Текст книги "Магистериум морум (СИ)"

Автор книги: Кристиан Бэд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Теперь он был в самой гуще событий и видел, как на Кровавой площади жестоко убивали двоих. В плащах магов. Но фибул, указывающих на ранг, разглядеть было невозможно. Всё происходило слишком быстро. Люди топтали упавших ногами. Те, кому не досталось такой сомнительной удачи, разрывали в мелкие клочья брошенную в толпу одежду.

Фабиус смотрел.

Магистр не боялся смерти – он и раньше знался с ней накоротко. Но сейчас он тяжело дышал, пот тёк с висков, руки подрагивали.

Он видел! Видел зрением инкуба в толпе, среди мужчин и женщин, рыбаков и торговцев, плотников и бродяг… чертей, бесов и ещё какую-то трудно распознаваемую человекоподобную нечисть! Их лица двоились в глазах, но всё явственней через личины проступали рожи!

Адских тварей было много. Не меньше трёх или четырёх дюжин. Одетых в людские одежды, кричащих по-людски. Наверное, давно и славно живущих в тихом городе Ангистерне, городе трёх висельников!

Они были свои в нём. И лишь близость церкви, да колдовское зрение, данное магу Борном, позволили сорвать с тварей человеческие маски!

– Убей мага! – заорал вдруг кто-то длинно, гулко, протяжно.

И крик этот был колдовским, сильным, нечеловеческим. Он прозвучал из пустоты междумирья, разрезал воздух, как нож!

Толпа колыхнулась в такт ему и как заговорённая потекла на церковь, ломая ограду.

Фабиус оглянулся, ища пути к отступлению, и с изумлением узрел, как равнодушный и отрешённый, как ему и было положено, священник надвигается на него с топором!

Магистр оказался зажат между беснующейся толпой, готовой ворваться в церковь, и занесённым лезвием. Пальцы его сжимали амулет, но заклинанию нужно было время, а у него не было сейчас и мгновений.

Фабиус уклонился от удара, теряя дыхание, и понял, что не успевает…

«Аd modum!» – прозвенело в висках.

Детское заклинание, позволяющее творить по образу и подобию. Два слова, с помощью которых его сын, Дамиен, создал в колдовской башне саламандру.

Ворон!

Перчатка магистра ещё хранила тепло мощного тела колдовской птицы.

«По образу!»

Фабиус выкрикнул короткие детские слова заклинания и ощутил, как сгибается спина, судорогой сводит пальцы, обрастающие перьями.

Скорее же!

Занесённый над ним топор уже пошёл вниз, его было не остановить. Но внезапно сжавшаяся цель ускользнула, и рука священника запоздало дёрнулась следом за тенью образа, теряя суть среди раздвоившихся сущностей.

Закончи топор движение, и Фабиус погиб бы. Он ещё не стал полностью птицей, и суть его была размыта в привычном, человеческом контуре, становилась всё иллюзорнее, но она ещё была там. И удара ей было не пережить.

Однако рука служителя церкви дрогнула, и топор лишь скользнул по жёстким перьям крыла.

Боль обожгла правую руку магистра, хриплое жалкое карканье вырвалось из его горла.

Священник в недоумении подался вперёд, не веря, что можно вот так мгновенно, без подготовки изменить своё естество полностью. Он решил, что Фабиус дурачит его иллюзией превращения.

Служитель зашевелил губами, повторяя «Mors omnibus communis!» (Смерть неизбежна для всех!) – чтобы чары развеялись. Но уже видел, что заклинание бессмысленно, и оно лишь предваряло очередной удар топора.

Не дожидаясь полного перевоплощения, маг кинулся священнику в лицо, растопырив твердеющие когти!

Священник был опытным рубакой. Наверное, он служил когда-то воином или палачом. Однако летящий ворон – слишком лёгкая и скользкая цель. Топор лишь отбросил магистра на пол, и тот рухнул, вскочил и поскакал прочь, приволакивая покалеченное крыло и пытаясь взлететь.

Священник хмыкнул, сорвал плащ и изготовился накрыть им мага. Жалкие попытки птицы спастись, рассмешили его.

Но тут настоящий церковный ворон взмахнул крылами, взлетая, и с сипением и хрипом устремился служителю прямо в ухмыляющееся лицо!

