Текст книги "Зарубежный детектив - 88"

Автор книги: Кристофер Хайд

Соавторы: Юрген Венцель,Анна Фонтебассо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц)

Делать нечего. Майор Бауэр первым вышел на террасу. Огляделся вокруг и включил радиотелефон. В душе он кипел от злости – какой дурацкий промах! Однако же рискованные гусарские эскапады казались ему сейчас неуместными. Он спокойно отдал распоряжение беспрепятственно пропустить обоих.

Девушка в отчаянии умоляюще озиралась по сторонам. Она еще не вполне понимала, что к чему. Спотыкаясь, ковыляла впереди Конрада вниз по склону. Никто за ними не следовал, но Бауэр видел, что обер-фельдфебель Кринг безостановочно говорит что-то в свой радиотелефон. Только бы ни у кого раньше времени не сдали нервы!

Эрнст Конрад прибавил шагу. Судорожные всхлипы женщины начали его раздражать. Ишь, нюни распустила, чувства у нее, видите ли! Незачем было приезжать в такую рань, ведь именно по ее милости он попал в переплет; если б не она, его давно бы след простыл. Он беспрерывно подгонял ее, подталкивая пистолетом в спину. Она слова вымолвить не смела, хотя обычно была весьма бойкой на язык.

Вот и рига, в которой стоял «вартбург». Конрад приказал девушке открыть ворота, внимательно осмотрелся вокруг: путь свободен. Майор все так же, не двигаясь, стоял на террасе. «Ведь и впрямь гуманист, раз отпускает преступника, у которого уже два убийства на совести, отпускает, чтобы предотвратить возможное третье убийство», – с издевкой подумал Конрад. Ворота оказались изнутри заперты на засов, поэтому они воспользовались боковой дверкой. Он не выпускал пистолет из рук ни на секунду. Ее причитания, что оружие ни к чему, что она, мол, и так, по своей воле, с ним останется, вызывали у него только ехидную усмешку.

Ворота широко распахнулись, Конрад открыл дверцу автомобиля, велел ей сесть на переднее сиденье и вновь повторил, что бежать бессмысленно.

Забросив чемодан и сумку назад, он сел рядом с дрожащей девушкой, медленно повернул ключ зажигания и с радостью отметил, что мотор завелся тотчас же. С истошным воем машина на полном ходу рванулась вперед, буквально сделала прыжок, пошла юзом и врезалась в стойку ворот. Конрада швырнуло головой о ветровое стекло. С той стороны, где сидела девушка, распахнулась дверца. Гайер вытащил сначала ее, затем оглушенного Конрада. Преступник толком опомниться не успел, как на запястьях у него щелкнули наручники, и рухнул девушке под ноги, точно мокрый куль.

– Все в порядке. Жду вас, спокойно сказал Гайер в радиотелефон.

Участковый хлопотал вокруг девушки, которая с благодарностью взяла сигарету и демонстративно отошла подальше от Конрада. Перед сараем как из-под земли выросло множество народу. Бауэр, обер-фельдфебель и лейтенант сбежали вниз по склону. Часть людей подошла вместе с лесничим. С соседнего участка подъехала «Волга». Столпились зеваки.

– Спасибо, товарищ обер-лейтенант, – от души поблагодарил майор Бауэр.

Обер-фельдфебель Кринг с недоумением осматривал машину, то с одного боку зайдет, то с другого, потом наконец сказал:

– Мне бы только узнать, с какой это стати она пошла юзом. Все вроде чин чинарем. Масляных следов, к примеру, не видно.

Бауэр кивнул на спущенную заднюю шину.

– Советую обратить внимание: она почему-то без воздуха.

Долговязый Гайер виновато улыбнулся.

– Я не хотел, чтобы он налетел на столб. Просто рассчитывал задержать его тут подольше, ведь товарищ Кринг сообщил мне по радио о том, что произошло наверху. Я думал, он вылезет и станет менять колесо, а это уже шанс. Но он в технике ни бум-бум, даже не заметил, что шина спустила. Притом ведь тачка осела на один бок.

– А вы-то сами где были?

– За этим вот хламом. – Гайер кивнул на старые сельхозмашины в глубине сарая.

