Текст книги "Месть старухи (СИ)"
Автор книги: Константин Волошин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)
– Всё, Хуан! – наклонился Зенон опять к Хуану. – Ты свободен. Можно идти. Поблагодари Великого мудреца и остальных. Так нужно. Они много работали с тобой.
Хуан чуть не возмутился столь странному объяснению Зенона. Склонил голову в сторону Великого мудреца и других, проговорил ритуальное прощание и с удовольствием вышел в коридор.
– Ты мне объяснишь, что произошло? – спросил он тут же Зенона.
– Обязательно. Но немного позже. Надо выйти на свет божий.
Они устроились на берегу ручья, торопливо сбегающего вниз. Зенон долго молчал, словно обдумывая предстоящую беседу.
– Чего молчишь? – спросил Хуан. Он никак не мог успокоиться, и горел желанием побыстрее услышать хоть что-то, проливающее свет на происшествие с ним.
– Должен заметить, Хуан, что ты не готов постичь мудрость нашей общины.
– И что с того? Это чем-то грозит мне?
– Ничего не бойся. Тебе ничто не угрожает. Тебя проверяли на способности к этому подвигу. Теперь с тобой не будут работать, готовя в мудрецы.
– Гм! В мудрецы? Чудно ты говоришь. Зенон! А если я не хочу?
– Это и выяснили. Тебя никто не заставит, не принудит. Но ты хорошо усваиваешь лекарскую науку. И тут тебя будут учить. С твоего согласия, естественно.
– Как вы это узнали? Во сне? И я мог говорить во сне?
– Да! – коротко ответил Зенон. – Ты заснул, но всё слышал, что я тебе говорил и выполнял все мои распоряжения и говорил только правду.
– Значит, теперь все мои тайны вам известны? – в голосе Хуана зазвучали страх и недовольство, смешанные с возмущением.
– Только те, о которых я задавал вопросы. Больше ничего.
– И вы знаете, что я вовсе не испанец? Что я издалека? Из страны, о которой никто здесь не знает?
– Да. Только о твоей стране и у нас немного известно. И мы пополнили о ней сведения из твоих рассказов. Это не должно тебя возмущать. Знаем, что ты был пиратом, не по своей воле. Теперь рвёшься на остров Пуэрто-Рико. У тебя там девочка по имени Эсмеральда. Ты дал обещание старой женщине по имени Корнелия заботиться об её внучке и хотел бы исполнить это своё обещание. Что ты завладел большими ценностями одной семьи, глава которой есть отец этой девочки.
– Боже! И что ж теперь? – Хуан побледнел, испугался, хотел встать и накричать на Зенона.
– Сядь, Хуан! Нам это требовалось узнать для верного определения твоей сущности. Мы убедились, что она у тебя вполне положительная. Святым ты в своей жизни стать не сможешь. Но кто это может? Единицы! Но в тебе имеется доброжелательная сила, долг ты готов исполнить. И вполне честен. В нашей жестокой и смутной жизни этого вполне достаточно, чтобы считать тебя годным для добрых дел. Думаешь, я святой? Ничуть ни бывало! Грехов у каждого из нас больше чем много. Потому успокойся. Главное – ты можешь творить добро, Хуан! Это уже достаточно!
Хуан задумался надолго. Услышанное сильно его задевало. Заставляло во многом засомневаться, что касалось его жизни. Он был не готов осознать подобное, и теперь силился переварить то, что ему поведал Зенон.
– Что же теперь мне делать? – тихо спросил Хуан, в голосе слышалось недоумение.
– Изучать лекарскую науку, Хуан. Это уж никак тебе не повредит.
– Вы же знаете, что я стремлюсь домой! Что, опять ждать чего-то?
– Ты не будешь мучить себя этим. У тебя есть Найна. Не скажешь ведь, что она тебе безразлична?
Хуан только сейчас вспомнил про Найну. И понял, что Зенон верно молвил. Оставить Найну было бы очень трудно. Он сознавал это и стал иначе думать о возвращении на острова. Растерянность его усилилась.
– Теперь ты сам знаешь, что всё не так просто. А нам хотелось бы использовать тебя для добра людям. У них слишком мало возможностей получить его.