Это был гораздо более опытный, чем Фабиус, крылатый боец. Он не сумел бы объездить жеребца или приготовить тинктуру для крепкого сна из пустырника и пиона, но, до своего волшебного пленения, он лихо сражался за птичью требуху с рыбацкими псами и дикими лисами. Ворон лупил служителя крыльями, рвал когтями, охаживал клювом.

Маг не видел своего внезапного спасителя, он кое-как взлетел, неловко ковыряя воздух раненым крылом, и устремился вверх, где в маковке церкви было проделано отверстие для почтовых птиц. Отверстие закрывали на зиму, но эта осень была жаркой, и Фабиус узрел желанный кусочек свободного голубого неба.

Крыло его тяжелело, он трепыхался всем телом, пробивая себе дорогу к этому маленькому окошку. А в это время толпа уже ворвалась в церковь, стоптала бьющегося с обезумевшим вороном служителя, начала громить и рушить всё вокруг…

Фабиус осознал, что снова видит мир всем телом, а значит – Демон снова был с ним.

Маг из последних сил взмахнул крыльями, вырвался на свободу, и в изнеможении опустился на крышу церкви.

Внизу бушевала толпа. И там, в гуще людей, Фабиус снова видел хвостатых и бесхвостых гостей из Ада.

– Каррр! – торжествующе прокричал он, борясь с головокружением.

Крыло дёрнулось – это рука Фабиуса потянулась к медальону. Но вызвать Совет Магистериума ему снова было не суждено. Он не мог здесь и сейчас сменить личину, иначе сорвался бы с крыши прямо в толпу, и его ждала бы неминуемая и мучительная смерть.

Силы мага были на исходе, раненая рука болела всё сильнее.

Он выбрал крышу бедняцкого дома за площадью и, больше планируя, чем борясь со стихией, полетел вниз.

Глава 21. Бешенство бунта

«Уходя на тот свет, не забудь выключить этот».

Виктор Коваль

На земле и в Аду. День 13-й

– Смотри, какая огромная птица. Это ворона, Магда?

– Это ворон. Он, однако, пораненный. Верно, собака помяла его?

– Давай я сшибу его палкой?

– Зачем, дурачок? Мясо у такой старой птицы – вонючее. И он нам не враг – цыпляток у нас нет. Ворон тоже хочет жить. Может, отсидится на краю крыши, да полетит к своим деткам. А тебе пора уже спать. Маленькие должны поспать днём, чтобы стать сильными.

– Тогда спой мне бабушкину песню.

– Давай, другую? Сколько же можно?

– Нет эту! И я не хочу в дом. Положи меня на завалинке. И спой! Эту!

– Хорошо, ложись, я укрою тебя платком.

– А ворон улетел?!

– Улетит, спи.

И женщина тихо запела:

Отцвела к морозу вишня. Полетели

Лепестки её как перья белой цапли.…

Она не видела, как слеза скатилась из круглого глаза ворона и он, собрав последние силы, потащился, приволакивая крыло, за трубу и затаился там, стыдясь своих слёз.

И тут же во двор, едва не снеся напрочь калитку, въехал всадник и замер, внимательно и цепко оглядывая только что непустую крышу.

Время судорожно дёрнулось и замерло.

Фабиус затаился за трубой, прячась от всепроникающего колдовского взгляда, который искал его многими глазами людей и сущих: маг никогда ещё не ощущал себя таким слабым.

В обеденной зале дома префекта инкуб Ангелус Борн тоже замер, припав к окну и вглядываясь в растревоженный город. А в верхнем Аду демон и бес с пеной у ртов что-то, вопя, доказывали друг другу.

Женщина зашикала на всадника.

Он повертел головой по соседним крышам и поворотил коня. И вселенские часы затикали дальше.

– Где он!– бесновался в Аду бес Анчутус. – Куда делась эта проклятая птица!

Пакрополюс задумчиво смотрел в магическое зеркало. Там люди озлобленно ломали церковную утварь, жгли чёрные гобелены и книги рождённых и умерших. Пытались они и церковь поджечь. Живую. Возросшую из семени адского древа. Того самого, что не горит в огне и не подвластно магии, но поддаётся рукам и зубам.

– Как всё-таки сильны слабые, – пробормотал старый демон.

– А? – встрепенулся Анчутус.

– Что делать-то будем, спрашиваю? – огрызнулся Пакрополюс.

Ему стало неуютно в удобном железном кресле.

