Текст книги "Зарубежный детектив - 88"

Автор книги: Кристофер Хайд

Соавторы: Юрген Венцель,Анна Фонтебассо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)

– Найдите убийцу, найдите, – заклинал он майора.

Бауэр догадывался, каково у ученого на душе, и почти уже был готов, опережая расследование, принять как факт, что убийства не просто связаны между собой, но имеют касательство к препарату РМ-089.

– Знаете, чем может обернуться дискредитация? – спросил Бергер. – Я говорю не о дискредитации отдельного лица, хотя бы и меня самого. Я имею в виду прежде всего подрыв репутации созданного нами препарата. Возможно, в нынешней ситуации это звучит хвастливо и эгоистично, но, несмотря пи на что, я уверен, мы не ошиблись ни в выборе пути, ни в результатах, и наш препарат еще поможет многим-многим людям. Только вот после случившегося РМ-089 трудно будет добиться признания специалистов. Даже при отсутствии какой бы то ни было зацепки препарат с самого начала будет запятнан подозрением.

Бауэр откинулся на спинку стула. Он понял, что старшему врачу надо попросту выговориться, поделиться своей бедой, своими заботами.

– А вам не кажется, – заметил майор, – что точные экспериментальные данные смогут убедить ваших коллег? Согласен, эти два инцидента усложняют ситуацию, и все же вы непременно справитесь.

Бергер печально улыбнулся.

– Конечно, мы справимся. Но вы не представляете себе, с каким трудом именно в медицине пробивается новое. Примеров тому в истории великое множество, до вечера хватит рассказывать.

– Это, несомненно, очень увлекательно, но я, к сожалению, не располагаю избытком времени, – развел руками майор Бауэр.

Он знал, что отвлекаться сейчас нельзя, ни под каким видом. Расследование требует полной сосредоточенности. Если надо, дни и ночи напролет.

– А как в клинике? Поддерживают вашу работу? – вернул он разговор в прежнее русло, ближе к делу. – Что говорит ваш шеф? Как ведут себя коллеги?

Бергер положил ногу на ногу.

– По-разному. Поддержка шефа носила, если можно так выразиться, консервативный характер. Его позиция была примерно такова: попытайте счастья, хотя ничего путного у вас наверняка не выйдет. Но по крайней мере он не возражал. А когда несколько лет назад нас поддержал профессор Колнар, ситуация изменилась в нашу пользу.

– Вы давно знаете профессора Колнара?

Бергер запнулся.

– Лично – несколько дней, по научной переписке – много лет.

Бауэру это показалось странным.

– А какого вы мнения о докторе Брауне?

Бергер помедлил. Он не любил с маху давать оценки другим людям. На характеристики сотрудникам у него уходил целый день, ведь прежде чем написать слово, он долго решал, правильно ли оно выражает его мысль. Поэтому сейчас он ответил несколько уклончиво:

– Коллега Браун – весьма неплохой хирург. Иногда циничен, причем цинизм у него, по-моему, явно напускной, он не хочет, чтобы окружающие догадались о его собственных трудностях.

Бауэр поднял голову.

– Трудностях? Вы полагаете, у Брауна есть трудности? Вы что-то замечали? Я к тому, что, если годами вместе работаешь, кое-что волей-неволей бросается в глаза.

Старший врач задумчиво покачал головой.

– Что тут заметишь? Мы же все чересчур заняты собой. Конечно, у Брауна есть трудности: не женат, а ведь уже не мальчик. Одно время у него, кажется, было что-то с Гальбах. Он как-то говорил. Но, видимо, все так и кончилось ничем.

Эта история, похоже, действительно далась Брауну нелегко. Неуравновешенность и угрюмость не способствуют возникновению дружбы. Но когда Браун начал встречаться с Гальбах, он изменился в лучшую сторону: стал общительным, дружелюбным, порой даже галантным. Вплоть до одного вечера. Бергер хорошо его помнил, ведь еще и полугода не прошло.

В тот вечер он искал сигареты по всей квартире. В пальто нету, в пиджаке пустая пачка и масса спичек.

– Держи на память, – буркнул он, сунув коробок жене. – Может, у тебя в виде исключения найдется хоть одна сигарета?