– Ты задал слишком много вопросов для меня, Зенон. Мне необходимо обдумать услышанное и принять правильное решение. А сколько времени займёт изучение лекарской науки?
– Меньше года никак нельзя, – с уверенностью ответил Зенон. – Это трудная наука. Человек слишком сложен и требует много знаний.
Наконец, Зенон отпустил Хуана. Тот, оглушённый всем этим, ушёл к себе. В голове бродили тяжёлые мысли. Чувствовал он себя плохо. Усталость и неопределённость жизни делали его уязвимым, и он спешил окунуться в домашнюю обстановку, где Найна могла бы своей заботой и лаской сгладить трудный день.
Найна всё поняла, услышав лишь несколько слов от Хуана.
– Пей этот чай, и ты успокойся, Ху! – Это она так называла Хуана.
Хуан подчинился, и не прошло и часа, как он почувствовал лёгкость во всём теле, а потом явилось желание поиграть с женой в любовь. Она никогда не отказывалась и делала это так незаметно и приятно, что и сейчас Хуан с большой благодарностью взирал на лежащую Найну. Она смотрела на него своими влажными удлинёнными глазами, словно хотела сказать, как любит его, и как довольна жизнью.
– Ты долго будешь со мной? – спросил Хуан, пытливо смотря ей в глаза.
– Всегда, – кротко ответила Найна. – Ты хороший.
– А прежний муж? Он был плохим?
– Он местный. Он мало уважал меня. Ты иной, Ху. Мне хорошо с тобой.
Она мягко и нежно ласкала его тощее тело. Он засыпал, убаюканный ею, блаженно улыбался, и эта улыбка осталась и во сне.
Хуан приступил к учению через неделю. С ним занимались три мудреца. И Мо был один из них. Было трудно из-за плохого знания языка. Но и тут Хуан проявил себя настойчивым и упорным учеником. И странное дело. Приступив к занятиям без особого интереса и рвения, он вскоре почувствовал интерес, который рос по мере узнавания всё новых и новых вещей об организме человека.
Он познакомился с великими врачами древности. Особенно он удивлялся знаниям ибн Сины. Его рецепты и знания диагностики поражали его. По одному пульсу, оказывается, можно узнавать о десятках болезней. И многое другое, что заставляло спешить Хуана.
Найна осторожно шептала на ухо, что он охладел к ней. Хуан бросался восполнять этот пробел. И всё же он чувствовал, что его охлаждение не связано с учением. Разве что немного.
Хуана больше всего поразило наличие знаний о знаменитых врачах Франции. О трудах Парацельса и Нострадамуса мудрецы были осведомлены. И Хуану поведали, что эти знания община добыла трудным путём, посылая своих путешественников в разные страны добывать всё ценное, что накоплено в Европе.
– Я говорил, что эта община одна из самых интересных, – говорил Зенон. – Многие лекари Востока не признают их, и относятся к ним скептически. Но не наши. Эти мудрецы готовы собрать все знания, какие возникают в мире.
– Одно то, что тут признают все религии равными друг другу, меня поражает. На такое не могут пойти обычные люди. Тут нужно большое знание, и не только религии, но и всего мироздания.
– Они и изучают всё, что накоплено с древнейших времён, – с гордостью ответил Зенон. – Этим мы отличаемся от многих других. Эти другие слишком заняты религиозными или национальными вопросами. Всё выясняют, чья религия или народ самые избранные Богом! Глупцы!
Хуан впервые видел Зенона таким возбуждённым, И это испанец, чей народ так фанатично исповедует учение Христа! Чудно!
Время шло. Хуан весь был поглощён учением, и не замечал, как Найна к нему охладевает. Она не ругалась, не ссорилась с ним, продолжала быть ласковой и внимательной. Но прежнего восторга Хуан больше не замечал в ней. Но и сам он больше не млел от одной мысли о близости с этой женщиной.
«Чёрт побери! – думал он не раз. – Как странна жизнь! Совсем недавно мы так любили друг друга! Что же происходит с нами?»
И Хуан всё больше окунался в учёбу. Он уже неплохо понимал язык. Говорил плохо и с трудом, но понимал многое.