– Если мечтаешь донести – то поздновато будет, – усмехнулся бес, легко считывая моральные мучения старого демона, морщащие его смуглый лоб.

Пакрополюс и сам понимал, что поздновато. Что распустил губы, промедлил. И теперь ему оставалось либо играть в связке с бесами и чертями, либо самому пылать пред очами Сатаны.

– И что вы там, в городе этом... гм... человечьем... Хорошо устроились? – спросил он беса.

– Да не жаловались, пока не припёрся этот урод на чёрной лошади, – хмыкнул Анчутус. – Лошадь сразу почуяла тенёта у тракта. Ты же знаешь, как лаком бывает запоздалый путник? Была у нас там под рябинкой удобная лёжка. Много не брали, только то, что само в руки шло. И тут – тварь эта бешеная – как захрипит. Переполошила малых… Кто ж в засаде сидит? Сам понимаешь – бабы да слабаки… А потом уже двуногая дрянь влезла в святая святых – в трактир. Алекто воспылала окоротить его. И вдруг, откуда ни возьмись, проклятый Борн!

– Про Борна бы справочки навести… – бедный Пакрополюс не знал, что и думать.

– А где ты их наведёшь? Борн всегда сидел тише адского покрывала, а днесь вдруг явился покойному Правителю. И тот его сразу же опустил, как тому и положено, под трон! Гадай теперь, что за гадость между ними вышла?

– Я знаю!

В зеркальной комнате без предупреждения, весьма по-хамски материализовалась Тиллит.

– Ты? – удивился бес. – Ты же глупышка, откуда тебе знать о серьёзных вещах!

Тиллит, однако, на провокацию не поддалась, показала Анчутусу остренький красный язычок и расхохоталась.

– Наревелась она уже, не обманешь, – пробурчал Пакрополюс.

– А чего она хочет? – спросил у него бес, для порядка игнорируя бабу.

– В комиссию хочет. На мужских, так сказать, правах.

– А с чего бы это? – преувеличено удивился бес. – Она не дева-воительница, и даже не фурия. Как на нас черти смотреть будут?

Тиллит улыбнулась ехидно.

Пакрополюс развёл руками:

– А что делать?

– А откуда бы ей знать про проклятого? – не поверил бес.

Тиллит фыркнула.

– Может, подслушала чего? Она-то была вхожа к старому козлу, как говорится, в любые двери.

Анчутус материализовал на ладони монетку и подбросил вверх:

– Орел или решка? – спросил он у демона.

– Ну… пусть оба орла, – пожал плечами тот.

Анчутус разочарованно разжал ладонь и плюнул на монетку. Та испарилась с шипением.

Бесу было не в тему договариваться с демоном – достаточно умным, чтобы видеть сразу суть обманщика и на простенькие провокации не поддаваться. Он закрутился на месте – честные сделки буквально жгли ему зад.

Низкие твари Ада легко покупались на самые простые уловки, демоны же владели способностью видеть собеседника насквозь. И даже Тиллит, будучи глупой 300-летней бабой, была, наверное, гораздо умнее самого Анчутуса.

Ну что за напасть? Да как же тут соврать-то?

Бес завертелся с удвоенной силой, а Пакрополюс и демоница Тиллит с усмешками наблюдали за ним.

– Мне надо посовещаться, – выдавил, наконец, бес и сгинул.

И тогда Тиллит, сощурившись так, что глаза её превратились в узкие алые щели, повернулась к Пакрополюсу:

– Зачем тебе нужен Борн?!

Старый демон заёрзал, не хуже беса. Он и задом ощутил неожиданную злость демоницы.

– Э… – промычал он и уткнулся глазами в зеркало.

– Он там, в Серединном Мире? – прошипела Тиллит.

– Некоторым образом, э-э... Я его там видел, – выдавил Пакрополюс.

Тиллит уже дышала прерывисто, на коже выступил кровавый выпот. Алое на чёрном – так красиво, но бешеная баба…

– Я сам ничего не знаю! – заорал в панике демон. – Я починил зеркало, включил его, не трогая настроек, и уткнулся в мага! А потом рядом с ним появился п-п… пэ... Борн! Стой! Стой, Тиллит! Я ничего ему не сделал! Даже обещал э-э… как бы… помочь вернуться, если он поможет мне отыскать и вернуть Деву Алекто!

Тиллит, казалось, совсем уже не владела собою: глаза её затуманились, кожа парила яростью – кровавый туман поднимался над ней, когти и зубы удлинялись сами собой.