– Чтобы там спрятаться, нужно иметь твой рост и твою худобу, – хихикнул Кринг. – Спорим, он принял тебя за старое дышло. Может, еще разок спрячешься, а?

16

Библиотека – в хирургической клинике она служила также и конференц-залом – была полна народу. Конечно, пришли все, кто мог.

Директор клиники, старший врач Бергер, доктор Вольф, Ахим Меркер с Маргиттой, Отто Брахман, доктор Виттиг, сестра Ева, Рози Хайдеке и даже доктор Браун тоже были здесь. Браун пришел последним, но по тону приветствий, какими он обменялся с коллегами, Бауэр понял, что взаимоотношения значительно потеплели, хотя со времени предыдущей встречи прошла всего-то неделя-другая.

Эти недели оказались и для криминалистов, и для медиков весьма хлопотливыми. РМ-089 находился на стадии заключительных испытаний. Пятнадцать новых успешных операций с использованием этого препарата однозначно подтвердили его достоинства и полностью оправдали ожидания авторского коллектива. Бергер совместно с другими сотрудниками подготовил материалы для публикации и для сообщений на ближайшем симпозиуме, где препарат будет представлен официально. Маргитта Грауэр сделала оригиналы для диапозитивов и иллюстраций, размножила их на фотостате.

Она-то и задала вопрос о названии нового медикамента.

– Нельзя же все время называть его РМ-089. С точки зрения науки, разумеется, все правильно и звучит для нас привычно, только разве ж это настоящее название? Надо придумать что-нибудь получше.

Бергер об этом вообще пока не думал. Ну что такое название – пустяк, мелочь, стоит ли забивать себе этим голову!

– У вас предложение? – спросил он Маргитту, потом перевел взгляд на Виттига, тот сидел в кресле и, держа рукопись на коленях, вносил какие-то поправки.

– Нет, – сказала Маргитта. – А как раньше придумывали названия?

– По-разному, – ответил Виттиг. – Случались и курьезы. Например, барбитураты названы в честь некой девицы Барбары, которую обожал их открыватель. А веронал зовется вероналом, потому что намекает на веронских любовников, как известно, принявших снотворное. И таких примеров много. Иногда за основу берут и названия фирм.

Виттиг хотел было вернуться к своим бумагам, но тут Маргитта сказала:

– Может быть, назовем его «лоргаль»?

– «Лоргаль»?

– Да, от «Лора Гальбах», один слог от имени, другой от фамилии.

Предложение было принято единогласно.

Даже директор занимал теперь вполне четкую позицию. Опасения Бергера, не скажутся ли недавние трагические события на судьбе препарата, сбылись только отчасти. Запросы из других клиник доказывали, что специалисты проявляют к новому медикаменту огромный интерес. Конечно, Бергер не мог не слышать и недоверчивых ноток, которые, пусть нечасто, но проскальзывали в высказываниях иных собратьев по профессии. Впрочем, это задевало его куда меньше, чем он думал вначале. Он смотрел в будущее с той уверенностью, какую внушает солидный успех.

Сегодняшнее собрание было созвано по просьбе майора Бауэра, который хотел устранить возможные неясности. За годы службы он на собственном опыте убедился, что после полицейских допросов безвинные граждане зачастую становятся жертвами необоснованных, но весьма живучих подозрений, и выход здесь только один – гласность, люди должны узнать всю правду. Тем более в таком сложном деле, где недомолвки крайне опасны.

Рядом с майором сидели Гайер и доктор Вендланд. Гайер как бы невзначай нет-нет да и поглядывал в сторону Рози Хайдеке, хотя расстался с нею лишь сегодня под утро. А может быть, не «хотя», а как раз поэтому.

– Начнем, – сказал старший врач Бергер. – По-моему, все в сборе.

Мало-помалу в библиотеке воцарилась тишина: все ждали, что скажет майор. И вот он заговорил, прежде всего о сложности этого дела, ведь полиция столкнулась сразу с двумя убийствами, совершенными как будто бы без всякого повода. А знание повода, мотива преступления всегда позволяет сузить круг подозреваемых. Однако расследование успешно завершено, в итоге сложилась вполне четкая картина преступления, и арестованный после долгих отпирательств подтвердил, что все произошло именно так.