– У меня? – Она разыграла удивление. – У меня есть все, кроме сигарет. Бросай курить. И тебе это будет на пользу, и мне не придется больше слушать, как ты кашляешь по утрам. Да и шторы от дыма портятся, хотя это тебе наверняка неинтересно.

Бергер махнул рукой. Эту проповедь ему читали уже много лет, она его не трогала. И жена знала об этом и смирилась.

– Опять идти, как же неохота! – досадливо сморщился Бергер.

Когда он открыл дверь ресторана и в лицо ударил гул голосов и характерный запах пива, табачного дыма и жареного картофеля, курить уже расхотелось. Он бы с радостью повернул обратно.

Луиза приветливо кивала ему из-за стойки, так повелось давно, с тех пор как он ее оперировал.

– Добрый вечер, господин доктор! – воскликнула она, ловко ополаскивая стаканы. – Что вам подать? Может, выпьете за компанию рюмочку коньяку, моего любимого?

Не дожидаясь ответа, она наполнила две рюмки отработанными за долгие годы экономными движениями.

Подошедший официант тоже поздоровался с Бергером, а из-за раздвижного кухонного окна приветственно махнул рукой Луизин муж.

Бергер был здесь довольно частым гостем. Год-другой назад он регулярно ходил сюда играть в «скат», но теперь карточный кружок распался. Он пригубил коньяк – прекрасный букет! – и, спросив пачку сигарет, заметил:

– Весело тут у вас.

Луиза отворила стеклянный шкаф, достала сигареты.

– И впрямь весело, грех жаловаться, – сказала она. – Иной раз даже слишком.

– Что, надоело?

– Почему? Вы же знаете, я люблю стоять за стойкой.

Бергер расплатился, собираясь уйти, и тут его внимание привлек звон бьющегося стекла. Он оглянулся, Луиза сердито подняла голову.

– Так и есть – доктор Браун, – сокрушенно вздохнула она. – Что-то с ним неладно сегодня. Часа четыре уже сидит, ничего пе ест, а пьет очень много. Франц отказался принимать его заказы, а он со злости на рожон лезет.

Браун сидел возле окна. С тупой злобой пьяного юн локтями смахивал со стола стаканы и рюмки. И с глуповато-свирепым видом озирался по сторонам.

– Ну, у кого есть возражения? – вызывающе громко повторял он.

Бергер ожидал скорее нечленораздельного лепета, но Браун говорил отчетливо и ясно.

– Я задал вопрос! Спокойствие, официант, я за все уплачу. Мне без разницы.

– Из вашей клиники, – с укором сказала Луиза.

Дурацкое положение. Бергеру вовсе не улыбалось при всем честном народе препираться с пьяными, тем более с собратьями по профессии.

– Первый раз вижу его таким, – пробормотал он.

– Верю, – кивнула Луиза. – Мы тоже. У него не иначе как серьезные неприятности, помяните мое слово. Я своих клиентов знаю. Только бы он не очень скандалил.

Другие посетители как бы отпрянули от Брауна. Видно было, что они силятся держать дистанцию и потому подчеркнуто увлеченно беседуют и нарочито не слышат шума, производимого доктором Брауном.

– Пойду взгляну, – сказал Бергер.

Браун удивленно и недоверчиво уставился на него и начал качаться вместе со стулом, как невоспитанный мальчишка, отталкиваясь обеими руками от стола. Жалкая попытка доказать свое превосходство.

Бергер, словно и не замечая этого, сел. Во взгляде его читалось дружелюбное участие, от которого Браун явно почувствовал себя неловко.

– Привет, шеф! – с напускной бравадой сказал он.

– Добрый вечер, коллега, – поздоровался Бергер.

Браун перестал качаться. И отодвинул свой стул немного вбок, когда официант начал тряпкой собирать пролитое пиво.

– Еще что-нибудь? – Франц обратился к Бергеру, точно Брауна здесь вовсе не было.

– Да, два черных кофе, пожалуйста, и покрепче.

Франц ухмыльнулся.

– Что случилось, Браун? – спросил Бергер у своего коллеги, когда официант отошел от столика. – Зачем вам это? Такой спектакль, здесь, на глазах у стольких людей?

