Текст книги "Зарубежный детектив - 88"

Автор книги: Кристофер Хайд

Соавторы: Юрген Венцель,Анна Фонтебассо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

Вилла в «приличном» районе, неподалеку от здания Радиотелевидения, включала в себя и сад, который он нередко с улыбкой называл «мой маленький парк». Была там и спортивная площадка для сгонки веса, была на вилле и огромная гостиная. Ну и, конечно, кабинет, где доктор Валенцано, его секретарь и верный помощник, отвечал на письма графоманов, первым принимал назойливых журналистов и вел архив. За неделю набиралось килограмма два почты от восторженных почитателей. Наиболее любопытные письма Валенцано откладывал и показывал ему, Жану Луи.

Была у них с женой, разумеется, и спальня, которую разные там журнальчики в поисках сенсации часто воспроизводили в цвете. Пожилые дамы, студентки, машинистки и солидные синьоры, сидя в приемной врача или адвоката, перелистывали эти журнальчики и вслух поражались безудержной фантазии дизайнера. Еще бы! Ведь в спальне стояла ошеломительно громадная круглая кровать, кресла в стиле Людовика Шестнадцатого, аквариум с тропическими рыбками, а в мерцающем свете неона рисунок Розальбы Каррера как бы бросал вызов Иисусу Христу-Суперстару, – сплошь в отвратительных, желто-красных пятнах.

Шпага вынул свежий номер газеты и прочел заглавие «Полицейский и преступник убиты при нападении на супермаркет». «Молодой промышленник похищен на окраине Монцы». Год кончается, правосудие приходит в полный упадок!

Он снова свернул газету и краем глаза заметил, что его шофер двусмысленно ухмыляется и что-то бормочет, явно радуясь обилию мрачных новостей.

Шпаге вовсе не хотелось как-то комментировать эти новости и тем более обсуждать их с шофером. Он опустил стекло, но сразу пожалел об этом. Вначале ему показалось, что магнолии, ели, кипарисы вместе с бодрящим зимним холодом несут и приятные запахи близкого рождества. На деле же в кабину ворвался густой туман и удушливый запах выхлопных газов.

Шпага угрюмо смотрел, как лавина машин медленно плыла к улице Данте.

«Все разъезжают в машинах, а потом еще жалуются на кризис и безработицу. Ну а пользоваться метро не желают», – желчно подумал он.

Сам он ни разу не видел метро в часы «пик». Он вообще его не видел. И даже отказался проводить там «Карусель талантов», лишь бы не спускаться под землю, где так трудно дышать. Нет, метро он оставляет дорогим друзьям. А то буквально запрудили своими малолитражками улицы и почти парализовали движение. Но им на это наплевать, им не к спеху – в пять, самое позднее в шесть вечера, кончают работу и прилипают дома к телевизорам. Что им еще остается, этим болванам. Программы им, конечно же, не нравятся, они критикуют все подряд, но от телевизора их не оторвешь.

– На первом же перекрестке пойди в обгон.

– Да, но тут однорядное движение, синьор Шпага! Надо сначала добраться до плошади.

Эта «плошадь» и тупое лицо Эфизио разозлили его еще сильнее.

Шофера он нанял всего несколько месяцев назад по совету секретаря уважаемого всеми депутата парламента. Господин депутат лично ручался за честнейшего и способного односельчанина, достойного продолжателя лучших традиций народа Сардинии. Шпага подумал: «Неужели все сардинцы говорят «плошадь» и «цемафор», как его Эфизио Пиццу.

На острове Сардиния сам он был дважды: вел телешоу из Альгеро и участвовал в передаче из Порто Черво. Запомнилась ему лишь тяжелейшая посадка на аэродроме Альгеро при ураганном ветре, что не позволило ему во всем блеске разыграть в телестудии героя – ведь в животе бурчало и ныло, ну, и еще великолепная гостиница без капли воды в кранах. Пришлось ему мыться в тазу, хотя в номере была роскошная ванна с выложенным цветным кафелем полом и тьма никелированных кранов. К тому же вместо морских просторов ему на пути попадались только полуразрушенные ветрами горы и рахитичные кусты. Понятно, он по возможности избегал встречаться с жителями столь непривлекательного городка. Так что судить о сардинцах он мог лишь по образу, который прислал ему депутат парламента. Этот Пиццу был коренастым темнокожим парнем, мечтавшим поскорее вернуться на остров и заняться земледелием да стадом овец. Моторы были его страстью, но он предпочел бы водить не машину, а трактор. Красивый красный трактор.