– Начать надо со звонка доктора Берна во второе отделение, – сказал майор. – Это и есть ниточка.

В Лейпциге Берна ждала телеграмма, которой его в спешном порядке отзывали обратно в Росток, поскольку часть команды корабля свалилась с жестоким поносом. Но перед отъездом доктор хотел непременно повидать свою невесту и, чтобы не будоражить все отделение, договорился встретиться с нею у выхода из лаборатории в парк. Ему-то и принадлежат отпечатки пальцев на двери. Свидание было очень недолгим. На обратном пути девушка, судя по всему, услыхала какой-то шум, доносящийся из фотоуголка и поднятый пациентом Вебером – Конрадом. Когда она посветила туда фонариком, Конрад выстрелил.

– Зачем ей понадобился фонарик? – спросила сестра Ева.

– Можно только предполагать, что она не хотела зажигать свет в лаборатории, – ответил майор. – Но совершенно очевидно, что Конрад с самого начала рассчитывал, что ему придется прибегнуть к оружию. Просто страшно, с какой жестокостью он убирал препятствия на своем пути.

– А почему он убил Креснера? – спросил Бергер.

– Это следствие первого убийства, – продолжил Бауэр. – Креснер умер, потому что знал или догадывался, кто убил Лору Гальбах. Должно быть, ночью он что-то заметил. Во всяком случае, Конраду показалось, что его изобличили. И он хладнокровно устранил опасность, введя воздух в трубку капельницы. Проще всего для него было бы еще ночью оставить клинику. Но это немедля навело бы нас на его след. А ему требовалось время, чтобы как следует обеспечить побег. И он придумал: выписался под расписку, надеясь таким образом выиграть время. И это ему почти удалось.

Правда оказалась жуткой, но несложной.

– Как он вообще попал в нашу клинику? – недоумевал Ахим Меркер. – Я сам держал в руках подлинное направление из поликлиники Лейпциг-Норд. А он-то ведь жил в Наумбурге, да?

– Замысел у Конрада был неплохой. Он получил задание добыть документацию на созданный вами препарат. По его сведениям, работы велись именно здесь в вашей клинике. И он решил воспользоваться собственным аппендицитом, не прибегая к краже со взломом. Как пациент, он мог спокойно обшарить всю клинику, от подвала до чердака. По поводу приступов аппендицита он не раз уже обращался к врачам, что подтверждено документацией наумбургской амбулатории. Приняв ледяной душ, он обеспечил себе легкую простуду, которая соответствующим образом сказалась на данных лабораторных анализов. После этого он официально ушел в отпуск. И три дня подряд под чужим именем являлся в поликлинику Лейпциг-Норд, где и получил в итоге направление к вам. Он, конечно, не мог ни предвидеть, ни тем более рассчитать, что окажется именно во втором отделении, в одной палате с человеком, которому впервые введут препарат. Это произошло случайно, но было ему на руку.

И он не преминул воспользоваться этим обстоятельством. Лабораторию он отыскал очень быстро. Вы ведь и сами знаете, что сделать это нетрудно.

– Проще простого, – сокрушенно кивнул Вольф, – спросите любого сотрудника, и вам покажут дорогу.

– Это же не человек, это дикий зверь, изверг какой-то, – возмущалась сестра Ева, та самая, что последней видела Лору Гальбах. – Откуда только такие берутся?

Настал черед Гайера, который совместно с другими инстанциями выяснял подробности биографии Эрнста Конрада.

– Поначалу все с ним было нормально. Ходил в начальную школу, потом в среднюю, закончил ее с хорошим аттестатом и поступил в вуз. В медицинский. Первые семестры одолел играючи, но чем ближе подходил в пятом семестре полулекарский экзамен, тем больше надо было работать, а это его утомляло, ведь он любил посидеть в пивной. С кем он тогда водил дружбу, мы не знаем, но можем догадываться. Содержали его родители, которым он врал, будто учебники вздорожали. Но дела все равно шли плохо. Он провалился на экзаменах и был отчислен.

Домой он, однако же, возвращаться не стал. Некоторое время болтался в Лейпциге, а в один прекрасный день удрал за границу. Полгода кантовался там, пробовал выдать себя за политического эмигранта и в конце концов угодил в объятия американской секретной службы, прошел у них подготовку и был заслан к нам.

