Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 49 страниц)
Глава 19
Фетисов молчал год.
Целый год – с того дня, когда жалобу Хрящева спустили обратно из ЦК с пометкой «не подтвердилось», – Виктор Николаевич Фетисов, заместитель заведующего сельскохозяйственным отделом обкома КПСС, пятьдесят два года, тонкие губы, очки в золотой оправе, костюм серый и всегда отглаженный, – молчал. Не звонил Сухорукову, не писал директив в район, не посылал комиссий, не упоминал фамилию «Дорохов» на совещаниях. Молчал – как молчит человек, который ждёт.
Я это молчание заметил – и не расслабился. Потому что молчание Фетисова – не капитуляция. Фетисов не из тех, кто сдаётся: он из тех, кто перегруппировывается. «Тишина – перед артподготовкой» – так сказал бы Зуев, если бы знал. Фетисов молчал – и готовился.
Год тишины – и вот: октябрь восемьдесят второго. До смерти Брежнева – месяц (я знал; Фетисов – не знал, но чувствовал: все в обкоме чувствовали, что Генеральный – на последнем дыхании, и каждый готовился к переменам по‑своему). Фетисов готовился – по‑фетисовски: не лобовой атакой, не жалобой в ЦК (это – хрящёвский метод, примитивный и провальный), а – системно. Тихо. Бюрократически. Через бумагу, которая в советской системе – оружие страшнее любого доноса.
Бумага называлась: «Областная программа контроля качества сельскохозяйственной продукции в передовых хозяйствах Курской области».
Красивое название. Правильное. Даже – прогрессивное: контроль качества, передовые хозяйства, Продовольственная программа. Всё – в духе времени. Всё – в формулировках, которые ни один партийный руководитель не посмеет оспорить. Потому что «контроль качества» – это как «забота о людях»: кто же против?
Только вот: программа была написана – под «Рассвет». Не формально, нет. Формально – для всех «передовых хозяйств» области (их было, по списку Мельниченко, двадцать три). Но параметры контроля – подобраны так, что из двадцати трёх хозяйств только одно попадало под все пункты. Наше.
Пункт первый: проверка документации на подсобные производства (молочная и мясная переработка). В двадцати двух хозяйствах из двадцати трёх – нет подсобных производств. У нас – есть. Молочный цех и колбасный цех.
Пункт второй: проверка оформления бригадного подряда (договоры, бонусная формула, протоколы). В двадцати двух хозяйствах – подряд либо не внедрён, либо оформлен формально (то есть – нечего проверять). У нас – три бригады, четвёртый год, полная документация.
Пункт третий: проверка использования привлечённой рабочей силы (шабашные бригады, договоры подряда с иногородними). В двадцати двух хозяйствах – нет шабашников. У нас – Ион и молдаване, четвёртый год.
Три пункта. Три мишени. Все – наши.
Фетисов – не дурак. Фетисов – бюрократ высшей пробы: человек, который умеет создать документ, формально безупречный и фактически направленный на уничтожение конкретной цели. В прошлой жизни, в «ЮгАгро», я видел таких – в налоговых органах, в контрольно‑ревизионных управлениях, в прокурорских проверках. Люди, которые пишут закон так, чтобы под него попал – один. Нужный. Остальные – фон. Декорация законности.
Фетисовская программа – именно это. Декорация. С нами – в центре.
Мельниченко позвонил первым.
Среда, утро, восемь часов – его время. Голос – сухой, жёсткий. Без «доброго утра», без предисловий.
– Дорохов. Фетисов – снова.
– Знаю, – сказал я.
Пауза.
– Откуда знаешь?
– Василий Григорьевич, когда Фетисов молчит год, а потом – инициирует «программу контроля качества», где три из трёх пунктов – про нас, это не требует разведки. Это – арифметика.
Мельниченко хмыкнул. Кратко, без эмоций – хмыкнул.
– Арифметика, – повторил он. – Хорошо считаешь, Дорохов. Слушай. Программу он оформил – грамотно. Я бы сам не подкопался. Формально – для всех. Фактически – для тебя. Я – визировать отказался, но – он пошёл через первого секретаря. Тот – подписал. Потому что – «контроль качества», «Продовольственная программа», «передовые хозяйства». Не подпишешь – значит, против контроля. Кто – против контроля?
– Никто, – сказал я.
– Вот именно. Программа – утверждена. Проверки начнутся в ноябре. Первые – как раз вы.
Ноябрь. Проверка – в ноябре. В том самом ноябре, когда Брежнев умрёт. Фетисов – не знал этого. Фетисов рассчитывал на другое: что при слабеющем Брежневе, при нервничающем обкоме, при общей неуверенности – проверка «передового хозяйства» пройдёт незаметно. Найдут мелочь – раздуют. Найдут ошибку – превратят в нарушение. Найдут нарушение – превратят в дело. Стандартная схема: бюрократическая мясорубка, которая перемалывает не вину, а – документы. Бумага – оружие. Отсутствующая подпись – снаряд.