– Воспитывать меня пришли, да? – взъерепенился Браун. – Я не ребенок, слава богу, обойдусь без нянек. Но раз уж вы спрашиваете зачем, отвечу: так надо! Черт побери, в самом деле надо, ибо все, уважаемый коллега, все вокруг не стоит и выеденного яйца. Мне плевать, разобью ли я здесь что-нибудь, буду завтра оперировать или нет, лягу сегодня спать или напьюсь. Понимаете? Нет? Где вам понять. Слишком уж вы нормальны для этого мира.

После каждой фразы, словно бы подчеркивая ее, Браун энергично кивал головой. Бергер угостил его сигаретой. Похоже, парень совсем пал духом, если позволил себе так распуститься. Депрессия? У Брауна? С его-то цинизмом? Или как раз поэтому? Но ведь в последние несколько месяцев он совершенно отказался от прежней своей манеры. Это что же, рецидив? Бергер сталкивался с подобными вспышками у больных. Как правило, им достаточно было выговориться перед человеком, к которому они питали доверие, и все приходило в норму. Может, и с Брауном то же самое? Кто его знает… Врачи, в конце концов сказал себе Бергер, тоже люди, со своими эмоциями, переживаниями, психическими нагрузками.

– А вы сами? Сверхнормальны? Или вы и есть мир? – спросил он.

Браун пытался осмыслить его слова. Но одурманенный алкоголем мозг слушался плохо.

– Я? Кто я? Я просто выдохся. Сыт по горло, ни видеть ничего не хочу, ни слышать, а тем более не нуждаюсь в проповедях.

– Что же вас доконало?

Прежде чем Браун успел ответить, официант подал кофе. И не отказал себе в удовольствии собственноручно налить чашечку Бергеру. Брауна он опять проигнорировал. Тот кисло улыбнулся.

– Сэкономим на чаевых, – буркнул он в спину Францу. – Все тут одна шайка.

Браун, видимо, в самом деле много выпил. Пытаясь стряхнуть пепел, он никак не мог попасть пальцем по сигарете. В конце концов пепел упал сам, на скатерть, однако Браун этого не заметил.

– Вам-то хорошо, – говорил он. – вы везучий, что на службе, что в личной жизни. Держу пари, дом у вас полная чаша: и стиральная машина есть, и телевизор, скорее всего цветной, и холодильник, и автомобйль, и библиотека, и письменный стол, и горка со старинным фарфором, и еще много чего. Ваша жена все это холит и лелеет, у вас ведь есть жена. А у меня?

– Тут дело за вами, – подлил Бергер масла в огонь; интуиция подсказывала ему, что Браун вот-вот доберется до сути своих трудностей.

– Как это за мной? Я же хотел, я сегодня сказал ей, что мы поженимся. И как вы думаете, что она ответила? Ну, говорите, говорите! По-вашему, она растаяла от радости и прослезилась, да? Как бы не так! Черта с два! Она побледнела и испугалась. А потом промямлила, что давно хочет со мной поговорить, что так продолжаться не может. У нее, мол, есть другой, не то чтобы я плох, мы-де можем остаться друзьями, но любит она, по-настоящему любит, этого другого. И уже давно. Теперь ясно, почему она в последнее время не желала со мной никуда ходить.

Он погрузился в воспоминания. Вергер все понял: история заурядная, но болезненная и неприятная для отвергнутого. Вот и Браун, далеко не мальчик уже, заметил, что его ухаживания в последнее время остаются без ответа, попытался выправить ситуацию, предложив своей даме руку и сердце, и потерпел неудачу, что определенно явилось для пего жестоким ударом.

– Не надо так отчаиваться, – сказал Бергер. – Сейчас, конечно, вам очень тяжело, но падать духом пока рановато. Еще столько всего впереди.

– Только не у меня, – упрямо буркнул Браун, и Бергер почувствовал, как он внутренне ощетинился. – У меня впереди ничего больше нет.

– Ерунда.

– Мне виднее. Но я не отступлюсь. Меня так просто не спровадишь. Вот посмотрите, как я буду бороться. Вы меня еще узнаете!

В его голосе послышалась угроза. Но Бергер только миролюбиво улыбнулся, сочтя это пьяной болтовней.