Прошло уже больше полугода, как он трудился у мудрецов. Удивлялся их настойчивости и удивительному трудолюбию и настойчивости. Зенон как-то во время их беседы с удивлением заметил:
– Ты удивляешь всех мудрецов, Хуан. Они никак не ожидали такой прыти от тебя. Этак ты быстрей срока сможешь закончить учёбу.
– Неужели? Вот не ожидал! Я уже начал тяготиться их обществом, Зенон. Опять стал тосковать по своему дому на островах.
– С Найной у тебя не всё в порядке, я слышал. С чего бы это?
– Кто его знает, Зенон! Вначале слишком рьяно взялся за учёбу, и мало сил оставалось на Найну. Потом и вовсе плохо стало. И она помаленьку охладела. И я могу её понять.
– Мы, западные люди, слишком разнимся от здешних. И друг друга трудно понимаем. По-видимому, это неизбежно. Кому-то нужно уступать. Мы этого делать, как правило, не хотим.
Хуан согласился с Зеноном. В его голове всё крепче сверлило желание бросить всё и уехать к морю. И всё же наука здесь побеждала. Хотелось закончить начальную степень учения. Осталось совсем мало, и он может считать себя лекарем. Особенно хотелось освоить искусственный сон, при котором можно узнавать мысли и прежнюю жизнь спящего. Это так увлекало его, что он уже не раз просил посвятить его в премудрости этого явления.
И наконец, он получил такую возможность. Один из мудрецов поведал механизм этого явления. Он оказался не таким уж мудрёным. И Хуан за две недели вполне освоил его. Оставалось попрактиковаться с людьми. И ему разрешали использовать этот метод для практики.
Хуан упросил Найну стать для него полезной. Вот она пристально смотрит на блестящий шарик, слушает его монотонную речь, где он уговаривает погрузиться в приятный расслаблявший сон.
Она заснула, а Хуан стал задавать вопросы. Ответы были самые простые, и Хуан спросил жену:
– Почему ты разлюбила меня, Найна? Говори правду.
– Ты разлюбил. Я любила пока ты любил. Я жалею.
– Ты уже нашла мне замену?
– Нет! Я не искала. Я ещё не забыла тебя.
– Ты хочешь расстаться?
– Нет. Но ты этого хочешь. Ты стремишься далеко от меня, у тебя там живёт женщина, к которой ты стремишься. Мне обидно и горько.
Хуан долго раздумывал. Он не ожидал таких ответов и теперь не знал, как поступить. И единственное, что он сделал, приказал Найне:
– Ты проснёшься при слове «встать». Но прежде ты скажешь мне, как ты собираешься жить?
– Я ещё не думала над этим. Меня хочет много мужчин. Но я ещё не забыла тебя. Я буду думать, искать, но позже, когда ты уедешь.
Она открыла глаза, огляделась, словно впервые оказалась в этой комнате.
– Что это было, Ху? Я ничего не помню. Но что-то было. Я это знаю.
– Ничего не было, Найна. Просто ты мне помогала проверить мои возможности. Я продолжаю учиться на лекаря. Ты молодец!
Она улыбнулась, словно между ними не пробегала чёрная кошка. Хуану подумалось, что его жена на самом деле отличная женщина. Стало грустно, захотелось вернуться на полгода назад.
Грусть потом долго напоминала о себе. Всё же время брало своё. Оно теперь текло крайне медленно. Хуан считал каждый день, прожитый в горе и её окрестностях. А учение продолжалось. Хотя самому больше хотелось заниматься только сном и разговорами с заснувшими.
Он уже достаточно наловчился, и впадавшие в этот странный сон раскрывали свои секреты. Хуан даже опасался, что ему запретят заниматься этим делом. Поэтому никому не рассказывал, что продолжает делать с людьми.
Приближался период дождей. Община готовилась к нему тщательно. Во многих помещениях жить было уже опасно. Грунтовые воды могли внезапно залить тот или иной проход, отрезать людей от внешнего мира, и гибель их становилась неизбежной.
Жизнь стала малоинтересной, если не считать того, что Хуан продолжал учиться и тайком практиковать со сном.
– Я давно хотел узнать, что произошло с моими товарищами и Гномом, иначе Сабха? – спрашивал Хуан у Зенона в один из мокрых дней. – Удалось им добраться до моря?
– Только трём или двум даже. Точно и я не знаю. А Сабха? Он погиб, переходя речку. Ему никто не протянул руку, и его смыло потоком. Он же маленький и лёгкий.
