказались одни в комнате с морем за окном. – Для меня всё всегда одинаково. С тех пор как ты уехала десять лет назад, мне не нужны определённости, чтобы понимать вещи.
– Какие вещи?
Он кусает нижнюю губу, сглатывает.
– Ты не такая, как все остальные, – прямо отвечает он, поднимая подбородок.
– А какая я?
– Ты же знаешь, какая. Ты в курсе, кто ты. – Он отпускает меня, делает пару шагов назад, а затем, не говоря ни слова, поворачивается и присоединяется к Анджеле и Габриэлю, сидящим на каменной скамье в саду.
* * *
Ночь, окно распахнуто настежь, море внизу с грохотом бьётся о скалы, прохладный ветер развевает на мне шёлковый халат. В ожидании, с сигаретой в руке смотрю, как луна сияет в небе, словно бриллиант. Делаю затяжку и выпускаю белое облако дыма, вспоминая тот самый момент перед ужином, когда мой взгляд остановился на Дамиано. Сказать, что скучала по нему в это колюче-тягучее время, будет преуменьшением. Не было мгновения, когда мои мысли не устремлялись бы на Эриче, не было ни дня, когда не представляла его с какой-нибудь глупой девахой, готовой его удовлетворить. Но не было ни секунды, чтобы голос моей совести не подсказывал мне, что Дамиано испытывает точно такие же муки. Я держала его жизнь в своих руках, как драгоценный камень, который нужно оберегать, и теперь меня трясёт, когда вспоминаю дуло пистолета, приставленное к его сердцу.
Опираюсь одной рукой на подоконник, ветер уносит дым от тлеющей в ночи сигареты.
Мне не хочется спать. Я не могу обрести покой для сна.
Всё, чего я сейчас хочу, – оказаться за пределами этого особняка, за толстой дверью, где в своей постели спит он, пока я стою здесь, считаю звёзды и играю в «любит – не любит» с их светом. Я точно знаю, что сказала сегодня днём, так же как знаю, что поняла: ненависть, которую испытывала к Дамиано, была лишь тенью любви, столь бурной и сильной, что с ней было невозможно справиться, и теперь, когда примирилась с самой собой, единственное, чего хочу, – это каждый день доказывать Дамиано, что он для меня значит. Моё прошлое, моё настоящее и моё будущее, чего бы это ни стоило, даже если на блюдечке с серебром будет лежать моя жизнь.
Не убивают того, кого любят…
Тушу сигарету в пепельнице, полной грудью вдыхаю воздух, наполненный ароматами, и поворачиваюсь, чтобы вернуться в постель, когда слышу, как на петлях скрипит дверь комнаты. Я замираю с застрявшим в горле дыханием, сжав кулаки, с приоткрытыми губами, когда вижу, как Дамиано входит и закрывает за собой дверь. Он не произносит ни слова, как и я. Мы смотрим друг на друга в полумраке, даже не дыша, пока я не вижу, как он делает шаг ко мне. Мне больше ничего не нужно. Я обегаю кровать и бегу ему навстречу, шелестя шёлком, поднимаю руки и обнимаю Дамиано за шею. Он молниеносно прижимает меня к себе, поднимает на руки, погружает лицо в мои волосы и прижимается губами к моей шее.
– Мне потребовалась целая вечность, чтобы найти эту чёртову спальню, – бормочет он.
Я заливаюсь смехом, крепко обнимаю его за плечи, а затем отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Одной рукой ласкаю его лицо, опьянённая красотой Дамиано.
– А охрана снаружи? Ты их всех убил?
– Конечно, нет, хотя очень хотелось.
Я обхватываю его лицо руками, провожу большими пальцами по линии бровей.
– Я скучала по тебе, – шепчу я.
Дамиано поднимает меня и несёт на кровать, опускает, нависая сверху.
– До меня дошли разные слухи, – мрачно бормочет он, впиваясь зубами мне в плечо. Я стону от боли и удовольствия, цепляясь за его крепкую спину.
– Слухи ложные.
Одной рукой он распахивает на мне халат, затем переходит к ночной рубашке.
– Херня. Я знаю, что ты была на пляже с неким Тристаном, парнем очень мёртвым. Не один раз.