Теперь Эрнст Конрад как будто бы остепенился: изучил родительское ремесло, стал подмастерьем, а затем и мастером-парикмахером. Дело перешло к нему. И все-таки он не отказался от «дополнительного заработка»: собирал информацию о военных объектах и передвижениях войск. За это прекрасно платили, а ради денег он готов был сделать все, хотя ему и хватало ума жить скромно, «по средствам». Иначе он бы привлек к себе внимание.

– Если Конрад из американской секретной службы, значит, именно она интересовалась нашим препаратом? – спросил Виттиг.

– Может быть, да, а может быть, и нет. В этих кругах иной раз берут агентов «взаймы», особенно когда речь заходит о деловых интересах крупных концернов и есть шанс сорвать приличный куш. Мелких агентов, как правило, об этом в известность не ставят. Можно лишь предполагать, что в нашем случае было что-то подобное.

Повисло молчание. Медики задумались, им не давал покоя вопрос, который часто задавал себе и Дитер Берн: что было бы, если б в тот день он остался на корабле и не поехал в Лейпциг, или если б телеграмма из пароходства пришла только утром, или если б они встретились в отделении, а не у черного хода. Ответ был однозначен. Только ведь в таких вопросах нет смысла. Берн лишь терзал себя, забывая об истинном виновнике.

– Подобные вопросы ставят истину с ног на голову, – заметил директор клиники, когда кто-то высказался по этому поводу. – А Креснер погиб, поскольку, на свою беду, очутился в одной палате с Конрадом. Бред какой-то!

– Он что же, спокойно пожертвовал бы своим аппендиксом?

– Разумеется, аппендикс ведь и так все время болел.

– Но Бернхард Вебер – реальное лицо, и адрес тоже был правильный. Откуда у него эти данные?

– Все довольно просто, он позаимствовал их из траурного объявления. Для таких, как он, это не проблема. Мы изъяли у него прекрасное оборудование для подделки документов, так что ему не составляло труда сменить имя.

Вопросов было задано еще много. Профессор и тот с увлечением выдвигал домыслы и подозрения, делал выводы.

– Нет, идея все-таки гениальна! – вдруг сказал он. – Если б не два убийства, ни одна душа не узнала бы, что он снял копии документов. После операции он бы исчез, и никто бы никогда даже не спросил о нем.

– Ему бы пришлось явиться на обследование.

– И явился бы, преспокойнейшим образом.

Время шло. Майор украдкой глянул на часы. Он хотел сегодня же нанести еще один визит, съездить вместе с обер-лейтенантом Гайером на Голизерштрассе к приятной старой даме, которая наверняка давно их дожидается.

– Дорогие коллеги! – сказал он в заключение. – На этом разрешите мне закончить, я добавлю лишь несколько слов. Вы сами убедились, как внимательно кое-кто следит за работой наших ученых. А с другой стороны, мы вновь и вновь обнаруживаем преступное легкомыслие, с каким вы относитесь порой к своим открытиям. В данном случае старший врач доктор Бергер, к счастью, унес самые важные страницы домой. В самом деле – к счастью, а то бы вы с носом остались. Поверьте, случившееся – это не единичный факт. Теперь дело за вами: постарайтесь, чтобы такие инциденты отныне стали невозможны.

Все это понимали, урок был слишком суровый.

– Черт! – воскликнул доктор Вольф. – Вот не думал, не гадал, что мы этакие великие изобретатели даже агентов нам в палаты подкладывают!

КРИСТОФЕР ХАЙД

ДЕСЯТЫЙ КРЕСТОВЫЙ

Перевод с английского О. Кириченко

_____

_____

По многим причинам эта книга посвящается Барри Джонсу и Стивену Рэптису, ну и, как всегда, – Мерайе, с любовью

Вот уже больше недели на легком толстошинном мотоцикле «ямаха» с притороченными к заднему сиденью дорожной амуницией и фотоаппаратурой гонялся за дикими лошадьми по просторам долины Гэббса, раскинувшейся на юго-западе штата Невада, фотокорреспондент журнала «Нэшнл джеогрэфик». Уже удалось более пяти сотен раз щелкнуть неуловимых мустангов, но требования и престиж популярного журнала обязывали иметь еще хотя бы столько же снимков.