– Очень жаль! – искренне воскликнул Хуан. – Мне будет всегда недоставать его. Значит, есть возможность, что те двое успели улизнуть?
– Этого никто не знает. Мы ими не занимались. Но драгоценности из храма удалось вернуть. Португальцы вбухали в покорение нашего княжества много средств, но так ничего и не достигли. Их сильно ослабила война с Кунджали. И мощь португальцев постоянно слабеет.
– Я ещё раньше знал, что тут новые грозные хищники появились, – заметил Хуан и испытующе посмотрел на Зенона.
– Мы тут тоже знаем об этом. Пока что опасность представляют только голландцы. А там кто их знает? Во всяком случае, ни Испания, ни Португалия больше не в состоянии удерживать эти завоёванные ими земли. Нас всех губят несметные богатства, добытые невероятным грабежами. А голландцы и англичане в это время развивали собственное производство товаров. Теперь им требуются рынки для их продажи. И Индия великолепно для этого подходит.
– Значит, туго придётся португальцам здесь?
– Уверен в этом, Хуан! Их просто сожрут более сильные и ловкие соперники по ограблению новых земель.
Хуан подумал, что эти слова Зенона очень похожи на замечания Кловиса. И ещё подумал, что эти люди не так глупы. Всё почти понимают, но ничего сделать не могут. Потому один бросился добывать себе состояние, а другой укрылся в этой горе, достоинство которой состоит лишь в том, что там, внутри, отлично спать и жить – не жарко и воздух чистый.
Дожди подходили к концу. Хуан узнал, что большая группа общинников-монахов собирается посетить столицу княжества. Хуан упросил Зенона взять его в эту группу.
– Хочу проверить возможность уехать к морю, – честно признался он.
– А учение? Оно, как я знаю, ещё не закончилось.
– Хочу домой! Больше сил нет ждать. И дожди подходят к концу! Не могу больше! Пойми ты!
– Согласен, – после некоторого раздумья, ответил Зенон. – Послезавтра будь готов. Можешь захватить для себя вещи в дорогу. Денег, к сожалению, дать не можем. У нас просто нет. А пожертвования слишком ничтожны и их берегут на неотложные нужды общины.
– Не пропаду! И на том спасибо! Век буду помнить тебя!
И вот под мелким моросящим дождём длинная вереница общинников потянулась к городу, неся на себе продукты производства своих рук на рынок. Общине тоже нужны средства.
Город тонул в лёгкой дымке испарений. Дождик перестал, но тяжёлые тучи неторопливо плыли на восток, подгоняемые мокрым муссоном. Шёл месяц сентябрь, его конец, и Хуан надеялся к концу дождей добраться до моря и попытаться устроиться на корабль в Европу. Скорей всего это могло быть португальское судно, и Хуана это могло вполне устроить.
Он шагал по скользкой дороге. Груз давил лямками на плечи и лоб. За то время, что он прожил в горе, он привык к тяжестям. Но брести четыре мили по слякоти с грузом в полторы арробы было делом не из лёгких. Тем более, что все общинники были тощими, маленькими и, значит, не очень сильными. Но зато выносливости им не занимать. Хуан постоянно удивлялся этому качеству китайцев, умевших терпеть такие трудности и не роптать.
Перед глазами вставал образ Найны. Её грустные глаза полнились слезами. Голос подрагивал, выдавая трагичность положения. Она сильно переживала расставание, но не сетовала, не ругалась. Терпеливо принимала удары судьбы.
Он вспомнил, как нежно они прощались. Тихо, молитвенно смотрели в глаза друг другу и молчали. Всё уже сказано ранее. Остались одни грустные переживания и горечь утраты. Утраты навсегда, словно от смерти.
Найна повесила на шею Хуану на тонком шнуре небольшую чёрную жемчужину. Ничего не сказала, а Хуан донял, что это она хотела этим напоминать о себе, где бы он ни был.
Хуан с трудом снял с пальца перстень и хотел одеть Найне.
– Нет, нет! Это плохой подарок! Он снят с чуждого человека и не принесёт мне успокоения. Оставь себе. Ху!