Она была похожа сейчас на освежёванного саблезубого кролика. И это было бы смешно, если бы не было так страшно.

«Неужели она и проклятый Борн были любовниками?» – только и успел подумать Пакрополюс перед прыжком за спинку тяжёлого железного кресла.

Но что железо перед когтями демоницы? Тиллит в доли секунды разнесла спинку в клочья и…

И тут вернулся Анчутус, брякнувшись едва не на зеркало.

Увидев алую от ярости Тиллит и забившегося под кресло Пакрополюса, он завизжал так, что сталактиты посыпались с потолка. Один из них звонко щёлкнул Тиллит по макушке, и она очнулась. Краска сошла с её смоляной кожи, глаза очистились. Демоница сунула в рот палец с обломанным когтем и злобно уставилась на Анчутуса.

Фабиус сидел, прижавшись к трубе. Он чуял, что только здесь сокрыт от всевидящего ока, витающего над городом.

Маг не знал, что тринадцать веков назад в Серединных землях стояли по городам и весям совсем иные церкви. А потом бездна разверзлась, и в мир людей хлынули адские твари.

Целый век лилась кровь, пока, наконец, не был заключён договор между Сатаной и людьми, и в городах не проросли Его церкви.

Старые храмы, не сумевшие уберечь людей, разобрали на кирпичи. Кирпичи-то ведь всегда в дело годятся. И труба в бедном доме была сложена из кирпичей, что держали когда-то церковь иных богов. Не пожелавших сразиться с Сатаной. Не узревших слуг его. И ставших за это преградой для зрения адских тварей.

Всё в этом мире имеет свою награду и наказание. Боги предали людей. Но кирпичи их церквей готовы были теперь противостать жителям бездны.

Наконец, ощутив, что магический глаз удалился, Фабиус высунул клюв из-за трубы. Демон покинул его. Но и зрения птицы хватило, чтобы понять: на церковной площади произошло страшное.

Озверевшие горожане смели беженцев из Добэна, изломав их нехитрый скарб. На бурых кирпичах лежали и тела тех, кто не успел убежать, тоже изломанных и окровавленных.

Церковный забор – чёрная решётка из дерева, похожего на железо – был проломлен в двух местах. Кусты шиповника во дворе были потоптаны, чадил огромный костёр из годовых книг и пергаментов, и ветер листал недогоревшие страницы.

Церковная высокая дверь болталась на одной петле, хотя тоже никогда не запиралась. У порога лежало неестественно изогнутое тело священника. Топор он так и не выпустил из рук.

Толпа уже покинула церковь, ограбив её и осквернив. Она направлялась теперь на Ярмарочную площадь, откуда доносились выкрики и рёв многих глоток. А по церковным залам шарили мародёры. Они выносили ковры и гобелены, без трепета переступая через труп священника.

«Бунтовщики наверное уже штурмуют ратушу, – подумал магистр. – «В доме префекта сидит демон, вряд ли они полезут туда. Или рискнут?».

Маг покосился на израненное крыло, съехал с крыши на зады дома, смятым комком упав в пожухлую мураву в палисаднике. Там, в тени, он с трудом оборотился в человека, разорвал плащ, осмотрел, как сумел, руку, приспособил через шею перевязь для неё. Рука сильно опухла. Похоже, она была сломана.

Нужно было идти к ратуше, спасать городских чиновников и магов. Долго им там не продержаться, хотя ставни и ворота крепки.

Помощи магистр не ждал. Борн говорил, что опасается церкви и к площади не пойдёт, а больше ему и не на кого было рассчитывать. Разве что Фенрир ускакал от толпы? Вышло так, что маг опять бросил коня. Но что было бы, заведи он его в церковь?

Фабиус тихо вышел из-за дома и открыл калитку, провожаемый удивлённым взглядом женщины, что сидела на крыльце рядом со спящим ребёнком.

Затворяя калитку, маг посмотрел ей в глаза: серые… Как у той, что любил и потерял.

Взгляд Фабиуса затуманился.

– Магистр, – тихо окликнули его прямо у хлипкого деревянного забора из покривившихся палок.

Он, вздрогнув, обернулся, и узрел бурую от крови морду Фенрира, улыбающееся лицо Саймона, сына ведьмы Заряны… и светлые, почти прозрачные глаза того самого мальчугана, что принял у него чубарого коня на церковной площади. Парнишка держал Фенрира за гриву.