– Я не придаю этому особого значения, – сказал он и майору Бауэру. – Доктор Браун был глубоко оскорблен в своих лучших чувствах. Потом он сразу утих.

Бауэр покачал головой. Не стоит, конечно, приписывать таким вещам слишком большой вес, но этот доктор Браун попал под подозрение. Он несколько раз пытался обмануть следствие, замалчивал важные факты. И вообще, признавался лишь в том, что можно было сразу проверить. А тем самым затруднял работу полиции. С какой целью? Бауэр обладал достаточным опытом, чтобы сделать вывод: надо обязательно пройти по этому следу, пусть даже он окажется ложным, зато риск ошибки уменьшится.

– Но, – опять начал старший врач (ему, видно, было не по себе от своих неодобрительных отзывов о Брауне), – кто вам сказал, что речь тогда шла о Лоре Гальбах?

Бауэр, однако, как будто был и не склонен принимать в расчет столь тонкие чувства. Ведь он имел дело с убийством, даже с двойным убийством.

– Вы же и сказали, – быстро отпарировал он, – вся клиника думала, что у них роман. Да и полиции со вчерашнего вечера стало кое-что известно о ситуации в вашей клинике. Мы сложа руки не сидели, нет уж, в этом нас никто не обвинит.

Бергер ничуть в этом и не сомневался. Только досадовал, что вопреки обыкновению позволил себе увлечься и столько наговорил о другом человеке, да еще такого, что может оказаться многозначным. Наверно, и на него тоже подействовали события последних дней.

Майор принялся собирать свои бумаги. Задребезжал телефон. Бергер снял трубку.

– Вас, – сказал он и вышел из комнаты. Звонок был от Гайера, из Ростока.

– Ну что там? – с интересом спросил Бауэр.

– Скажу сразу: Д. Б. не тот, кто нам нужен. Он действительно был на месте преступления во время первого убийства. Но ко второму он касательства не имеет. Он был здесь, в Ростоке, лечил больных на корабле. Да и мотива у него нет. Короче, надо искать другие связи.

Бауэр выслушал доклад обер-лейтенанта, не перебивая. Несколько раз утвердительно кивнул. Однако факт оставался фактом: убийца по-прежнему на свободе… Время идет, и работает оно против них.

– Возвращайтесь как можно скорее.

– Тогда самолетом, – ответил обер-лейтенант.

9

Он быстро, но без спешки, чтобы не привлекать к себе внимания, выбрался с территории университетских клиник. Либигштрассе кишела людьми, легковыми и санитарными машинами. А он, незаметный в этой толчее, спокойно направился в сторону Баварского вокзала.

Его «вартбург» стоял на Шлеттерштрассе. Он отпер дверцу, бросил портфель на заднее сиденье, расправил плечи и с облегчением сел за руль. Взгляд на часы сказал ему, что надо спешить. Скорее, скорее прочь из города, иначе весь отлаженный механизм операции окажется под угрозой. И, как всегда, он восхитился этой точнейшей, четко работающей системой, за пультом которой сидят незнакомые люди. Незнакомые? А зачем ему их знать? Это лишнее. Он знает только свое задание и как раз приступил к его завершению.

Светофоры, конечно же, переключились на красный, все как один. Про себя он ругался последними словами, но внешне принял безучастно-скучающий вид. Потом выжал сцепление и рванул с места в карьер, так что водитель ближайшего «Москвича» даже выразительно покрутил пальцем у виска. В Линденау он едва не сбил какую-то женщину. Взвизгнули тормоза – она в панике отскочила назад. Не хватало еще, подумал он, чтоб из-за такой вот дурищи вся работа пошла насмарку.

Он заставил себя успокоиться и, выехав на окраину, прибавил скорость. Магистральное шоссе, направление на север, на Берлин. Он легко обгонял грузовики, похожие с виду на неуклюжих великанов, но весьма быстроходные. Возле Дессау он свернул на окруженную лесом стоянку; там стоял один-единственный «трабант» – семейный бивак, двое детишек присосались к бутылкам с кока-колой.

Он смотрел на эту сцену с досадливым высокомерием: доморощенная безвкусица, мещанская идиллия. Это не для него. То ли дело – оригинальность, жизнь в одиночку, чтоб все не как у других. Лишь в редкие мгновения задумчивости ему виделось еще и надвигающееся одиночество.