Из коротких с ним бесед Шпага понял, что в Милане Эфизио собирается пробыть не больше трех-четырех лет. Потом он намерен жениться, но только на своей односельчанке. Женщины континента, по его твердому убеждению, болтливы, распутны и грубы. В сравнении с ними овцы и те казались благовоспитанными девушками из порядочных семей. Эфизио Пиццу вовсе не нравились зады в узеньких джинсах и подкрашенные глаза. Нет, его дети вырастут на свежем воздухе, среди уважаемых людей. Пиццу со снисходительной улыбкой глядел на своего работодателя, которому злосчастная судьба не дала родиться на острове, родине людей «благоразумных и достойных».

Весьма странное понятие достоинства не позволяло Эфизио носить шоферскую ливрею – до этого он никогда бы не унизился. В то же время огромная популярность хозяина вызывала у него невероятное восхищение.

А потому он, человек благоразумный, также носил синий костюм, разумеется, без шоферской фуражки и старался во всем походить на своего кумира. Он мазался после бритья тем же кремом, что и Шпага, подражал его походке и даже подкрашивал волосы. Впервые Шпага увидел его темно-каштановым, а теперь волосы Эфизио отливали медью. Превратиться в блондина он не посмел, но с беспримерной наглостью зачесывал чубчик в точности, как Шпага.

Между тем тип он был нервный, беспокойный.

Внезапно Эфизио затормозил так резко, что Шпага едва не ткнулся головой в стекло.

– Ты что, спятил?

– Но там демонстрация, синьор Шпага.

Улица в самом деле была запружена народом. В тусклом свете фонарей яркими красками сверкали плакаты и знамена, вскинутые над толпой.

Через открытое окошко кабины до Шпаги донеслись лозунги, явно рифмованные, ударявшие по голове словно молотом.

– Проклятая страна! – рявкнул Шпага.

Он с яростью взглянул на Эфизио, пусть, если хочет, так и передаст своему односельчанину господину депутату. Да, он, Шпага, буржуа. Разве это возбраняется?

Но почему он, хоть и страшно торопится, должен подчиниться прихоти массы, правых там пли левых?

– Сворачивай направо, – приказал он шоферу.

– Да, но…

– Сворачивай, а о нарушении правил не думай, это моя забота.

Они медленно проехали по пустынной улочке, однако на первом же перекрестке пришлось остановиться. Навстречу им двигалась вторая колонна.

«Рожица» «феррари» касалась края колонны, состоявшей целиком из молодых или совсем юных парней и девушек. У всех были побелевшие от холода лица и синие носы. Вместе со словами изо рта демонстрантов вылетали клубы пара.

Шли они медленно, обтекая машину. Кто-то провел рукой по капоту, кто-то постучал костяшками пальцев по кузову, кто-то ощупал пальцами сверкающие фары. И тут немолодой уже человек, остриженный почти наголо, всерьез озлился на этот блеск и великолепие металла. Взял и древком знамени стукнул изо всех сил по капоту.

Стон металла острой болью отозвался в душе Эфизио, гордившегося роскошной машиной хозяина как своей собственной.

– Для этих миллионных «тачек» дорожные знаки не существуют. Ну а штрафы платим только мы, бедняки-недотепы, – объяснил тип с короткой стрижкой дружкам-демонстрантам. Он наклонил древко и стал, как напильником, протачивать хромированное покрытие радиатора, оставляя в нем глубокие борозды. От тоскливого скрежета металла Эфизио вконец рассвирепел. Вскочил, но тут же рухнул на мягкое сиденье от удара хозяина ладонью по плечу.

– Но ведь эти скоты! – простонал он. – Да они что хотят, то и творят, а полиция их и пальцем тронуть боится.

– Молчи, болван! – прошипел Шпага. Он приказал было Эфивио повернуть назад, но группа молодежи уже обступила со всех сторон машину.