Встретившись с магистром взглядом, мальчик испуганно захлопал ресницами и уставился в землю, а пальцы его побелели, словно от усилия. Но конь стоял спокойно, и магистр с недоумением отметил эти неестественно белые дрожащие пальцы.

– Седла я не успел сыскать, – сказал Саймон. – Жеребца мы увидали у церкви. Рассёдланного и без узды. Но к Хелу конь подошёл сам.

Уши мальчика запылали.

Фабиус нахмурился. Утром он не особенно разглядел подростка. Что же в нём было не так?

– Нужно торопиться, магистр. Пока толпа на Ярмарочной, мы попробуем провести вас дворами и укрыть в надёжном месте, – сказал Саймон.

– Мне нужно к ратуше, – морщась от боли, магистр, с помощью мальчика, взгромоздился на Фенрира.

– Там бунтовщики!

– И там же люди, что могут представлять последнюю власть в городе. Потеряем их – наступит хаос! Бунт рано или поздно будет подавлен, а зима придёт – не спрашивая.

– Но что вы сделаете один, магистр?

– Что-нибудь придумаю.

Фабиус начал творить заклятие для изменения облика – ему нужно было замаскировать и себя, и коня. Он медленно, нараспев прочёл:

– Libenter homines

id quod volunt credunt!

(Охотно люди верят тому,

чего желают!)

Пот выступил у него на висках от усилия. Уже ощущая дрожь в теле, предшествующую преображению, он обернулся к Саймону:

– Забери мальчишку! Мне будет спокойнее знать, что вы – в безопасности!

– Я пойду с вами, магистр. Я тоже кое-чему научен.

– Заряна не простит мне, случись с тобой чего, – нахмурился магистр. Он был уже мутен лицом и размыт, словно тушь на листе. – Марш домой! Я отдал бы и коня, но рука лишает меня подвижности. Прочь! Быстро!

Маг тронул каблуками Фенрира и, покачиваясь, поскакал к улице Обувщиков, огибающей Ярмарочную площадь. Было бы глупостью переть напролом, даже скрываясь под чужой маской.

Он мысленно обратился к демону, но не ощутил его. Неужели бунтовщики всё же штурмуют дом префекта?

Но размышлять было не время: навстречу выкатился десяток, вооружённых кольями, людей. Людей ли?

Маг пустил Фенрира галопом, вцепившись здоровой рукой в гриву. Жеребец смял вставшего на пути, рванул зубами второго и вынес хозяина, едва удержавшегося на его спине, на ещё более узкую и грязную улочку, выскочил снова на Обувную, потом на Мясную, всю пропахшую кровью и убоиной, и вынырнул у самой ратуши.

Перед высоким каменным зданием – в целых три этажа – бандиты заводили толпу, разжигая в ней страсть к убийству и грабежам.

Страсть эта дремлет в людях всегда. Трудно не поддаться ей, особенно если ты сыт. Не от голода бывает большинство бунтов. А лишь от того, что сытое брюхо не желает урезания рациона или требует разнообразия. Истинно голодающие не бунтуют – они умирают.

Возле самого входа в ратушу толпились стражники. Их было два десятка – копейщиков и лучников. Совсем немного, но толпа пока сомневалась, скольких принести в жертву.

Окна первого этажа ратуши были закрыты изнутри тяжёлыми ставнями. Фабиус мельком глянул по окнам второго, определяя, есть ли там люди.

С болью отметил, что у окон стоят и торговые, и плащи магов тоже синеют. А в первых рядах осаждающих толкалась уж точно не городская чернь. И уже несли от соседнего дома бревно, чтобы соорудить таран, а двое ловкачей дразнили невеликую стражу.

И тут Фенрир задрожал весь, и дрожь его передалась магистру. Маг ощутил в воздухе что-то странное и незнакомое. Он оглянулся, но на площади, вроде бы ничего не изменилось. Разве что потемнело вдруг, но, может, это у него потемнело в глазах от усталости?

Неожиданно сильный порыв ветра поднял клуб пыли и погнал его по Мясной улице. Тьма стала явной, плотной, холодной, и Фабиус поднял голову: посмотреть, что там, наверху, может происходить в полдень? Да так и застыл, завороженный чернеющим небом.