Он заглушил мотор. Не торопясь вылез из машины, кивнул отдыхающему семейству, открыл капот. Все было в порядке, но тем не менее он стукнул по карбюратору.

– Что, не тянет? – сочувственно спросил отец семейства.

– Да нет, все в норме, – ответил он, – но проверить никогда не вредно. Доеду.

Капот с грохотом захлопнулся. Он, как бы ища чего-то. огляделся и шагнул в заросли кустарника. Упакованные в пластик микрофильмы словно огнем жгли карман пиджака. Среди орешника торчал давно забытый межевой знак, это и был тайник. В определенные дни недели до определенного часа ему надлежало оставлять информацию – вот все, что он знал. Уже много лет и дни, и часы пе менялись. Только стоянки вдоль шоссе чередовались да тайники. Дупла деревьев, скворечники, скамейки, рекламные щиты и тому подобное. А теперь – межевой знак, который легко сдвигался, открывая маленькое углубление.

Настороженный взгляд по сторонам. И пакетик скользнул в ямку. Записки для него там не было.

Он спокойно вернулся на стоянку. Покончив с завтраком, семейство заталкивалось в безнадежно перегруженный «трабант». Он усмехнулся, сел в свой «вартбург», включил двигатель и поехал прочь.

Спустя несколько часов на стоянку вырулил серый «мерседес» и мягко затормозил почти на том же месте. Из машины вышла молодая пара в больших солнечных очках. Он исчез в кустарнике, а она меж тем застелила салфеткой стол, за которым утром завтракало семейство, достала из багажника термос ароматного кофе и коробку с бутербродами. Он вернулся, и оба сели к столу.

– Вкусный у тебя кофе, – сказал он, – как всегда.

– Конечно.

Теперь оба знали, что все в порядке и что с этой минуты начинается их задание: доставить пленки в Западный Берлин. В тот же вечер пленки были проявлены… Лаборант с интересом склонился над проступающими на бумаге цифрами, графиками, строчками текста.

10

Из клиники майор Бауэр поехал прямо в управление. Опрос персонала и пациентов никаких зацепок не выявил. Никто ничего не слышал и не видел, у подозреваемых было алиби, следствие зашло в тупик. Что ж, будем думать дальше.

Не кабинет, а клетушка какая-то, мысленно посетовал майор. И страничку календаря опять забыл перевернуть. Так и глядит на него старинная географическая карта «Nova territorii erfordiensis» Йоханна Баптиста Хомана^[2], 1762 год. Первый вариант этой карты еще лет на пятьдесят старше. Бауэру нравились эти гравюры. Вот он, Эрфурт, – между уездом Алах, Мюльбергом, Готой и владениями Шварцбургов. Он перевернул лист, бросил безразличный взгляд на «Carte de la Sicile» 1784 года. Такие календари ему каждый год дарила жена.

Майор шагал от письменного стола к окну и обратно. Приводил в порядок мысли и факты, которыми располагал. Ему очень недоставало обер-лейтенанта. Гипотезы куда легче выдвигать в разговоре, особенно если можно поспорить по отдельным их пунктам.

Он начертил схему, для начала объединив участников вокруг старшего врача Бергера, поскольку все они были с ним связаны – либо как пациенты, либо как сотрудники.

Положительные связи майор помечал синим, отрицательные – красным, чтобы они больше бросались в глаза. Красная линия здесь была только одна: Браун – Бергер.

Поэтому следующим центром стал Браун. На этом листке линии почти сплошь были красные. Майор задумчиво рассматривал свои схемы. Так ли уж в самом деле безвинен доктор Браун? Вопросы, вопросы, сколько же их! Какое отношение Браун имел к обеим жертвам? Насчет Гальбах все как будто бы ясно. Но при чем здесь молодой пациент?

Майор видел два возможных мотива: зависть к научным достижениям других и ненависть самоуверенного отщепенца-одиночки. Но зачем тогда фотографировать материалы? Чтобы сделать на этом бизнес? Выходит, здесь в какой-то мере еще и промышленный шпионаж? Он не смел дать однозначный ответ на эти вопросы.