– Заставим-ка его превосходительство прогуляться пешком! – сказал один из юнцов.

– Что вы! Он же ужасно рассердился на Эннио за отметинки на радиаторе. Ах, какой нехороший, этот Эннио! – с ухмылкой добавил другой.

– Мне, чтоб такую машину купить, три года надо вкалывать! – крикнул молодой, растрепанного вида парень и нагнулся, чтобы получше разглядеть этого «султана», который запросто покупает такие вот безделушки.

Он чуть не ткнулся лицом в лицо Шпаги – тот высунулся из машины, чтобы своим магическим голосом любимца публики успокоить этих бедолаг.

«Дорогие друзья», – чуть было не сказал Шпага по привычке, но в последний момент сдержался.

– Ребята! – совсем по-свойски обратился он к демонстрантам. От отчаянного усилия придать вымученной улыбке естественность у него едва не свело скулы.

– Ребятки, не хотите после демонстрации заглянуть ко мне на телевидение?

– О, так это Джан Луи! – удивился один из юношей, вцепившийся в дверную ручку.

– Ты, сукин сын, как собачка служишь своим хозяевам, – зло сказал второй из демонстрантов, высокий и очень худой.

– Клоуном на телевидении работаешь, за то тебе и платят, фиглярчик!

– Я такой же труженик, как вы! – возмутился Шпага. – И никому не прислуживаю. Никакому хозяину, – тут же добавил он, чтобы участники демонстрации, не дай бог, не подумали, будто он глух к законным требованиям бедняков.

Все участники демонстрации обступили его и уже без прежней вражды разглядывали Эфизио.

«Слава богу, только мне не хватало гневной выходки моего темпераментного сардинца. Ведь они могут и самое настоящее побоище учинить».

Он вынул из кармана горсть приглашений на телеконкурс и сунул их стоявшему ближе всех пареньку.

– Вечером приходите на телевидение! Буду вас ждать, если только выберусь из этого затора. Мой шофер плохо знает Милан, – солгал он и с хитрой улыбочкой показал на Эфизио.

– Попробуй дать задний ход, да осторожно, чтобы не помешать нашим друзьям – демонстрантам.

«Феррари» плавно покатилась назад! Шпага облегченно вздохнул. Высунулся в окошко и приветливо махнул рукой колонне.

– До вечера! – крикнул он.

– Чао, педик! – отозвался с усмешкой худой паренек.

Шпага позеленел от гнева.

«Наглецы, подонки, хорьки, строят из себя всесильных, собравшись целой бандой».

Гомосексуалистом его называли с самого начала, хотя на то не было никаких оснований.

Белокурый чубчик и яркий пиджак еще ни о чем таком не говорят. Но одна бездарная журналистка, чтобы придать оригинальность своему репортажу, весьма прозрачно намекнула, будто блондин-телеведущий еще и… Ему сказали, что спорить бесполезно, даже вредно. Да к тому же многие считают это непременным признаком гениальности. А главное, тьма красоток спит и видит, как бы завести с ним интрижку, а он этим не пользуется. Как тут не заподозрить чудака…

Пятясь назад, словно рак, Эфизио снова добрался до поворота на улицу Данте.

– Куда ты, черт побери, едешь? – прорычал Шпага, когда Эфизио выдвинул стрелку поворота налево.

Эфизио удивленно поглядел на него.

– На проспект Матеотти.

– Уже поздно. Возвращаемся домой, – буркнул Шпага.

Эфизио убрал стрелку, резко развернулся, и ехавший сзади таксист три раза гневно ему просигналил. Эфизио в ярости обернулся назад.

«Что ты там сигналишь, осел! Мой хозяин меняет свои решения, как другие знамена партии». Но все это он «прокричал» лишь глазами.

2

– Надо завернуть в мастерскую, – сказал Эфизио, когда они вышли из машины у самой виллы и при свете фонаря осмотрели поврежденный капот. А вот покрытие радиатора выдержало, и царапины почти невозможно было различить.