И теперь Хуан, вспоминая эту минуту, сожалел, что так и не оставил ей ничего, что могло бы напоминать о нём. И зло заполнило его грудь, затрудняя дыхание. Он матерился про себя, вспоминая родную словесную грязь.
В городе на него никто не обратил внимания. Он теперь одет был точно так, как любой общинник. В кармане лежал кусок толстой бумаги, где были написаны его имя и принадлежность к общине. Он уже немного говорил на местном языке, в сумке лежали настои, порошки, мази и разные зелья для лечения различных болезней. Хуан не опасался, что его примут за шпиона, хотя такая опасность не исключалась.
Он сдал свой тюк, подошёл к Зенону. Они долго молча смотрели друг на друга. Потом испанец проговорил:
– Я надеюсь, друг, что твоё пребывание в общине не пройдёт даром.
– Я тоже на это надеюсь, Зенон. Буду стараться не забывать того, чему меня здесь учили. Да и вряд ли я смог бы это забыть. И большое тебе и всем мудрецам спасибо за терпение со мною. Особенно тебе. Что бы я смог без тебя!
– Помни, что мы всегда будем рады принять тебя в нашу общину, Хуан.
– Прощай, Зенон! Обещаю всё помнить. Прощай и не поминай лихом! Это у меня на родине так прощаются.
Зенон улыбнулся, махнул рукой, и Хуан растворился в пёстрой толпе местных жителей, занятых своими базарными делами.
Хуан пришёл к постоялому двору. Там он прожил четыре дня и узнал, что к морю, в город Котту готовится отбыть караван с товарами.
Он за харчи нанялся в охрану. Для этого ему понадобилось показать умение владеть оружием. Теперь платить за постой было не обязательно. Он ночевал при животных и тюках груза. Охранники ещё не все были набраны и места хватало. К тому же можно не мозолить глаза любопытствующим. А их всегда полно в таких местах.
Хуан получил старый тяжёлый мушкет, саблю и тощую лошадь. Это устрило его больше, чем он мог ожидать. До Котты доехали без особых приключений. Только раз со стороны холмов показались четверо всадников подозрительного вида, что явно ждали одиноких путников. Напасть не осмелились, но охрана зорко сторожила караван. Хуан с индусом даже погнали коней ближе к холму, показывая воинственность и решимость. Разбойники или просто любопытные исчезли так же незаметно, как и появились.
В городе Хуан сдал оружие и поспешил в порт. Он был почти пуст. Ни одного европейского судна не было видно в гавани. И Хуан загрустил.
Глава 9
Томаса с виноватой улыбкой смотрела на Миру. Она опять была грязной, в рваной одежде и коросте, вшивая и жалкая.
– Чего пришла? – жёстко спросила Мира. Ей било неприятно снова видеть эту замухрышку. Обида до сих пор не давала ей успокоиться. Она горела злостью и не собиралась прощать.
– Прости меня. Мира! Я не могла удержаться. Такая уж я.
– Ты ещё осмеливаешься об этом просить? Ты, обворовавшая меня! Иди и живи своей скотской жизнью! Я не хочу тебя знать!
Мира закрыла калитку и шаткой походкой пошла к дому. Внутри медленно клокотало возмущение.
Не прошло и полутора часов, как Пахо пришёл к Мире. Лицо озабоченное и хмурое. Долго молчал, пока не проговорил растерянно;
– Она до сих пор там, – мотнул головой в сторону калитки.
– Кто она? – вскинули голову Мира. Потом, поняв, вздохнула. – А-а! Ну и пусть себе. Я тут ни при чём, Пахо. Пусть сидит, паршивка!
Поздно вечерjм Миру долго тянуло к калитке. Не выдержав, она подошла к ней, заглянула за забор. Там, прислонившись спиной к забору, сидела Томаса. В темноте чуть светлело её лицо и голые ноги, выглядывающие из-под лохмотьев драного подола юбки.
– Почему не уходишь? – строго спросила Мира, но в голосе звучали сомнение и жалость.
– Я хочу к тебе! – Томаса сказала это искренне и грустно.
– Пожить, откормиться, обворовать и опять уйти?
Томаса не ответила. Мира поняла, что та не решается опровергнуть её слова. Значит, сама не уверена, что сможет отказаться от бродяжничества и нищеты. Это удивило Миру. Она долго молчала. Голову ломило от нахлынувших мыслей, порывов, сомнений.