Я смеюсь, запрокидываю голову назад, и он кусает меня за горло, при этом ясно даёт понять о своём желании между моих ног. Я вздыхаю, впиваясь пальцами в его упругую ягодицу.
– Ты ревнуешь? – шепчу на ухо, облизывая его шею.
Приподнимаю бёдра ему навстречу, но этого недостаточно, я хочу большего.
– Нет, Людовика, я собственник, когда дело касается тебя. – Дамиано встаёт, хватает меня за запястье и поднимает на ноги. – Ты чуть не свела меня с ума этой игрой, и Анджела за это заплатит. – Он прижимает меня к стене и без капли терпения снимает с меня халат и рвёт ночную рубашку. Я застываю.
– О, пожалуйста, я куплю тебе новую, хорошо?
– Ненавижу, когда ты так делаешь! Зачем рвать мою одежду? Просто сними её.
В ответ Дамиано с силой ударяет кулаком по стене.
– Твою мать, Людовика, я не трахал тебя больше двух недель. Какое мне дело до этой проклятой ночной рубашки?
– Мне не всё равно!
Хочу увернуться, но Дамиано хватает меня за руку и вновь прижимает к стене, в
нескольких сантиметрах от себя. Он ведёт пальцем по обрывкам ткани, которые я тщетно пытаюсь удержать одной рукой, и дёргает. Я остаюсь голой под его хищным взглядом.
И потом всё исчезает: сожаление об одежде, раздражение от его жестов. Остаётся лишь кипящая река, которая течёт по мне, словно лава, похожая на его глаза, которые пристально смотрят на меня и заставляют чувствовать себя прекрасной.
– Бля… – произносит он, стиснув зубы.
Дамиано с силой обхватывает мою грудь, затем зажимает подбородок и, затаив
дыхание, целует с таким увлечением и страстью, что у меня кружится голова. Он прижимает меня к стене. Решительно. Вдыхает мой запах, преследует мой язык, потом двумя пальцами касается меня между ног. Инстинктивно я выгибаю спину и стону ему в рот. Он питается моими вздохами, словно это изысканная пища, наслаждаясь моим же удовольствием.
– Кончи для меня, – шёпотом приказывает мне на губы, и я, словно пластилин в его руках, вспыхиваю огнём.
Никто никогда не прикасался ко мне так, как Дамиано. Никто никогда не целовал и
не обнимал меня так, как он. Говорят, в жизни человек испытывает две великие любви: первая – рождённая чистой химией, которая заставляет каждый вдох гореть желанием; вторая – рождённая зрелостью, корни которой уходят в осознанное чувство. Для меня так никогда не было. Дамиано всегда был моей первой большой любовью, рождённой от неотложной потребности обладать друг другом, но которая теперь превратилась в нечто более осознанное и глубокое, опирающееся на твёрдую скалу прочного чувства.
И вот, с уверенностью в своих чувствах к нему, что заперта в моей груди, глаза в глаза, я кончаю с силой, цепляясь за его сильные плечи. Бездумно. Без желания сопротивляться. Его, как и всегда.
Его губы жадно возвращаются к моим, он крепко прижимает меня к себе, словно я обладаю даром исчезнуть в любой момент, затем хватает меня за волосы и запрокидывает мою голову назад. Его дыхание на моём лице, его сердце колотится под моей рукой.
– Поедем со мной завтра, – говорит он, в его словах слышится отчаяние. – Ты должна оставаться со мной, только я могу по-настоящему защитить тебя.
– Я поеду, Дамиано. Поеду.
– Даже если продолжаешь меня ненавидеть?
– Я тебя не ненавижу. Я тебя люблю.
Он долго смотрит на меня, внимательно разглядывая каждый сантиметр моего лица, а затем снова страстно целует.
И в его поцелуях, в его нетерпеливых прикосновениях я теряю себя. Я всегда теряла себя в нём, как ребёнок в лесу. Он мой одинокий волк, мой проводник во тьме, моё убежище во мраке.