Эта перспектива фотографа не удручала. Ему нравилась спекшаяся на солнце, вся в складках пустыня, и просто так, для себя, он извел еще дюжины полторы пленок на здешних насекомых и всякую мелкую живность, чего в этой глуши средь бороздимых фотографом песков оказалось на удивление предостаточно. Деревьев здесь почти не встречалось, лишь кое-где торчали редкие кустики можжевельника, зато повсюду росла полынь, своим обилием возмещая почти отсутствующий запас травяной пищи.

Но сейчас в пятисотмиллиметровом объективе «никона» возникли вовсе не дикие лошади, которых искал фотограф, не насекомые, не иные представители фауны, обитавшие в зарослях полыни, а люди.

Их было человек двенадцать; все в военной форме. С удобной точки на вершине каменистой гряды фотограф ясно их видел. Обступив небольшую походную печурку, военные пили из кружек, переговаривались. Один с винтовкой типа А-15 через плечо стоял на карауле. Судя по аккуратной стопке ранцев и прочего снаряжения, группа только что с каких-то ночных учений. Автоперемотка тихонько потрескивала, фотограф снимал. Он застыл, прищурившись, припав глазом к видоискателю. Чуть сдвинув аппарат, навел на высокого, темноволосого военного, с виду старшего по званию.

Странно. Стаж у фотокорреспондента вроде бы немалый; пришлось побывать и во Вьетнаме, от Юнайтед Пресс Интернэшнл, за плечами тысячи военных корреспонденций. Но такой военной формы ему встречать не приходилось.

Уже само то, что здесь военные, невероятно. Ведь ближайшая военная база находится в Фаллоне, а это больше чем в ста милях отсюда. К тому же военно-воздушная, а эти – в форме сухопутных войск, причем в полевой. На нагрудном кармане нет обычной метки «US ARMY», вообще ничего, даже темного пятнышка, свидетельства, что метка спорота. Никаких привычных знаков, лишь у высокого на рукаве нашивка в форме щита: серебряный меч на черном как смоль фоне. У остальных на месте погон эмблема, опять-таки в виде щита, но на нем не меч, а обведенный черным белый крест на красном фоне. С крестом совмещена центрами буква X; белая, тоже обведена черным.

Но еще более странным, чем все эти знаки, было оружие неизвестных в форме. У каждого на боку кобура, что опять-таки удивительно; рядовой состав такого оружия не носит; да и по виду это не стандартный отечественный армейский автоматический пистолет-45, а длинноствольный кольт-«питон», тип-3. Откуда это грозное оружие весом до полутора килограммов у обычного пехотинца, к тому же здесь, в невадской пустыне? Никелированная пуля из такого кольта не потеряет силы, даже пробив на пути двигатель автомобиля.

Но оружие, которое держал в руках человек с эмблемой серебряного меча на щите, выглядело, пожалуй, еще более зловеще. Такую винтовку фотокорреспондент видал всего раз в жизни среди захваченного у вьетконговцев в Лангвэе оружия: снайперская винтовка Драгунова. Кто эти люди? Ясно одно: кто бы они ни были, на виду лучше всего не торчать. Фотограф отснял еще кадров двенадцать, стараясь запечатлеть нашивки и винтовку, после чего весь в поту не столько от лучей раннего солнца, сколько от страха, принялся потихоньку на животе отползать за гребень. Чтобы снимать, не спугнув, табун диких мустангов, он оставил свой мотоцикл милях в двух отсюда и на поиски лошадей отправился пешком. Мотоцикл довольно далеко; надо надеяться, тарахтение мотора не долетит до слуха военных в чашеобразном овраге у подножия гряды.

Судя по всему, про охоту за мустангами надо забыть. Еще ранним утром он прикинул, что автострада-95 проходит где-то милях в тридцати. По ней до Готорна, где оставался взятый напрокат грузовичок, езды три часа. Если поспешить, то в Рино можно попасть еще засветло, ну а к вечеру домой, в Лос-Анджелес. Надо поскорей проявить пленки. Поскорей показать кое-кому из приятелей, не из «Нэшнл джеогрэфик», разумеется. Давний репортерский опыт подсказывал фотографу, что он наткнулся на что-то особенное. И не безопасное.