– Ладно. Заходи. Только в дом я тебя в таком виде не пущу. Пока не вымоешься, не постираешь свои тряпки и не выведешь вшей.
Томаса проворно вскочила и торопливо проскользнула в калитку, стараясь не задеть Миру. Не поблагодарила, ни слова не сказала, а быстро прошмыгнула к корыту. Мира смутно видела, как она сбрасывала с себя тряпки, и её белое тело неприятно кольнуло сердце девочки. Зависть тихонько заползла внутрь.
Мира резко повернулась и стремительно ушла в дом. На кухне она отрезала кусок хлеба, налила в кружку козьего молока, взяла два яйца и банан. Всё это вынесла на крыльцо, поставила на край и сказала в темноту:
– Поешь и иди спать к мулам!
Больше ничего не сказала и удалилась со смутным и противоречивым чувством.
На другой день молча подала реал, помолчала и молвила с обидой:
– Купи платье, и средство от вшей. И мыло, а то у нас его почти нет.
Томаса молча кивнула и поспешила к лавке.
– Охо-хо! – пророкотал голос Пахо. – Опять вы, сеньорита, взялись за своё!
Мира недовольно бросила взгляд на негра, промолчала и пошла поработать в огороде. На душе было неспокойно. Хотелось отвлечься.
Лишь по прошествии двух недель отношения между девочками поправились.
– Мира, у тебя скоро день рождения. Это правда?
– Ну и что с того? Через две недели. Сразу после праздника святого Матвея. А зачем тебе?
– Хотела бы сделать тебе подарок, Мира. Мне так хочется этого!
– Как ты можешь сделать мне подарок, если у тебя нет денег?
– Вот я и думаю над этим! И я придумаю, вот увидишь!
Мира недоуменно скривила губы, пожала плечами.
В день рождения в доме Миры были лишь две соседские девочки, которые соизволили прийти на скромное приглашение.
Томаса со смущённым видом протянула Мире ладонь. Раскрыла её и Мира с удивлением и страхом увидела красивую золотую цепочку с сердечком и каплей крови внизу. Капля, как полагала Мира, из рубина в три карата.
– Украла? – прошептала Мира, зло глянула в лицо бродяжки. – Зачем та это сделала? Разве не знала, что я не могу принять ворованного? Уйди! И забери это, пока никто не увидел!
Мире ушла к гостям, а Томаса с чувством недоумения и обиды зажала в пальцах свой презент. Постепенно она поняла, какой глупый поступок совершила. Но пришлось долго размышлять, прежде чем в голове прояснилось. Поняла, как плохо она поступила. Но теперь никак не могла решить, что же делать с этим дальше.
У Миры настроение било испорчено. И её тринадцать лет совсем не радовали. Она даже почти не вспоминала о Хуане. В голове сверлила одна мысль: как избавиться от Томасы, вернуть вещь хозяйке.
Сразу после завтрака Мира категорично заявила Томасе:
– Немедленно найди хозяйку и отдай вещь, тобой украденную! Или уходи из дома навсегда!
Томаса ничего не ответила. Она сидела за столом, опустив голову. Полчаса просидела не пошевелившись. Потом встала, молча вышла на улицу и ушла.
С тех пор прошло уже несколько месяцев, а Томаса не появлялась.
Пахо вздыхал удовлетворённо. Мира с некоторым смущением в груди. Радости девочка не испытывала. Но встретиться с Томасой желания не испытывала.
***
Габриэла с некоторым волнением встретила весть о приезде Андреса. Об этом ей доложила служанка, заговорщицки шепча на ухо.
– Который час? – спросила Габриэла, села на постель, потянулась своим гибким телом, словно весть о приезде мужа нисколько её не касалась.
– Одиннадцатый час, сеньора.
– Где сеньор? Андрес?
– В кабинете дона Висенте, сеньора.
– Ругаются? Или ты не слышала?
– Как можно, сеньора? Всё слышала! Он, дон Андрес, уже обо всём знает!
– Слава Богу! Хоть мне не придётся объясняться! Боже! Как мне неё это осточертело! Ты не знаешь, до чего сеньоры договорились?