Ненасытными руками расстёгиваю его рубашку, вытаскиваю её из брюк и бросаю на пол. Провожу пальцами по татуировкам, по тёмным венам на руках, очарованная его совершенством. Я целую ему грудь, кусаю руку, уверенно расстёгивая брюки. Я хочу в нём всё: радости и печали, любовь и ненависть, потому что для меня не может быть жизни без Дамиано Греко. Я просовываю руку ему в трусы, обхватываю член; Дамиано упирается одной рукой в стену, а затем я наклоняюсь.
– Ви… – зовёт он меня хриплым голосом, но я не слушаю.
Я спускаю пояс его трусов и, положив руки ему на бёдра, вбираю его эрекцию. Всю, насколько могу.
– Твою ма-ать… – слышу его.
Дамиано впивается пальцами в мои волосы, его жадные глаза настойчиво
пристально смотрят на меня, пока я двигаюсь вперёд-назад, пропуская член между губами и по языку. Такие ласки Дамиано никогда не хотел от меня, не знаю почему, и всё же это удовольствие, которое я не раз подарила бы ему, без колебаний.
– Ви, если продолжишь, то…
Я его не слушаю. Я перестала следовать его бессмысленным приказам. Хочу, чтобы он наслаждался моим ртом так же, как я наслаждалась его.
Я слышу, как он стонет и сжимает пальцы в моих волосах так, что мне почти больно, но в ответ я стараюсь принять его больше, глубже, с большей страстью, пока не чувствую, как Дамиано напрягается.
– Бл*дь! – выпаливает он ни с того ни с сего, отстраняясь. Остаюсь как идиотка и смотрю на него, а потом вытираю уголок рта и спокойно встаю. Поднимаю халат с пола, надеваю его.
– Что ты делаешь? – спрашивает он.
– Одеваюсь.
– И зачем?
– Ну, видимо, ты не хочешь продолжать, и…
– О чём ты вообще говоришь?!
Дамиано хватает меня за руку и притягивает к себе.
– Ты отстранился.
– И ты пришла к выводу, что мне не понравилось, верно?
– Вероятно.
Он качает головой, одной рукой снимает мой халат и бросает его на ближайший диван. Дамиано поворачивается, толкая меня обратно к кровати.
– Ты и твои нелепые страхи. – Я оказываюсь на матрасе; он снимает штаны и возвращается ко мне. – Ты и твои глупые тревоги.
– Я не боюсь! – возмущаюсь я, но Дамиано не даёт мне времени сказать что-либо ещё. Он хватает меня за плечи и толкает вниз, сам спокойно садится сверху, занимая место между моими раздвинутыми ногами.
– Нет никого, подобного тебе, Ви, даже в моих мечтах не может быть никого, как ты. Сегодня ночью хочу хорошо тебя трахнуть. В тот день, когда захочу большего, я попрошу тебя, можешь быть уверена, – шепчет он, а затем входит в меня одним толчком, от которого у меня в животе и сердце вспыхивает огонь.
Глава 35
Дамиано
Держа чашечку кофе между двумя пальцами и прислонившись плечом к косяку дверного проёма, я наблюдаю, как рассвет озаряет небо Палермо. За всю свою жизнь, даже когда был всего лишь мальчишкой, я ни разу не испытывал страха. Сама моя природа, исток моей крови и клеток тела, всегда препятствовали этому, словно сам факт того, что я без вопросов принял мир, из которого я родом, позволил мне вырасти свободным от определенных эмоций. Я всегда считал, что страх – удел неудачников, но сейчас я стою с тяжёлым грузом на груди, смотрю на сад и не знаю, что делать. Что делать, когда начинаешь бояться завтрашнего дня?
Тянусь пальцами к столу, касаюсь приклада пистолета и сжимаю челюсти. Что делать, когда из тумана в сердце вырывается ужас за судьбу любимого человека?
Я всегда думал, что умру молодым. У таких, как я, есть срок годности, но не у других. Не у Людовики. А вдруг её ранят? А вдруг сегодняшнее прибытие других боссов – ловушка? Что если нас всех взорвут? Бл*дь. Людовика окажется втянутой во всё это, и я не смогу простить себя. Кусаю нижнюю губу, ставлю чашку на стол и достаю мобильный телефон из заднего кармана. Пока ищу в телефонной книге нужный номер, оборачиваюсь и замечаю Анджелу в проёме кухонной двери. Улыбка, которую демонстрирует мне, как только я встречаюсь с ней взглядом, способна успокоить, но она длится недолго, исчезает слишком быстро.