– Что за мерзкая страна! – зло сказал Шпага. – Еще немного, и навсегда переберусь в Швейцарию. Завтра же отвезешь машину в мастерскую и не вздумай распространяться о том, что произошло. Нам только журналистов недостает. Эти кретины рады любой сенсации. Пока же оставь машину здесь – в восемь едем на телевидение.

Быстро поднялся по трем ступенькам и вошел в дом. В приемной Паола прощалась с мадам Лупис.

Мадам посмотрела на него с вызовом, хотя ей явно было не по себе. Но Шпага, не глядя на жену и на эту Лупис, прошел в гостиную.

Мадам Лупис, в своем полосатом черно-белом костюме похожая на нахохлившуюся птицу, торопливо натянула белые допотопные перчатки, прижала ж груди сумочку из оленьей кожи и с девичьей живостью порхнула к двери.

– Почему же вы, моя дорогая, не сказали, что ваш муж вернется так быстро? Мы бы с вами раньше управились!

– Он сказал, что заедет к зубному врачу, – помрачнев, ответила Паола. – Но ведь и вы, мадам Лупис, не смогли предугадать, что он переменит свои плавы!

– Ах, моя девочка, какая же вы наивная!

Госпожа Лупис погладила Паолу по подбородку, а ей показалось, что к лицу прикоснулся протез, – такой холодной и скользкой была рука мадам Лупис.

– Если понадобится, звоните в любое удобное для вас время. Тогда синьор Шпага уж точно не застанет нас на месте преступления – в момент гаданья.

Она спустилась по тем же трем ступенькам, а Паола, закрыв за ней дверь, осталась стоять, глядя на небо, словно прислушиваясь к таинственным голосам. Тем временем мадам Лупис обошла «феррари» и внимательно осмотрела сильно исцарапанный капот машины.

– Так, очень хорошо, – прокудахтала она, но полного удовлетворения не получила – повреждения были не слишком серьезными.

Паола неохотно вернулась в гостиную. «Теперь начнет читать мне нотации. Как будто он сам не суеверен, не носит крохотных амулетов от сглаза и не щипает себя тайком, когда на дороге ему попадается черный кот или горбатая старуха! И потом, чего он боится? Журналистов, этих чертовых журналистов… Ну и что?! Когда журналисты узнают, что я зову мадам Лупис погадать мне, они опубликуют колоритную статью, а лучшую рекламу придумать трудно».

Словом, она приготовилась к перепалке с мужем. Но встретила ее лишь Балайка, подарок одного знатока собак, выигравшего на телеконкурсе целую кучу денежных жетонов.

Это было два года назад. А теперь маленький веселый щенок, ушастый и косматый, превратился в огромную борзую, весьма аристократического вида. Нежной собачьей преданности Балайка не проявляла и только грустно и задумчиво глядела на хозяйку своими золотистыми глазищами.

Паола села с ней рядом и стала тихонько поглаживать ее по шелковистой медового цвета шерстке.

Это немного успокоило Паолу, и она подумала, не стоит ли рассказать Луиджи о мрачных предсказаниях мадам Лупис.

Конечно, карты дают ответ двусмысленный и неполный – обещают нежданные радости и самые неприятные происшествия, а какие именно, остается полной загадкой. Как бедняге, которому карты нагадали беду, уберечься от нее? Может, ему нужно повсюду ходить с телохранителем. Она представила себе Эфизио в роли телохранителя и заулыбалась. Да он непременно споткнется на ступеньках лестницы и покатится вниз.

Луиджи надо бы предупредить и предостеречь, но он испытывает глубокую антипатию к мадам Лупис и к ее гаданиям на картах. Кроме того, она даже не может толком объяснить Луиджи, чего ему следует остерегаться. Того и гляди закатит ей очередную истерику. Но когда муж ворвался в гостиную в сопровождении Валенцано, державшего в руках огромную пачку писем, она тотчас поняла, что буря разразилась не из-за ее дружбы с гадалкой. И потому промолчала – продолжала лениво перелистывать газету.

Шпага не сел, а буквально рухнул на диван. Его секретарь Валенцано пристроился рядом, с величайшими предосторожностями, словно садился в ванну с кипятком, и сразу поджал ноги, так как диван был очень низким и неудобным.