– Дон Андрес намерен уехать куда-то. Дон Висенте почти согласен, сеньора. Мне так показалось.
– Что значит показалось? Говори яснее!
– Полагаю, сеньора, дон Висенте готов выделить сыну часть добра в виде тысячи дукатов.
Габриэла задумалась. Тысяча дукатов! Это большие деньги! Откуда тогда этот старикан возьмёт ещё деньги, чтобы выполнить своё обещание ей? Но эти мысли недолго возмущали молодую женщину. Надо было одеваться и предстать перед разгневанным супругом во всей красе и всеоружии.
– Ты не должен меня осуждать! – тут же перешла в наступление Габриэла, как только дон Андрес открыл рот. – Что я могла поделать против главы рода? К тому же кто покинул меня одну? Меня, молодую, здоровую, жаждущую жизни, и столько натерпевшуюся от разных подонков! И ты смеешь меня упрекать? Побойся Бога, дон Андрес!
Габриэла воздела глаза к потолку и истово перекрестилась.
Скандала не получилось. Габриэла вскоре демонстративно удалилась, соблазнительно вильнув ягодицами.
Лишь вечером дон Висенте появился в саду, где она прогуливалась, ожидая появления дона Висенте.
– Дорогая моя! Я так переживаю, ласточка быстрокрылая! Как ты перенесла объяснение с Андресом?
– Никак, мой ягуар дикой сельвы! Я просто не дала ему раскрыть рот. Он с тем и ушёл, милый! Ты, смотрю, очень плохо себя чувствуешь. Не огорчайся! Я готова утешить тебя, дорогой!
Дон Висенте с благодарностью и обожанием смотрел увлажнившимися глазами на Габриэлу. В ответ она поцеловала в щеку, ощутив на губах солоноватый вкус слёз.
Внутренне усмехнувшись, она взяла дона Висенте под локоть, осторожно, словно больного или старика, и повела к беседке.
Здесь он умильно принял её любовь, вознёс благодарственную молитву к Богу, поклявшись выполнить все обещания, данные прежде и добавив новые.
– Ты мой ангел хранитель, Габи! Я ничем не смогу отблагодарить тебя за тот восторг, что даёшь мне своей любовью!
– И ты в долгу не остаёшься, мой милый жеребчик!
Он был в восторге.
Габриэла всё ломала себе голову, как ей себя вести, когда он иссякнет окончательно, и она станет фактической владелицей всего состояния семьи де Руарте. У неё даже дух захватывал при одной мысли об этом.
«И всё это я могла бы предложить Хуану! – думала она, забыв, что рядом с нею млеет этот дон Висенте, ждущий очередной любовной подачки. – Вот когда я могла бы считать себя на вершине блаженства!»
А события развивались стремительно.
Дон Андрес, понимая, что развода ему не добиться, потребовал от отца полного наследства. Тысяча дукатов его вовсе не устраивала. Донья Анна горой стала на защиту сына.
– Ты задумал вконец разорить семью, уничтожить её! – голос доньи Анны срывался от возбуждения и негодования. – И для кого? Для потаскушки! Это уму непостижимо, дон Висенте! Что ты оставляешь сыну, беспутный бабник?
– Сын взрослый человек и обязан сам позаботиться о себе. Сколько времени ему держаться за подол твоего платья, дорогая?
– Не называй меня дорогой! Не оскорбляй меня хоть теперь! Куда ты опустил нашу семью? Наш благородный род? Позор падёт на наши головы, и проклятия! Ты будешь единственным виновником этого позора!
– Перестань, Анна! Я не желаю слушать твои причитания и упрёки! Это моя жизнь, и я хотел бы распорядиться ею без твоего участия! Уйди с глаз долой!
– Ты будешь проклят Господом, дон Висенте!
Донья Анна гордо повернулась и стремительно вышла вон.
Дон Висенте в изнеможении опустился в кресло, закрыл лицо руками и предался размышлениям. Тихо вошла Габриэла. Она мягко положила свою тёплую ладонь на его голову, успокаивая разгорячённые нервы.
– Одна ты понимаешь меня, Габи! Что бы я делал без тебя, любовь моя ненаглядная! Ты моё спасение и утешение!