– Я что-то прервала? – спрашивает она, потянувшись к кофеварке. – Например, мысли, тревоги, страхи?.. – Анджела оборачивается на меня через плечо.
– То же самое могу спросить у тебя. – Я скрещиваю руки на груди, прислоняясь бёдрами к столу.
– Ох, но в том-то и дело, – признаётся она, добавляя сахар в кофе и заговорщически глядя на меня. – Посмотрим… Наверняка ты думал, что это может быть ловушка, не так ли?
Я улыбаюсь.
– И всё это может привести к нашей смерти, – продолжает она, приближаясь ко мне.
– Ты припрятала свои вещи в Нью-Йорке? От моих волков вестей нет. Это хорошо.
– Я сделала то, что нужно было сделать, да. А ты? Ты позаботился о безопасности своих самых ценных вещей? – Анджела лукаво улыбается, затем прислоняется к столу рядом со мной.
– У меня нет ценностей, – перебиваю я, и она толкает меня локтем.
– Да ладно, ты же разговариваешь со мной.
– Именно. После всей той чуши, которую ты мне плела про того охранника…
– Ты не можешь злиться из-за этого! – восклицает она, забавляясь ситуацией.
– Может, да.
Анджела разражается смехом.
– О боже, Дамиано, ты понимаешь, как сильно мы с тобой попали? – говорит она сквозь смех, опираясь на мою руку. Она затягивает меня в свой смех, потому что лучше смеяться, чем плакать, верно?
– Два идиота притворяются крутыми, – парирую я, смеясь, но веселье длится недолго. Мы стоим рядом и долго в молчании рассматриваем пол.
– Всё будет хорошо, – говорит она, кивая. – Уверена.
– Всё пойдёт прахом, и ты это знаешь, – мрачно возражаю я.
– Сейчас не время для пессимизма. Мы вдвоём, и мы самые сильные.
– Я беспокоюсь не только о встрече, а обо всём. А вдруг кто-то знает? Если бы они хотели уничтожить нас одним махом, это был бы идеальный момент. – Я сглатываю песок и поворачиваюсь к ней. – Здесь она. – Я сжимаю кулаки, сердце, желудок, когда хочу только кричать. Я идиот!
– У тебя есть план?
Я качаю головой.
– Посадить её в машину с Сальво, вот и всё.
– Херня.
– Знаю.
Анджела отходит от стола, вздыхает, затем опускает руку мне на плечо.
– О встрече никто не знает, и на вилле находится более двухсот человек, не считая тех, кто на территории. Людовика будет в большей безопасности здесь, чем в машине с одним бойцом. Я попрошу Моргана проводить её в сад, подальше от дома.
Мои глаза скользят к глазам Анджелы.
– Ты права, – говорю сквозь зубы.
– Что?
– Чувства наш криптонит.
Анджела одаривает меня тёплой, почти материнской улыбкой, берёт мой пистолет, поворачивает его между пальцами, а затем вкладывает в мою ладонь.
– А наше коварство – противоядие.
* * *
В первой половине дня перед фонтаном в саду останавливается чёрный седан. Из машины выходит Микеле Амато. В шляпе, с красной розой, приколотой к лацкану тёмного, идеально сшитого костюма. Сопровождающие его люди провожают босса до ступеней, пока я стою неподвижно рядом с Анджелой, и смотрю на него, не зная, что и думать. Я всматриваюсь в сторону ворот, сквозь растительность сада издалека проверяя его людей, но ничего не кажется неуместным, ничего, что противоречило бы обыденности и привычным формальностям, характерным для нашего мира. Анджела идёт к нему, я не двигаюсь. Я жду, чтобы они приблизились, и когда Микеле оказывается прямо передо мной, я вздёргиваю подбородок, кладу руки ему на плечи, и мы обмениваемся двумя поцелуями в щёки.
– Дамиано, – приветствует он меня.
– Микеле.
– Один раз в стриптиз-клубе, теперь здесь. В следующий раз, где мы встретимся? В кинотеатре? – шутит он.
– Не гаси мою фантазию, – смеюсь я, ведя его в гостиную, где Анджела приготовила угощения, а на диване сидит Людовика с модным журналом в руке.