– Вот, – сказал он. – Эти письма, по-моему, не мешает сегодня вечером прочитать во время передачи. Мне они показались любопытными.

Шпага взял письма, бегло прочитал их, сердито фыркнул.

– О господи, ну и дуры!

Он вернул письма Валенцано.

– Нет, не стоит. Скажут, что мы их сами сочинили. В лучшем случае, они могут кое-чему научить некоторых жен. – Он покосился на Паолу и громко прочел: – «Преданные вам женщины никогда бы не впустили в дом шарлатанку в нелепой пингвиньей одежде, зная, как она вам неприятна».

– Ах, преданные тебе женщины? Если не ошибаюсь, их только что назвали дурами? – проронила Паола и бесцеремонно, с вызовом зевнула во весь рот.

– А это, – сразу вмешался Валенцано, чтобы предотвратить семейную сцену, – письма вам лично.

Он протянул Шпаге нераспечатанные конверты и после поистине титанических усилий сумел встать с дивана.

– К восьми вы должны быть в телестудии, синьор Шпага. Прямая передача начинается в восемь. Я вам больше не нужен?

– Нет, идите, идите. Эфизио я предупредил. А вы, главное, не спускайте глаз с журналистов. Этот Мако на прошлой неделе поизгалялся на мой счет. Постарайтесь прочесть рецензии прежде, чем они попадут в печать. И если надо, кое-что в них подправьте.

Он открыл еще один конверт, прочитал письмо и снова окликнул секретаря.

– Отнесите в архив и это «послание». Чертовы кретинки узнали-таки мой личный шифр. Подождите, сейчас я вам отдам остальные. – Он изящно и быстро вскрывал конверты своими красивыми пальцами, которыми откровенно любовался.

– А это что за чушь?

Тревожные нотки в голосе отвлекли Балайку от ее туманных грез. Она подняла морду и своими влажными глазищами уставилась на хозяина.

Паола оторвала взгляд от газеты и мрачно поглядела на мужа – она совсем было подготовилась к ссоре, а ее лишили этого удовольствия.

– Что там такое?

Шпага словно окаменел.

– Вызовите Пьерантони, – наконец приказал он секретарю, тоже глядевшему на своего работодателя с молчаливым недоумением.

– Пьерантони… из полиции?

– Его. Но только его и никого другого.

Пьерантони отвечал за сохранение порядка и спокойствия на телевидении. Он приходил, когда появление в студии какой-нибудь знаменитости грозило вторжением целой армии неустрашимых корреспондентов, или когда раскритикованные прессой члены парламента пытались с телеэкрана подвигнуть на бунт не верящую им ни на грош враждебную толпу. Приступил он к действиям, и когда какой-нибудь супершутник звонил и говорил, что спрятал бомбу замедленного действия на одном из этажей телецентра. Ну, еще и когда служащие решали, что обед в столовой преотвратный и в знак протеста надо бы объявить забастовку. Иной раз дело доходило до того, что служащие схватывались врукопашную с теми коллегами-ослами, которые упрямо доказывали, что за жалкую тысячу лир ничего лучшего и требовать нелепо.

На телевидении Пьерантони знал всех, и все привыкли к тому, что он молча ходит по залам и наблюдает за ними. Невысокий загорелый человек, с виду, казалось бы, немного даже флегматичный, но на деле полный взрывной энергии. Немногословный, сдержанный, он привык молчать с тех лет, когда служил на границе в отряде альпийских стрелков. Чаще всего он на горных лыжах совершал вместе с верными служебными собаками обход приграничной зоны по заснеженным горам. Однажды, когда они преследовали контрабандистов, его выстрелом из пистолета ранило в бедро. Он подал рапорт об увольнении из пограничной охраны, и его перевели на спокойное место в полицейское управление Милана. Казалось бы, сиди себе за столом да пиши протоколы, но и тут, в отделе предупреждения преступлений, он мотался по всему городу, правда, в машине, а не на лыжах.

– Когда же он придет? – спросил Валенцано по телефону и уставился на Шпагу, который судорожно мигал и делал ему какие-то знаки. Валенцано понял.

– Дело крайне срочное. Синьору Шпаге нужно переговорить с ним еще до восьми. Вечером у него телепередача и… – Тут Шпага вырвал у него трубку.