Тяжёлые злые тучи стягивались к тускнеющему солнцу. Шли они лавиной, сразу со всех сторон, словно их выливали в небо из четырёх сосудов.

Вот уже завыли по дворам испуганные собаки, захрапел и прижал уши Фенрир. Мрак нарастал. Солнце ещё сопротивлялось ему, но теперь уже и люди на площади стали бросать свои дела и свары и задирать головы вверх.

Часть IV. Rubedo

Рубедо – четвёртая и последняя стадия Великого Делания. Осуществление брака Меркурия и Серы.

Она связана с планетой Юпитер и Солнцем, с четвёртой лунной фазой. Продуктом её является философский камень, он же магистерий, ребис, эликсир философов, жизненный эликсир, красная тинктура, великий эликсир, пятый элемент. В описаниях средневековых алхимиков это суть реактив, необходимый для успешного превращения металлов в золото, а также для создания эликсира жизни.

Глава 22. Смерть или смирение?

«Мы все едем на казнь в одной и той же телеге: как я могу кого-либо ненавидеть или кому-то желать зла?»

Сэр Томас Мор, перед тем, как его обезглавили

Мир Серединный под властью Отца людей Сатаны.

Год 1203 от заключения Договора,

Месяц Урожая, день 13-й

Мир умирал, пожираемый чернотой.

Фабиус спешился, намотал на здоровую руку поводья и замер, глядя в чёрное небо, где солнце становилось тоненьким лунным серпиком, готовое исчезнуть совсем.

«А если это смерть? – думал он. – А что я успел сделать за своё малое время?»

Магистр вдохнул полной грудью и ощутил, как болезненно сладок пыльный вонючий площадной воздух.

Солнце скрылось. Это не было затмение, он не раз наблюдал их. Полных затмений ещё не происходило на его памяти, а прожил маг много. Он видел, как солнце лишь тускнело немного, и в ясном безоблачном небе этого почти не было заметно без закопчённого стекла. Разве что, тучи давали простолюдинам возможность заприметить как один бок светила становился вдруг ущербным. «Наверное, Сатана отгрыз от него кусок», – судачили тогда во дворе прачки.

Как-то раз «непорядок» с солнцем заметил и старший конюх. Он долго топтался у крыльца меленького домика, неподалёку от башни, где Фабиус привык завтракать и обедать.

Служанки боялись носить еду в магическую башню. По вечерам маг, порой, прихватывал с собой жареное мясо, большую луковицу, яблоки и хлеб, но днём предпочитал есть горячее.

В тот раз толстуха Малица расстаралась с блинами, и конюх извёлся, ожидая хозяина, а солнце к тому времени перестало являть миру свой щербатый бок.

Фабиус вышел, долго непонимающе смотрел в небо, он тогда не вычислил ещё сути затмений, но наблюдал их много. Он стоял и думал, как же разъяснить конюху без сказок, что солнце и луны – подвижны, и что есть у них свои секреты небесных танцев.

– Тучи это, – сказал он, наконец. – Очень далёкие тучи закрывают солнечный бок. Если бы Сатана хотел сожрать солнце, так съел бы и не подавился!

И вот его слова вернулись теперь и жгли сердце.

Магистр понимал, что мелкие быстрые луны – Ареда и Сциена – просто не могли своими тенями полностью и надолго закрыть солнце. И вот оно гибло. Так что же творилось с ним?

А он? Что? Что он успел дать этому миру в память о себе? Построил магическую башню? И она будет торчать теперь одиноко на острове Гартин? Вряд ли подчинится её магия кому-то, кроме… сына.

А мальчика больше нет. Нет, и не будет! Пора уже смириться с этим, стянуть края раны суровой ниткой!

Магистр закричал, но это был безмолвный крик. Дикий и страшный, исказивший черты его лица.

И ему ответил беззвучный многоголосый вой. Это выли люди на площади. Каждый о своём. Молча и вместе.

Ярмарочную площадь накрыло мраком. Если даже Фабиус был угнетён и испуган, то чернь оказалась просто раздавлена новой страшной бедой, обрушившейся на город.

Горожане жались друг к другу и потихоньку скулили от ужаса. Им казалось, что это Сатана мстит за разгромленную церковь, пожирая солнце. И теперь они останутся без света и без тепла. И город погибнет. И надо бежать – а вдруг это бедствие охватило лишь мятежный Ангистерн? Вдруг в других городах – светло?