Второй мотив, быть может, ревность или разочарование, а отсюда – аффективная ненависть отвергнутого влюбленного. Этим можно объяснить убийство Гальбах. А вот убийство того молодого человека?

Что, если первый мотив предназначен для маскировки, для отвода глаз?

Майор Бауэр поднял телефонную трубку.

– Доктор на месте? Пусть зайдет ко мне, прямо сейчас.

Вендланд пришел, как был, в халате. Без приглашения опустился на стул. Звания для него ничего не значили. Он вопросительно смотрел на майора и его художества, которых набралось уже четыре листка. На последних двух схемах центрами были жертвы.

– Доктор, у меня тут возникла одна сложность, – начал майор. – Допустим на минуту, что Браун – я вынужден считать его подозреваемым, с тех пор как отпал доктор Берн, – убил Гальбах по причине обманутой любви. Вариант возможный, и кое-какие улики говорят в пользу этого, в частности душевное состояние Брауна. Но меня смущает совсем другое: мне попросту претит видеть во враче убийцу. – Бауэр взглянул на Вендланда и быстро продолжал, не дав ему открыть рот: – Ведь каждый студент-медик учится делать людям добро, помогать им. Клятва Гиппократа, нравственная основа врачебной деятельности, исключает поступки, наносящие пациенту ущерб. Разве столь гуманное воспитание не должно изначально аннулировать возможность убийства? Как ваше мнение?

Вендланд задумался.

– Да нет у меня особого мнения, и сложностей ваших я не разрешу. Но полагаю, вы не ошибетесь, если и о медике будете судить по фактам, а не по психологическим моментам. Вспомните уголовную статистику. Среди врачей бывали и такие, кто использовал свои профессиональные навыки в преступных целях, причем я говорю не только о врачах из концлагерей. Последнее убийство путем отравления, совершенное врачом по причинам, схожим с теми, о каких вы только что говорили, случилось всего-навсего лет десять назад. Стало быть, медики тоже люди и тоже подвержены страстям, а значит, они могут и ненавидеть. Учтите это, майор.

– Что ж, пока мне возразить нечего, – деловито сказал Бауэр. – Но ведь у нас не одно, а два убийства. Вам не кажется, что врачу было бы непросто прикрыть первое убийство вторым, чтобы отвлечь от истинного мотива?

– Как прикажете вас понимать? – недоуменно спросил Вендланд. Бауэр, ожидавший этого, терпеливо разъяснил ему свои соображения.

– Такое хладнокровие предполагает неукротимую, беспощадную ненависть, – заметил Вендланд. – Ваша мотивировка – аффект, то есть вы полагаете, что преступление совершил человек, одержимый безумием. А ведь здесь перед нами скорее действия логические, заранее продуманные. Но зачем так усложнять мотив? Есть же и более простые взаимосвязи.

– Какие именно? От этих убийств в клинике голова кругом идет. Мы ведь не во времена разных там Аль Капоне живем, да и не на Диком Западе.

– Моя идея предельно проста. Представьте себе, что, пока тот парень дожидался операции, Гальбах завела с ним интрижку. Доктор Браун, конечно, узнал обо всем. Ведь клиника – это почище любого информационного агентства! Браун понял, что его опять обошли, и от горького разочарования у него сдали нервы. Раз она не досталась мне, пусть не достанется никому! Или так: это по его вине я потерял ее навсегда! Или больной, узнав откуда-то, что у Брауна на совести Гальбах, намекает доктору на это, а тот соответственно убирает и его тоже. Второе убийство – дело рук человека, искушенного в медицине. Кто еще додумался бы до легочной эмболии?

Бауэр чувствовал, тут есть рациональное зерно. Словно монета, громко зазвенев, упала в кучу всяких обломков; главное теперь – убрать ненужный мусор, и тогда монета найдется.

– Будь вы правы, – сказал он настороженно, – Хайдеке тоже пострадала бы. Ведь Брауну известно, что она кое-что нам сообщила.

– Возможно, доктор продолжит мщение, – кивнул Вендланд.

Послышался зуммер селектора. Майор включил переговорник.

– Товарищ майор, обер-фельдфебель Кринг просит разрешения поговорить с вами, – сказала секретарша.