Сползя со склона вниз и убедившись, что скрыт от вооруженных людей грядой, фотограф встал на ноги и поспешил по широкой, петляющей лощине к тому месту, где оставил свой мотоцикл.

Внезапно воздух наполнился оглушительным вертолетным стрекотом, возникшим словно из небытия. Фотокорреспондент в изумлении остановился, обернулся – в этот самый момент над бровкой гряды выплыл двухвинтовой «Чинук С-47» в зелено-коричневых маскировочных пятнах.

Фотокорреспондент окаменел с аппаратом на груди, не сводя глаз с вертолета, который опускался на ровную площадочку совсем рядом, метрах в пятидесяти; винты вихрем вздымали песок. Стрекот стал замирать, вой винтов стих. Дверца посреди борта распахнулась; и не успел фотограф и глазом моргнуть, как его окружил отряд военных в той самой неизвестной форме. У каждого боевая винтовка А-15.

Из вертолета вышел стройный, в безупречно подогнанной форме военный в очках с зеркальными стеклами, в фуражке типа бейсбольной шапочки – «с длинным козырьком. На ней герб – серебряный меч на черном фоне – как и на рукаве того, со снайперской винтовкой. Человек в фуражке медленным шагом направился к фотографу, остановился в нескольких шагах. Остальные слегка расступились, пропуская его вперед.

– Имя! – отрывисто произнес человек в фуражке. Рука легла на кобуру висевшего на боку «питона».

– Кертис, – пролепетал, еле справляясь с комком в горле, фотокорреспондент. И в голову не пришло возмущаться. – Мел Кертис.

– Почему здесь? – с металлом в голосе допрашивал неизвестный.

– Я… я, – запинаясь, начал Кертис, – я фотокорреспондент. От «Нэшнл джеогрэфик». Собираю материал… про лошадей. Диких…

– Транспорт имеете?

Кертис кивнул.

Мотоцикл, легкий. В миле отсюда… – сказал он, оглядываясь на того, кто стоял за спиной.

– Оруженосец! – военный указал пальцем. – Доставить!

Указанный кивнул и припустил бегом вдоль лощины.

– Место базирования? – продолжал допрос человек в фуражке.

– Базирования?! – не понял Кертис. – Я не…

– Не на легком же мотоцикле пожаловали сюда из Рино! – раздраженно бросил человек.

– Ах, да-да! – спохватился Кертис. – Ясно… У меня грузовик в Готорне…

– Полицейские власти в курсе, что вы направлялись сюда?

Слукавить у Кертиса не хватило духу, он мотнул головой.

– Нет… Думал, обойдется. Мне уже приходилось бывать в пустыне.

– Какая неосторожность с вашей стороны! – воскликнул человек в фуражке, и лицо его при этом расплылось в улыбке. – Прямо-таки роковая… – И выкрикнул: – Оруженосец! Ящик!

Кертису стало не по себе: какой ящик и почему этот военный к разным подчиненным обращается одинаково?

Очередной повернулся и затрусил к вертолету; через минуту появился снова, неся в руках небольшой металлический ящик, из стенки которого свисало подобие рукава. Похоже на знакомое устройство для перезарядки пленки.

– Скинуть пиджак! – приказал военный.

Окончательно смешавшись, Кертис послушно снял пиджак. Рядовой с ящиком шагнул к нему.

– Я не… – начал было Кертис.

– Закатать рукав! – жестко сказал человек в фуражке.

И снова Кертис подчинился. Теперь покорно ждал с закатанным рукавом.

– Послушайте! – снова рискнул он. – Если я что нарушил…

– Молчать! – сказал человек. – Руку, пожалуйста, суньте в рукав.

Это «пожалуйста» настолько дико прозвучало во всей ситуации, что на какой-то момент приглушило страх фотокорреспондента. Рядовой с ящиком шагнул еще ближе, развернув ящик рукавом к Кертису. Тот потянулся рукой, думая при этом, что он, видно, непонятным образом попал на территорию ядерного полигона «Неллис» и что его подвергают дозиметрическому досмотру, и все же трудно представить, что можно настолько сбиться с пути, забрести так далеко… По его представлениям, «Неллис» в семидесяти пяти, а то и в ста милях севернее.