Она отрывается от чтения, и, как только нас видит, откладывает журнал и встаёт прямо перед Микеле.
– Моё почтение, Дон, – бормочет она, слегка склонив голову в знак приветствия, и я замираю. Что это, за ху*ня? Со мной обращается как с низшим, а с Амато проявляет вежливые манеры?
– Кто эта прекрасная женщина, Дамиано? – спрашивает он, естественно.
Я смотрю на Людовику, не скрывая ни капли своего разочарования.
– Та, кто очень скоро станет моей женой, – отвечаю прямо, чтобы всем было ясно, какова роль Людовики в этой комнате.
Её глаза расширяются, и Амато несколько раз похлопывает меня по руке.
– У тебя всегда был превосходный вкус, молодец, – говорит он, затем оставляет шляпу на журнальном столике и присоединяется к Анджеле на диване.
Людовика подходит, завораживая меня одним своим взглядом.
– Кем я должна стать в недалёком будущем? – шипит она, впиваясь ногтями мне в руку.
Я улыбаюсь и смотрю на гостей на диване.
– Сейчас не время, – пытаюсь её отвлечь.
– Ох, мой дорогой, лучшего времени и быть не может. Что ты, чёрт возьми, сказал Амато?
Я становлюсь серьёзным и долго смотрю ей в глаза, за это время она теряет часть смелости, которую проявляла секунду назад.
– Ты станешь моей женой, – повторяю я, убирая её руку со своей руки. – Нравится тебе это или нет.
Ви сжимает губы в жёсткую линию и выпрямляется в свой полный метр семьдесят пять.
– Ну, посмотрим, получится ли у тебя, – бросает мне вызов, и я снова улыбаюсь.
– Не нужно. Уже получилось, – шепчу ей на ухо и присоединяюсь к остальным.
Ужин подают ровно в восемь, сразу после того, как приезжают братья Скиллаче. За столом они садятся между мной и Анджелой. Братья унаследовали бизнес после смерти отца, разделив территорию, и контролируют самую южную часть острова. У них, как и у Анджелы и меня, другие взгляды, чем у старой гвардии. Франческо Скиллаче учился со мной в университете. Мы делили выпивку и женщин, как братья, а потом, когда вернулись на Сицилию, всё изменилось. Власть прессует, меняет, трансформирует всё, даже лица. И теперь, за тарелкой устриц и шампанского, мы молча смотрим друг на друга. Я больше не вижу той искры жизни в его взгляде, что была раньше, а он хмурится, медленно качая головой.
– Я помнил тебя более сообразительным, – выпаливает Франческо. На его дизайнерской – явно безвкусной – рубашке расстёгнуты несколько верхних пуговиц, обнажая загорелую кожу от вечного солнца нашей земли.
– Скорее я более изысканный, – отвечаю резко, намекая на его чувство стиля.
– До сих пор не понимаю, как ты мог так подставиться. – Он хватает устрицу и проглатывает её. – Ты же Греко, твою мать! Когда твой отец был жив, такие вещи не происходили, даже подобные встречи.
– Ну, ты мог бы остаться дома, – перебиваю его.
– И пропустить всё веселье? Нет…
– Это не веселье, и я бы гораздо охотнее провёл вечер между ног красивой женщины, а не смотрел на твоё чёртово лицо. Ты здесь не для развлечения, а потому как знаешь, – если упаду я, то рухнешь и ты. Не строй из себя крутого, нервируешь.
Давлю его взглядом, и через несколько секунд он опускает свой взгляд. Да, бля, твоё проклятое место: позади меня!
– Ну, раз уж мы прошли по тропам старых воспоминаний, можем ли мы перейти к более важным вещам? – вмешивается Анджела.
Микеле кивает, Джузеппе, другой брат Скиллаче, ёрзает на стуле.
– Сербы, ты сказал. Сколько?
– Пока не знаем. Пытаемся это выяснить.
– А Вито? – спрашивает Микеле Амато.
Взгляд Людовики молниеносно устремляется на меня. Она не знает, что он жив. Я ей не сказал…
– Вито попал в кадр вместе с ними, – признаюсь я, не отрывая взгляда от Людовики, которая бледнеет.