– Пусть войдет.

– Товарищ майор, тут у меня список тех, кто имел контакты с вооруженными силами. Пожалуйста. – Обер-фельдфебель протянул Бауэру скоросшиватель.

Имен оказалось значительно больше, чем Бауэр предполагал. С карандашом в руке он просмотрел список. Попом взглянул на Вендланда.

– Догадываетесь, кто числится в этом списке?

– Раз вы спрашиваете, то, конечно, догадываюсь, – отозвался Вендланд. – Наверняка наш доктор?

– Да. Снова и снова этот доктор. Пора присмотреться к нему поближе. – Майор что-то черкнул в блокноте и сказал: – Товарищ Кринг, минутку, вы мне еще нужны. Позвоните на Шуманштрассе и запишите меня на прием к командиру полка. Я хотел бы сегодня же поговорить с ним самим, или с его замом, или хотя бы с начштаба, – короче, с тем, кто может дать сведения о Брауне. По телефону – минимум информации!

Вендланд тоже встал. Бауэр снова обратился к нему:

– Если проверять вашу версию насчет романа между Гальбах и молодым Вернером Креснером, то ведь началось все в клинике. А до сих пор там никто про это слова не сказал.

– Лучше всего спросить его соседа по палате. Уж он-то наверняка что-нибудь знает.

– Спасибо, доктор, неплохая мысль. Но сперва я съезжу в часть.

Майор оставил поручения для Гайера, поскольку тот должен был скоро приехать. Наконец секретарша доложила, что автомобиль ждет.

У ворот военного городка машина остановилась. Ефрейтор за стеклянным окошком внимательно изучил удостоверение Бауэра, сравнил фото с оригиналом и, сделав какие-то пометки в журнале, вернул удостоверение майору.

– Спасибо, товарищ майор. Пропуск для вас уже заказан. Домбровский, проводи товарища майора к командиру. Машину можно отогнать на стоянку.

В караульном помещении один из солдат нахлобучил каску и вышел на улицу. Ворота открылись, «Волга» проехала налево, к стоянке. Бауэр хорошо знал эту территорию с широкой дорогой посередине, с большим административным зданием в глубине, с плацем, спортзалом, столовой и гаражом. Много старых построек, несколько новых. В здании штаба пахнет потом, кожей и промасленными опилками. Ступеньки скрипят. В кабинете командира – большой ковер на полу.

Подполковник Ройс поднялся из-за стола навстречу майору.

– В чем вопрос, а? Из телефонограммы я не очень понял.

Бауэр сел. В скольких креслах, в скольких кабинетах довелось ему сидеть за годы службы? Надо сосредоточиться. Он коротко, не вдаваясь в подробности, изложил свое дело.

– В общем, нас интересует, мог ли доктор Браун, работая у вас в полку, присвоить пистолет. Да или нет?

Подполковник Ройс покачал головой.

– Легальным путем – безусловно нет. Да я и представить себе не могу, зачем бы товарищу Брауну это делать. Ваша оценка прямо-таки удивляет. Он производил на меня совершенно иное впечатление. Очень инициативный, корректный в вопросах службы офицер, с высоким чувством ответственности, целеустремленный, всегда, как говорится, «готовый к бою». Мы весьма ценили его.

У Бауэра закралось недоброе чувство, что дело становится все запутаннее. Его информация о Брауне была сплошь негативна, и вдруг – такое.

Подполковник вызвал майора Хёрнига.

– Товарищ Хёрниг, – сказал он, когда тот сидел напротив них, – напомните-ка, что там была за история с пистолетом, лет пять назад. Ведь вы тогда проводили расследование. Не забыли еще подробности?

– Это было пять лет назад на осенних учениях в Рудных горах. Мы несколько недель стояли в лесу, жили в палатках, в землянках – словом, все как положено. Само собой, в такое время года были и больные. Я хорошо помню страдальцев, которые мучались зубами, их каждый день на грузовике возили в ближайший город на лечение. Полковой врач у нас был, доктор Браун, по ведь он не стоматолог. Он отвечал за медперевозки и почти всегда лично сопровождал больных. Мы просто диву давались, как у него сил хватает. К тому же неизменно приветлив, ко всем без исключения. Мне иногда казалось, что он вообще не спит, ну разве что по дороге, в машине. Где бы я ни появлялся в ходе учений, доктор был там же.