Сунув руку в рукав, фотокорреспондент услыхал не механический и не электронный звук, как ожидал, знакомое шипение – и тотчас боль резко обожгла руку.

Гремучка! Жала трех крупных змей вонзились ему в ладонь и выше запястья. Кертис вскрикнул, попятился, вырвал руку из ящика, из рукава. Прижав ее к груди левой рукой, упал на колени. Но смертоносный яд уже начал действовать, кисть руки и предплечье раздувались на глазах. Он застонал, боль становилась невыносимой.

Игнорируя его мучения, человек в фуражке наставлял молодого солдата со смертоносным ящиком.

– Дождетесь, когда отключится, потом в вертолет. Доставят его мотоцикл – тут же на базу. Я к разведчикам в низине, выражу благодарность.

– Слушаюсь, сэр! – сказал солдат с ящиком.

– Соберетесь к отлету, подхватите меня.

Военный кинул взгляд на скорчившегося у его ног Кертиса. Тот лежал ничком в пыли, все тело сводило судорогами от нестерпимой боли. Человек отвернулся, стал подниматься по склону вверх.

Вооруженные люди у него за спиной сгрудились вокруг умирающего фотокорреспондента.

Часть I

НАЧАЛО

Горе тем, которые зло называют добром и добро злом… Книга Исайи, гл. V, стих 20.

1

Посреди дороги в клубах дыма, тянущегося от горящего дома на заднем плане, стоит начальник сайгонской полиции Нгуен Нгок Лоан. Злобная черепашья головка торчит из громоздкого, пуленепробиваемого, задубевшего от пота кителя, правая рука выброшена вперед. Пальцы сжимают изящный никелированный пистолетик. Прямо перед дулом связанный офицер-вьетконговец, веки сомкнуты, из простреленного навылет виска тонкой изогнутой струей бьет кровь…

Стоя голышом, позевывая, Филип Керкленд лопаточкой поддел со сковородки две безупречные глазуньи и ловко шмякнул их на тарелку. Поднял глаза на висевшую над плитой фотографию, криво усмехнулся. Лишь этот, единственный из множества сделанных им на вьетнамской войне снимков, без конца мелькал в. прессе; встречается до сих пор, почти пятнадцать лет спустя, все еще приносит доход.

Филип отрезал толстый ломоть мягкого пшеничного хлеба, лежавшего на столике, прошел через огромную захламленную мастерскую и, присев на подоконник одного из-. дюжины высоких, от пола до потолка, окон, тянувшихся вдоль южной стены его чердака, принялся за еду.

Филипу Керкленду исполнилось тридцать четыре, но если бы не морщины на лбу и взгляд, выдающий возраст, ему вполне можно было бы дать лет на десять меньше. Телом поджар, на смугловатой груди резко чернела мужественная поросль. Тяжелый подбородок – отцовское наследие, темно-карие глаза, выдающиеся скулы – от матери, а волосы – черные, с блеском, густые, вьющиеся – от обоих родителей. Мать у Филипа была итальянка, отец ирландец; Филип унаследовал черты обоих. На правой руке у него недоставало мизинца – последствие детской травмы. Отсутствие пальца в работе не мешало, а от воинской обязанности оградило.

Но от Вьетнама все же не спасло. Окончив школу, уже в семнадцать лет Филип проявил явные склонности к фотодокументалистике, и, обуреваемый жаждой снимать, он, не без помощи природного обаяния, сумел пристроиться в Лос-Анджелесское отделение Ассошиэйтед Пресс. Ему не исполнилось и восемнадцати, когда он попал в Сайгон; не было и двадцати, а он уже пережил вспышку столбняка шестьдесят восьмого года, уже отправлялся с рейдами добровольцев в Камбоджу, собирал документальный материал о диверсионно-разведывательной деятельности Южного Вьетнама и США.