– Мы насчитали десять человек, – опять вмешивается Анджела. – Но мы до сих пор не знаем, были ли там все. – Она встаёт и берёт бокал шампанского. – Их немного, но это не значит, что они безобидны. По последней информации, сербы вооружены высокоточным тактическим оружием, приборами ночного видения и крупнокалиберным оружием. Трое из них – снайперы из спецназа. – Анджела останавливается рядом со мной и делает вдох. – Во всех отношениях мы имеем дело с расстрельной командой.
– У нас гораздо больше людей, – добавляет Джузеппе.
– Верно, но подготовлены не одинаково. Один серб равен десяти нашим по уровню подготовки, тактике и снаряжению.
– С оружием проблем нет, – говорит Амато.
– Нет, но мы не знаем, где они будут действовать. Эти люди могут часами или днями поджидать, чтобы убить тебя одним выстрелом, – уточняет Анджела.
– Так какие у вас есть решения? – спрашивает Франческо.
– Объединиться, – прямо отвечаю я.
За столом воцаряется тишина, а моя правая нога начинает дрожать, когда замечаю, что Людовика уже несколько минут тихо плачет.
– То, что вы от нас требуете, это безумие, вы понимаете? – нарушает молчание Джузеппе.
– Безумием будет этого не сделать, – уточняет Анджела, всё ещё стоя рядом со мной.
– И кто гарантирует нам, что это не просто план, который вы придумали, чтобы избавиться от нас? – мрачно бормочет Франческо.
Я вздыхаю, упираюсь руками о стол и встаю со стула. Я не могу усидеть на месте.
– Чему тебя учил отец, когда был ещё жив? – спрашиваю я, глядя на Франческо сверху вниз. Снимаю пиджак и вешаю на спинку стула, чтобы он своими глазами увидел, – я безоружен, на случай, если он неправильно истолкует мою позицию. – Я жду, Франческо, – уговариваю его притворно спокойным голосом.
– Делать всё, что в моих силах, – отвечает он.
– И что ещё?
Я вижу, как он сжимает кулаки на столе, морщины на лбу становятся заметнее. Он точно знает, что я хочу, чтобы он сказал, так же как знает, что в тот момент, когда произнесёт эти слова, вся чушь, которую он только что сказал, исчезнет, как снег на солнце.
– Когда речь идёт об общем враге, нет ничего важнее сплочённости, – шепчет Джузеппе. – Держись поближе к врагам, ведь они однажды могут тебя спасти, – добавляет он.
Я киваю.
– Руссо уже давно в союзе с Греко, – перебивает Анджела, всех удивляя. – Как видите, мы все здесь, живы и здоровы, и мир не пал.
– Мы должны были знать об этом, так не думаешь? – Амато берёт слово.
– И почему?
– Вы могли стать проблемой для остальной Четвёрки.
– Мы создали проблемы? – спрашиваю я в лоб, ставя его на место. – Здесь речь уже не идёт о территориях, площадях и национальной или международной собственности. Речь идёт о Сицилии. – Я беру стакан, выпиваю содержимое залпом, а потом с силой ставлю его на стол. – Речь идёт о том, кто украл у меня гораздо больше денег, чем вы можете себе представить, и кто собирает армию наёмников, чтобы нас уничтожить.
– А кто сказал, что если они придут за тобой, следующими будем мы? – Франческо встаёт, наступает на меня, я позволяю ему до того момента, пока не хватаю его за горло и не отталкиваю от себя на шаг.
– Я думал, ты умнее, Франческо. Почему ты не понимаешь, что они охотятся не за мной или Анджелой, а за всеми вместе? Почему ты такой идиот? – Я вижу, как Джузеппе спокойно встаёт и тянется к брату, поэтому отпускаю Франческо, слегка толкнув его.
– Он прав, – признаёт Джузеппе. – Если Греко падут, падём и мы все. Остаётся только заключить союз.
– Никогда в истории не случалось такой херни, – бормочет Микеле, тоже вставая.
– Никогда в истории не осмеливались угрожать четырём самым могущественным семьям, – подчёркивает Анджела.




