Но мрак был таким плотным, что они не видели, куда бежать. Вспыхивали искры – кто-то дрожащими руками пытался поджечь самодельный факел из тряпок. Получалось плохо, и в этом люди тоже видели знаки беды.

И тут, словно из глубины земли, раздался огромный глас:

– ЧТО ЖЕ ВЫ НАТВОРИЛИ, ДЕТИ МОИ?

И Фабиус с облегчением узнал голос Борна.

Колени мага ослабли, он едва не опустился на грязную мостовую. Однако здоровая левая рука… (теперь – здоровая, какая ирония!) так крепко вцепилась в повод, что Фенрир заржал от боли, рванулся, и магистр… пробудился.

По-иному это чувство назвать было трудно. Наблюдая, как оседают на землю люди на площади – и бунтовщики, и солдаты – он понял, что ватные колени – демонический морок.

Борн был силён. Он поверг толпу ниц, смёл горожан с деревянного помоста и явился там сам – прекрасный и сияющий.

Одежда его тоже вполне соответствовала моменту – белоснежная рубашка, вся в кружевах, длинный алый плащ. Всё это, несомненно, было похищено из гардероба префекта, но к пылающим глазам инкуба шло необычайно. Воздух слегка кипел вокруг его горячего адского тела, и оно светилось в темноте.

«Рубашка может и задымиться», – подумал магистр.

«Мы намочили и её, и плащ, и штаны от камзола», – легко откликнулся Борн и продолжал уже раскатисто, на всю площадь:

– СМОТРИТЕ ЖЕ НА МЕНЯ! Я – ЕСТЬ!

Крещёные опомнились первыми. Они поднялись с колен, протолкались к помосту. Отступников было больше двух дюжин. Магистр разглядывал их, пытаясь запомнить каждого.

– Мы разрушили церковь Сатаны! – заорал бельмастый. – Ты защитишь нас от его гнева?

– Дай нам коснуться тебя!

Они тянули руки, но помост был высок.

«Ошпарятся, идиоты», – подумал Фабиус.

И ощутил вдруг, как тьма внутри него, та, что живёт в каждом из людей, пошла болезненными трещинами.

Он тоже хотел верить. Верить в то, что где-то есть любящий и милостивый бог. Тот, что простит ему всё содеянное по умыслу или по ошибке. Бог, который тоже поверит в него, в мага и человека, в коем намешано проклятое и святое, чья кровь чадит, но и источает свет.

– ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА, КАК Я ЛЮБЛЮ ВАС, – вещал Борн. – Я НЕ ДАМ ВАШИМ ДУШАМ СГИНУТЬ В АДУ!

«Конечно, не даст, сам сожрёт», – думал Фабиус и всё равно ощущал благость.

Время остановилось. Его мысли и чувства стали вечными, медленными, тягучими и одновременно хрупкими, как стекло. Сразу – и миг, и навсегда.

И небо не выдержало.

Оно лопнуло, и перед стоящим на помосте Борном прямо в воздухе прорезалось зеркало.

Это было то самое дьявольское стекло, с которым магистр и Борн говорили в доме префекта. Только лиц в нём теперь отражалось больше – рядом с седым демоном Пакрополюсом стояли чернокожая женщина с мучительно алым маленьким ртом и худенький, вертлявый бес, его можно было распознать по чертячьему рыльцу, но голому, безволосому и от того несколько беспомощному.

– Остановись, Ангелус! Ты делаешь ошибку! – заорал старый демон.

Вся площадь выдохнула в ужасе. Стоявшие близко к помосту – попятились, наступая на дальних. Людям было страшно. Немногие из них раньше воочию видели жителей Преисподней.

– КТО ТЫ, ЧТОБЫ ПРЕПЯТСТВОВАТЬ МНЕ? – громогласно рассмеялся Борн.

Ангелус было, видимо, именем его или прозвищем.

– Ты спятил! – взвизгнул бес. – Они уничтожили церковь! Сатана накажет тебя!

– СПРОСИ ЕГО, КАК МОЖНО НАКАЗАТЬ ИЗГОЯ?

Эхо отразилось от неба и снизошло на площадь.

У магистра заныло в ушах, заломило глаза. Тело Борна светилось всё сильнее. (Одежда его, наверное, высохла и готова была вспыхнуть).

– ПРОЧЬ! – взревел инкуб, ощутив, видимо, что ещё немного и превратится в пылающий факел.