– Это я, Шпага, – прохрипел он. – Разыщите Пьерантони во что бы то ни стало. Меня грозятся убить… Нет, нет, никаких старших сержантов. Мне надо поговорить именно с Пьерантони. Ясно вам?

Он бросил трубку на рычаг и снова принялся читать, вернее, изучать письмо, состоявшее всего из двух фраз.

– Но что все-таки произошло?

Паола поднялась с кресла, подошла и протянула руку.

– Покажи, что там.

Шпага ничего не ответил. Тогда она зашла сзади и прочитала, заглядывая через его плечо.

«Ты обречен. Во время телешоу я тебя прикончу, паяц».

– Так я и знала! – воскликнула она, но без тени волнения, и это привело Шпагу в тихое бешенство. А она злорадно порадовалась, что предсказания мадам Лупис сбываются, и главное, после тысяч и тысяч восторженных, дурацких эпитетов кто-то назвал его паяцем, каковым она и считала мужа. Заметив однажды, что, в об-щем-то, безобидное слово «паяц» больнее всего задевает его самолюбие, она во время исступленных ссор всегда сама так его называла. Он же очень себя ценил и считал подобное оскорбление не только незаслуженным, но и подлым.

Ну вот, а теперь еще кто-то убедился, что ее муж – паяц.

– Что?

Шпага вскочил и со злобой подбежал к жене, что прямо-таки поразило Валенцано – в студии Шпага даже с простыми помощницами обращался деликатнейшим образом, словно это фарфоровые статуэтки.

– Что ты знала?

– Что тебе хотят навредить. Лупис сказала, что ты сейчас в самой критической фазе.

– Кто хочет мне навредить?

– Этого она не открыла.

Шпага деланно захохотал. Конечно. Взяла и не сказала, эта корова. Приходит, раскидывает свои гнусные сети, а потом, мило так, предупреждает – ваш муж в ловушке. Тут он, к собственному удивлению, понял, что в самом деле поверил предсказаниям старухи в дурацком полутраурном платье. До сих пор он в душе обвинял эту ведьму лишь в наглости, не решаясь признать, что она – вестник несчастья. А вот теперь это подтвердилось.

– Но что она, черт побери, в точности сказала?

– Что в созвездии Близнецов и Марса наступила критическая фаза. А это грозит тебе неприятностями на весь цикл, который начался сегодня.

– Разрешите посмотреть? – робко сказал секретарь Валенцано, протягивая руку к письму. Пока он заметил лишь, что автор письма даже не прибег к печатным буквам.

Шпага неохотно протянул ему письмо и спросил:

– Они хоть сказали, где сейчас находится Пьерантони?

– Нет. У него сегодня свободный день. Но они постараются его разыскать.

Валенцано сразу отметил, что написано письмо изящным почерком. Анонимный адресат явно не боялся графологической экспертизы и изложил свои угрозы четким почерком без помарок. Буква Т красиво сливалась с последующими согласными, а двойное Ф было выведено просто элегантно. Скорее всего это просто шутка.

Все же Валенцано не рискнул высказать свои умозаключения, ведь Шпага, несомненно, принял угрозу всерьез и сильно испугался.

Но за него это сказала Паола.

– Да нет же, это просто глупая шутка.

– Еще бы, тебе-то самой ничего не грозит! В крайнем случае рискуешь стать вдовой, веселой вдовой.

Он сбросил с колен морду Балайки, которая удалилась, крайне обиженная полным пренебрежением к ее ласковому участию.

– Помните, однажды Лючии тоже угрожали смертью, – сказал Валенцано, пытаясь успокоить Шпагу.

– При чем тут это? Тогда ничего не случилось потому, что девочку тщательно охраняли, – мгновенно возразил Шпага. Он с досадой вспомнил, как на целую неделю Пьерантони превратил виллу в настоящую крепость.

– А я уверена, что и тогда письмо написал любитель глупых сенсаций. Если у человека столь подлые намерения, он наверняка не станет сообщать о них заранее.

Изложив свою точку зрения, Паола снова села в кресло напротив балконной двери, и борзая сразу подбежала к ней и стала ласкаться.