К двадцати пяти годам Филип Керкленд уже вдоль и поперек изъездил свет, успел побывать в крупнейших столицах мира, завоевать, себе репутацию корреспондента сорвиголовы, готового лезть в пекло ради желанного кадра. И вот наконец осел в Нью-Йорке, купил в Нижнем Манхаттане^[4] к югу от Хьюстон-стрит этот чердак площадью больше полутораста квадратных метров.

Филип взял с подоконника мятую пачку сигарет «Че-стерфильд», закурил. Кинул погашенную спичку в жестяную крышку от табачной коробки, служившей ему во время еды пепельницей, и кинул взгляд с высоты третьего этажа на Лиспенард-стрит.

Местный «Сохо» еще только начинал оживать поутру. Какой-то белесый малый в потертой кожаной куртке, сидя за рулем раздрызганного «фольксвагена»-пикапа, что-то вдохновенно заливал мусорщику у контейнера; в это время, в десяти шагах от них, владелец закусочной опорожнял бак с накопившимся за сутки мусором прямо на тротуар перед своим заведением. На углу здания «Междугородный телеграф и телефон» орали друг на дружку два пуэрториканца; на них, прислонясь к столбу светофора, пялился какой-то пьяница.

Филип улыбнулся, затянулся, глубоко вдыхая дым. И подумал: если что и может сравниться с прелестями странствий по свету – так это жизнь в Нижнем Манхаттане.

Когда наступал вечер, Лиспенард-стрит, как и весь «Сохо», преображалась, вселяя ужас в одних и буйное веселье в других. Прохаживались мужчины в туфлях на высоких каблуках, отлавливали клиентов, а когда и друг дружку, проститутки; то и дело звон разбитой бутылки, женский истошный крик. Неизменно и ночью, и средь бела дня сюда заруливали «мерседесы», «ягуары», BMW и укатывали, прихватив кое-что из творений местных художников, выставлявшихся в галерейках типа «Лео Кастелли», «Зонненабенд», «О. К. Харрис» или «Пола Купер», а то просто побывав у «Танцзала» и наведавшись к ресторану на Весенней улице, где кормят добротной пищей.

Филип отвернулся от окна, обвел взглядом огромное чердачное помещение с высоким потолком. Если смотреть от окна против часовой стрелки, по четырем углам идут: кухня, ванная, фотолаборатория и спальня. Там относительный порядок. В середине же чердака царила стихия перемещаемых с места на место многочисленных вещей – аппаратура, доски с резаками, фанерные задники, стойки для рекламных снимков, а также уйма имущества, накопленного за десяток лет. Аккуратно развешанные по белоснежным стенам фотографии в рамках, поблескивая в свете с потолка, лишь подчеркивали разгул беспорядка в центре. Попавших сюда впервые клиентов и покупателей обычно ошарашивал этот хаос, но удостоверившись в безупречности исполнения заказа, они забывали обо всем остальном. За четыре года обитания на чердаке Лиспенард-стрит Филип сумел уже трижды организовать персональную фотовыставку, выполнить сотни рекламных заказов и издать «Остановись, мгновенье!», единственный вошедший за последнее десятилетие в список бестселлеров «Нью-Йорк тайме» фотоальбом.

Именно он принес Филипу славу мастера. Здесь были собраны лучшие его работы, почти все – свидетельство его стремления поймать решающий миг в жизни человека. Фотография расстрела в Сайгоне имела явный успех, но были и другие, не менее впечатляющие: например, сделанный скрытой камерой портрет убийцы, выслушивающего смертный приговор; молодой отец, впервые взявший на руки свое новорожденное дитя; старуха, которую в кресле-каталке везут в операционную; экстаз любви.

Но была среди его работ одна, казалось бы, самая обычная, черно-белая, самая любительская по исполнению, которая вызывала постоянные споры критики: по залу аэропорта идет девушка лет восемнадцати, обернулась назад, куда ей уже не вернуться. Светлые вьющиеся волосы до плеч, нежный овал лица; в больших глазах, в изгибе губ крупного рта непостижимое сочетание горечи^ нежности, облегчения и какого-то глубоко затаенного страха. Филип ждал, когда она обернется, держал фотоаппарат наготове, понимая, что этот снимок станет последней и наверняка единственной памятью о ней. Подпись «Хезер. Орли, 1971» интриговала критиков, но на расспросы Филип отвечать отказывался.