Пистолет, о котором вы спросили, исчез во время одной из поездок к стоматологу. По возвращении от врача один унтер-офицер – танкист хватился своего пистолета. Он брал оружие с собой, это точно, только не мог сказать, где оно потерялось – по дороге туда или на обратном пути. Мы все обшарили. Вместе с доктором Брауном. Но ничего не нашли. Возможно, пистолет выпал из кобуры и сквозь щели кузова выскользнул на шоссе. Кто-то его поднял и взял себе.

– Если я вас правильно понял, товарищ Хёрниг, в поисках участвовал тогда и доктор Браун? – спросил Бауэр.

– Совершенно верно. Он тогда еще раз проделал весь путь, но тоже ничего не нашел.

– Вы уверены?

– Вполне.

– Спасибо, – сказал командир полка. – Можете идти, товарищ Хёрниг.

Когда дверь за майором Хёрнигом закрылась, Ройс обернулся к Бауэру, который делал какие-то пометки в блокноте.

– Нет, как хотите, а ваша характеристика доктора у меня в голове не укладывается. Я в самом деле знаю его другим. Не иначе как он в корне изменился за те три года, что я его не видел. Расскажи я об этом жене, она мне просто не поверит. Сколько он возился с нашей дочерью, девочка-то без конца болела. Всегда приходил, даже среди ночи, когда она упала из кроватки и поранила голову. Или взять, к примеру, учения. Браун всегда был на месте, день и ночь, всегда приветливый, спокойный. Помню батальонные стрельбы, мы тогда почти двое суток были на ногах, и меня свалили сильнейшие желудочные колики. Не знаю, представляете ли вы себе, что такое работа на стрельбище? Все должно идти как по маслу, без сучка без задоринки. Вдобавок мы стреляли боевыми снарядами. От таких учений фактически зависит годовая оценка наших успехов. Поэтому мне, как командиру, нельзя было выйти из строя. И Браун назначил какие-то уколы. По ходу учений ему приходилось постоянно реорганизовывать медицинское обеспечение, тем не менее он успевал каждые два часа наведаться ко мне – а ведь найти меня было отнюдь не легко! – и расспросить о самочувствии.

Работать Браун и сейчас любил. Только вот приветливость начисто исчезла.

– Как вы это себе объясняете? – спросил Бауэр.

– Лучше поговорите с нашим теперешним полковым врачом, капитаном Вайсом. При Брауне он заведовал у нас санчастью. Думаю, кое-что он объяснит вам точнее меня.

Бауэр поблагодарил.

– Тем не менее еще вопрос: почему Браун уволился из армии?

– О том и речь. Сожалею, но больше ничего не могу вам сказать. Надеюсь, мы хоть немного сумели вам помочь.

Бауэр пожал руку командиру полка и в сопровождении рядового Домбровского отправился в санчасть. Кругом царила обычная предобеденная суета. Отделения и взводы шагали в столовую, одиночки над ними подсмеивались. На плацу отстающие отрабатывали военные артикулы, группа спортсменов бегом направлялась к бане.

В санчасти шел ремонт. Коридор был заставлен мебелью, на перемазанных, пятнистых одеялах – банки с краской. Запах свежей краски, олифы, дезинфицирующего раствора. Санитары перетаскивали вещи. На Бауэра никто даже внимания не обратил.

Полковой врач Вайс ростом вполне мог посоперничать с обер-лейтенантом Гайером. Вытянув журавлиные ноги, он сидел напротив майора.

– Я знаю товарища Брауна много лет, – начал он, выслушав несколько лаконичных вопросов Бауэра. Под окном маршировали солдаты, раздавались команды. – Мы вместе учились в Грайфсвальде на военно-медицинском отделении, жили в одной комнате, а это, что ни говорите, сближает. У нас даже поговорка была: мы знаем друг о друге столько, что можем до конца дней один другого шантажировать. Впрочем, о таких вещах в вашем присутствии упоминать не стоило бы. Или вы к этому не станете придираться?.. Тем не менее я со спокойной совестью заявляю, что Браун не способен причинить кому-либо зло.