Он замахнулся на зеркало, оно покривилось, кривляя и лица, пошло трещинами, и через них стал пробиваться свет.

Фабиус догадался посмотреть вверх и не поверил глазам: исчезнувшее солнце показало тоненький серп.

"А, может, всё-таки затмение? Какие-то особенные условия, появляющиеся на небе лишь раз в 166 лет? Или в 200?"

Край солнца становился всё ярче. Люди на площади тоже уже таращились на него, тыкая пальцами. Только магистр заметил, как растаял Борн, и лишь подпалина осталась на деревянном помосте.

Страшная ночь уходила.

Голова закружилась, и Фабиус осел на мостовую. Чьи-то руки подхватили его, тонкие, необычайно сильные. Магистру было больно, но он не мог воспротивиться: мир плыл перед глазами.

– Придержи коня, – шёпот скрывал знакомый голос, но чей?

– Осторожнее переваливай! Рука… – голос Саймона.

Кто с ним рядом? Мальчик? Способный поднять и взгромоздить взрослого мужчину на коня, пусть и мешком?

– Я поведу, меня не тронут, а ты – уходи скорее!

Фенрир переступил, тело Фабиуса скользнуло по его спине, раненая рука вызвала в глазах вспышку света и сознание померкло.

Очнулся магистр Фабиус в крохотной комнатушке, по виду – дешевой, гостиничной. Однако в ней было окно, в окне – вечер, а у окна – крепкий дубовый стол, уставленный аптекарскими приборами.

Там же маячила спина Саймона, сосредоточенно растиравшего розмарин в маленькой фарфоровой ступке. Его свежий, чуть горьковатый запах и разбудил магистра.

Фабиус шевельнулся, ощутил тяжесть в правой руке, но не боль. Ощупал её левой, необычайно твердую и объёмную.

– Я наложил лубок, – не поворачиваясь, подсказал Саймон. – Однако перелома я не нашёл, только сильный ушиб, возможно, трещину. В ваши годы у вас довольно крепкие кости.

Фабиус улыбнулся. Он видел, что лекарь наблюдает за его отражением в начищенном медном чайнике, стоящем на круглой деревянной подставке.

Саймон фыркнул и тут же налил магистру травяного отвара из этого самого чайника. Отвар был в меру горячим, терпким и сладковатым. Магистр опознал мяту, валериану, мед и почки сосны.

Он приподнялся, сел в подушках, осмотрелся, ничего, впрочем, необычного не заметив: холостяцкое жилище – кровать, стол, стул, сундук. Видимо, Саймон квартировал здесь один.

– А где тот мальчик? – спросил маг, пытаясь вспомнить в подробностях утренние события, что отошли куда-то в пелену снов.

– Хел?

– Я хотел бы послать его в дом префекта, чтобы предупредить…

Саймон повернулся, нахмурил брови. Его чёрные глаза стали слишком строгими для юного лица.

– Кого предупредить? – спросил он.

Маг ощутил, что Саймон уже знает, КОГО.

– Это демон из Преисподней, – согласился он.

– Это – высший демон, – сказал Саймон. – Один из самых опасных.

– Что ты знаешь о демонах?.. – невесело усмехнулся Фабиус, не надеясь на ответ.

Но Саймон вдруг взял табурет и подсел к его постели.

– Не найдя магов в Гейриковых ямах, я продолжил искать, – сказал он.

Маг подался вперед.

– Нет-нет, вам нужно ещё полежать!.. – воскликнул Саймон.

И тут Фабиус вспомнил вдруг все события последних двух дней и ночей, и пот прошиб его.

– Что случилось на Ярморочной площади после того, как я упал? – спросил он, безуспешно пытаясь вызвать колдовское зрение.

– Всё хорошо, насколько оно вообще может быть таковым. Горожане разбежались – поражённые или напуганные. Разбойники и крещёные всё ещё осаждают ратушу, но штурмовать не решаются. Я думаю – ждут темноты. Ваш демон исчез, похоже, он в доме префекта.

Фабиус допил отвар и ощутил голод. Тело торопливо заживляло раны. Это тоже было хорошо. До ночи он успеет поесть и выслушать Саймона. И решить, что делать дальше. Штурма ратуши нельзя было допустить. Город ждала зима. И голодные беженцы, которых с каждым днём будет прибывать из Дабэна всё больше.