Шпага невольно сравнил нынешнее обидное равнодушие жены с той истерикой, которую она закатила, когда прибыло письмо с угрозой убить дочку. Им пришлось потом отправить Лючию в швейцарский колледж, лишь бы Паола наконец успокоилась.

Прежде чем стать его женой, Паола была одной из его горячих поклонниц, начинавших вопить, едва он появлялся в студии. И вот всего за шесть лет обожание сменилось полным равнодушием, даже враждебностью. Шпага никак не мог себе объяснить этой метаморфозы, считая, что и в семейной жизни он неизменно вел себя образцово, был прекрасным мужем.

«Вот кто изменился, так это Паола. Сразу после замужества она стала обвинять его в душевной черствости. Иными словами, в том, что для него важнее всего итальянское радиотелевидение. Ей и в голову не приходило, что Джанджиджи Шпагароло стал любимым ведущим Жаном Луи Шпагой только потому, что он всячески ублажал зрителей, а уж если ты скачешь на льве, то держись. Упадешь – разобьешься в кровь».

Шпаге казалось, что Паола должна была понимать, нет у него времени и сил для долгих вечерних чаепитий и бурных страстных ночей. Может он хоть дома, черт возьми, наконец, расслабиться!

Тогда незачем было жениться, возражала Паола.

Да, но жена нужна. Это и престижно, и защищает от безумных выходок кретинок, готовых любой ценой окрутить тебя.

К тому же вначале он Паолой всерьез увлекся, и только это ее оскорбительное равнодушие и вечное недовольство отвратили его физически. А ведь у нее удивительные упругие груди – два большущих шара.

– К нам идет Пьерантони, – объявила Паола, которая через стеклянную дверь следила за маневрами машин, своими желтыми огнями пронзавшими туман.

Теперь она с любопытством смотрела, как Пьерантони вышел из машины, подошел к «феррари» мужа и провел рукой по капоту. Бедный полицейский лейтенант, ему, привыкшему к служебным «джипам», редко случалось видеть подобные роскошные «коляски». А сам он подъехал даже не на «джипе», а на «фольксвагене» времен всемирного потопа!

Между тем, вот такого Пьерантони она могла бы и полюбить. Он ничего из себя не строит, и ему, верно, начхать на популярность и на большие деньги. Она заметила, что на Джиджи он всегда смотрит с жалостью. На нее же с интересом. А какие у него красивые глаза! Не то что выцветшие глазки Джиджи. Об этом, еще молодом, приятном с виду, сдержанном лейтенанте она почти ничего не знала. Он с год тому назад женился. Интересно, кого он взял в жены. Спрашивать об этом Джиджи бесполезно; все, что не касается его лично, Джиджи не интересует. Она порадовалась, что на ней серый пуловер, обнажающий шею и приоткрывающий грудь, которая словно магнитом притягивает к себе взгляды мужчин.

У входа в дом Пьерантони внезапно помахал ей рукой.

Она улыбнулась в ответ и пошла ему навстречу. Но Джиджи ее опередил.

– Как хорошо, что вы пришли, Пьерантони. Входите, входите.

Шпага сразу приободрился. Этому полицейскому можно будет объяснить ситуацию. А главное, теперь тот примет нужные меры.

– Вот, посмотрите.

Снова, черт возьми, чужой человек прочтет, что его назвали «паяцем». Да, но полицейские же исповедники, утешился он. Пьерантони разглядывал лист на свету. Что он там надеется увидеть? Самая обычная почтовая бумага.

– Это первое письмо такого рода? – спросил Пьерантони.

Шпага повернулся к секретарю.

– Первое, – подтвердил Валенцано.

– А где конверт?

– Ах да, конверт! Он у вас, Валенцано?

– Я вручил вам письмо нераспечатанным, синьор Шпага.

Стали искать конверт. И наконец протянули Пьерантони белый прямоугольник. Только этот конверт по размеру соответствовал листу, сложенному втрое. Адрес на конверте был выведен черными печатными буквами.

– Адрес точный. Почерк уверенный. Составил человек, привыкший писать письма, – сказал Пьерантони. – Скорее всего женщина.