– Успокойся, милый. Всё утрясётся, и мы спокойно заживём с тобой в любви и согласии. Бог видит нашу любовь и не покинет своим благоволением. Я верю в это, дорогой! И ты верь, мой рыцарь!
Она решительно повела дона Висенте в свою спальню, решив, что теперь, когда все выяснено, необходимо поспешить поставить последнюю точку в этом затянувшемся конфликте.
Она постаралась проявить себя страстной любовницей, притворялась, что есть сил, чем довела несчастного влюблённого дона Висенте до слёз умиления и божественного восторга.
Он поспешил в кабинет и тут же вернулся с коробкой, радостно открыв её перед изумлённой Габриэлей.
– Это тебе, божественная моя. Фамильная реликвия! Прими в память об этой незабываемой ночи, мая любовь!
– О! Мой ягуар! Ты просто великолепен! Такой подарок! Достойна ли я его?
– Кто ж ещё, моя любимая! Кому я мог бы это предложить? Только тебе, только тебе! И это лишь аванс, моя божественная! Я лишь хочу растянуть удовольствие, продлить его, одаривая тебя постепенно, Габи, душа моя!
– Ты так щедр, мой Висенте! Это так благородно с твоей стороны! Я так тебя люблю, мой милый! Не хочешь ли продолжить наши забавы? Ты слишком много мне даёшь своей любовью, Висенте! Как ещё я могу отблагодарить тебя!
В полном изнеможении дон Висенте спал почти до полудня. Дом молчал, затаившись перед, казалось бы, грозными событиями. Они витали в накалённом воздухе, грозя излиться огненными потоками лавы извергнувшегося вулкана.
Прошло чуть больше недели. Служанка Габриэлы утром в спальне показывала своим поведением желание сказать нечто важное. Это просто-таки распирало негритянку.
– Что там у тебя, Канди? – спросила Габриэла, заметив нетерпение служанки.
– Госпожа! Что в доме делается! Ужас берёт!
– Не причитай! Говори быстрее! И ведь могу и рассердиться.
– Сеньора! Я слышала от Луисы, как донья Анна говорила с доном Андресом! Ужас, что они говорили!
– Не тяни, дура! Говори короче и побыстрее!
– Госпожа не поверит, но донья Анна говорила о смерти. И дон Андрес соглашался с матушкой!
– О чьей смерти, глупая Канди?
– Луиса не расслышала, госпожа! Да и слышала она мало. Её чуть не застукали у двери. А мы дружим, сеньора. Вот и поведала мне. А я вам. Вы так добры ко мне, сеньора!
– Не лей свою лесть мне на голову! Лучше подумай, как разузнать главное.
– Я стараюсь, сеньора. Очень!
– Попробуй не выполнить мой приказ! Иди!
Служанка ушла, тихо прикрыла дверь, а Габриэла задумалась над этими страшными словами.
«Значит, эта парочка задумала прикончить меня, – проносилось в голове Габриэлы. – Как же дознаться, когда это должно произойти? Ух и страшно! Давно я не испытывала ничего подобного. А вдруг...»
Другая мысль вторглась в голову. Долго рассуждала и пришла к выводу, что скорей всего не она жертва. Что они выиграют, убив её? Могут и ничего не выиграть. Дон Висенте может с тоски и горя всё пустить на ветер. Да и Анне тогда несдобровать одной, без защиты.
«Нет! Скорей всего они мне не опасны. Все их козни должны быть направлены на дона Висенте. Это решает для них всё. Наследство остаётся за ними, меня загонят в монастырь. Для желанного дела у них хватит сил и связей. Это точно дон Висенте! Что же делать? Предупредить? Поверит ли он этому, сделает ли правильный выбор?» – эти мысли заставили Габриэлу по-иному взглянуть на свою жизнь.
Теперь её голова постоянно занята сообщением Кандиды. Она с нетерпением и страхом ждала или сообщения Канди, или чего-то непоправимого, что круто может повернуть её жизнь в ужасное русло.
Но дни проходили в ожидании страшного, а ничего не случилось. И Кандида в ужасе перед гневом хозяйки ходила пришибленной и запуганной.
И вдруг Кандида ворвалась в комнату к Габриэле, пренебрегая все установленные правила.
– Госпожа! Госпожа! Я узнала!
– Не тарахти, дура! Говори спокойно и быстро. Что узнала?