Он сравнил конверт и лист.

– Видите, почерк совпадает. А эти «ф» просто артистичны. Да и «ц» выглядит красиво. – Шпага впился полицейскому лейтенанту в лицо. «Неужели это он в насмешку?» Но Пьерантони был совершенно серьезен.

– Помните, вашей дочери тоже грозили? Тогда явно писал какой-то шизофреник. Тут совсем другой случай.

– Это просто шутка, не правда ли? – обратилась к нему Паола.

Пьерантони закусил губу. Его не на шутку встревожило это: «Ты обречен». Тут возможны серьезные неприятности.

– Вы политически активны? – спросил он.

– Сдалась мне эта политика! – фыркнул Шпага. – Я аполитичен, я агностик и занят исключительно своими делами. Я противник насилия. А это что, тоже преступление?!

– Ха, ха!

Этот смешок можно было истолковать и как знак одобрения остроте, и как признак смущения, и даже как несогласие.

– У вас сегодня вечером передача?

Все как по команде взглянули на часы.

– Мне пора ехать на студию, – ответил Шпага. Он опять побледнел и весь напрягся.

– Я выделю вам машину с охраной, – успокоил его Пьерантони. – Но скорее всего права ваша жена – это писала какая-нибудь рассерженная продавщица.

– А зрители в зале? Как вы проследите за зрителями в зале? – не успокаивался Шпага.

– Проверим пригласительные билеты.

– Пригласительные билеты? Да, но Джованни передаст свой билет Пьетро, Пьетро подарит его Марио… Что здесь можно проверить?

Тут он вспомнил, что раздал целую пачку пригласительных билетов участникам демонстрации. Но минуту спустя сообразил, что с письмом они никак не связаны. Только их недоставало, в этой чертовой истории!

– Мне тоже пришлось раздать немного билетов кучке крикливых юнцов, чтобы их успокоить.

Он не объяснил, что это были за крикливые юнцы, но подразумевалось, что это его неугомонные поклонники.

Пьерантони словно по наитию подошел к окну, посмотрел на светлый кузов «феррари» и спросил:

– Когда вам так разукрасили капот?

– Почему вы решили, что его разукрасили? – задал встречный вопрос Шпага, пытаясь выиграть время.

Пьерантони засмеялся.

– Место, синьор Шпага. Маловероятно, чтобы подобные борозды на капоте остались после дорожной аварии. Не думайте, полицейским машинам тоже достается во время демонстраций протеста и митингов!

Шпага хотел ему все рассказать. Но его разозлили живейшее любопытство секретаря – отличная тема для светских сплетен – и злорадное выражение на лице Паолы – вот-вот начнет ухмыляться. Он запнулся и на ходу придумал новую версию.

– Я нашел ее разукрашенной вчера вечером, когда без Эфизио съездил в «Макс-парфюмерию». Ворам не удалось снять предохранительный замок и в отместку они ее всю исцарапали.

– Ты ни о чем таком мне не сказал, – упрекнула его Паола.

– Да, но это же сущий пустяк.

В подтверждение своих слов Шпага громко рассмеялся.

Именно этот деланный смех и подсказал умудренному опытом Пьерантони, что синьор Шпага что-то утаивает.

Он собрался было задать еще несколько вопросов, но понял, что тем еще сильнее напугает Шпагу. Ведь пока ато всего-навсего анонимное письмо.

– Впрочем, ничего опасного тут нет, – подыграл он синьоре Паоле. И попросил разрешения позвонить в полицейское управление, чтобы выслали машину с охраной.

– Письмо я возьму с собой, синьор Шпага, – сказал он, прощаясь. – Перекушу и через полчаса тоже буду в студии. Наша машина будет вас сопровождать и на обратном пути.

– Так что успокойся, Джиджи! – с преувеличенно нежной улыбкой сказала Паола, радуясь тому, что он бесится от этого фамильярного «Джиджи», да еще в присутствии посторонних.

– Конечно, не беспокойтесь! Завтра все снова обсудим. До свидания, синьора.

Пьерантони поклонился хозяйке дома.

– Я вас провожу, – сказала она.

Подождала, пока муж и Пьерантони попрощались, и вышла в холл.