– Василий Григорьевич, – сказал я, – переработка. Молочный цех и колбасный. Документация – у нас. Нина проверяла. Зинаида Фёдоровна – считала. Но – я хочу перепроверить. Лично.
– Перепроверь, – сказал Мельниченко. – И – осторожнее. Фетисов – мой зам. Я его не люблю, но – он мой зам. Я не могу его снять без основания. А «инициирует программу контроля качества» – это не основание, это – служебное рвение. Формально.
– Понимаю.
– Дорохов, – голос Мельниченко стал тише, – у вас – всё чисто?
– Всё чисто, Василий Григорьевич.
– Тогда – пусть проверяют. Чистое хозяйство – не боится проверки. А Фетисов – выставит себя дураком. Тоже неплохо.
Повесил трубку. Логика Мельниченко – правильная: если у нас чисто, проверка нас не тронет. Фетисов – останется с пустыми руками. Красиво. Элегантно. Только – есть одна проблема.
У нас – не совсем чисто.
Не «грязно» – нет. Не «приписки» и не «хищение социалистической собственности». Просто – документация по колбасному цеху была оформлена быстро, в июне, когда цех запускали: торопились, работали в режиме «сначала сделай, потом – бумаги». Стандартная практика для «ЮгАгро», смертельная практика для советского колхоза. В «ЮгАгро» – можно доделать бумаги потом, потому что контрагент – бизнес, ему нужен результат, не подпись. В колхозе – бумаги должны быть до начала работы, потому что контрагент – государство, и государство судит не по результату, а по подписи.
Артур позвонил через два часа после Мельниченко.
Десять утра. Москва. Голос – без акцента (значит – серьёзно), без шуток (значит – очень серьёзно).
– Дорохов, – сказал он. – Фетисов.
– Знаю, – ответил я. – Мельниченко уже звонил.
– Мельниченко тебе сказал – пусть проверяют. Правильно?
– Правильно.
– Правильно – если у тебя всё чисто. Дорохов, у тебя – всё чисто?
Пауза. Артур – не Мельниченко. Мельниченко спрашивал «всё чисто?» – и принимал ответ на веру, потому что Мельниченко – хозяйственник, ему достаточно слова. Артур спрашивал «всё чисто?» – и ждал детальный ответ, потому что Артур двадцать лет работал в мире, где «чисто» – понятие относительное, а «документы в порядке» – утверждение, которое нужно проверять.
– Молочный цех – чисто, – сказал я. – Нина проверяла, Зинаида Фёдоровна – пересчитывала. С апреля прошлого года – всё оформлено. Акты, накладные, протокол правления, виза парторга. Без щелей.
– Колбасный?
Пауза. Моя.
– Колбасный – запускали в июне, – сказал я. – Быстро. Оборудование пришло – начали работать. Документы – оформляли параллельно. Могут быть… щели.
– «Могут быть» – это не ответ, Дорохов. Какие щели?
– Не знаю. Не проверял с июня. Нина – проверяла в июле, сказала «в целом – нормально». «В целом» – это не «безупречно».
– Дорохов, – Артур говорил медленно, раздельно, как говорят с человеком, который стоит на краю крыши и не замечает, – «в целом нормально» – это приговор. «В целом» – значит, есть что‑то, что «не совсем». А «не совсем» в руках Фетисова – это «нарушение». А «нарушение» при проверке – это акт. А акт – это дело. Проверь. Сегодня. Каждую бумажку. Каждую подпись. Каждую дату.
– Проверю.
– И если найдёшь – исправь. До проверки. Потому что после – поздно.
– Понял.
– И ещё, Дорохов, – Артур помолчал. – У тебя ведь есть – кое‑что. На Фетисова.
Кое‑что. Козырь. Информация, которую Артур передал мне ещё в книге второй: Фетисов – дача, «Волга», «подарки от хозяйств». Всё – документировано. Всё – собрано. Всё – лежит в папке, которая хранится… где хранится – не скажу. Но – хранится.
– Есть, – сказал я.
– Не используй, – сказал Артур. – Пока – не используй. Это – ядерное оружие. Применять – когда всё остальное не работает. Когда – на грани. Не сейчас. Сейчас – документы. Чистые документы. Этого – хватит.
– А если не хватит?
– Тогда – Корытин. Позвони ему. Скажи – Фетисов давит. Корытин – решит. У него – вес. У Фетисова – нет.
– Корытин – не бесплатный.
– Никто – не бесплатный, Дорохов. Вопрос – цена. Корытин возьмёт – строчку в портфолио: «защитил передовое хозяйство от бюрократического произвола». Красивая строчка. Для Продовольственной программы – идеальная. Он – заплатит сам за удовольствие.
Артур. Человек, который видел людей – насквозь. Через дублёнку, через золотые зубы, через московские рестораны – насквозь. Каждого – просчитывал. Не цинично – реалистично. «Никто не бесплатный» – не цинизм, а – аксиома. Как «земля не врёт» у Кузьмича. Разные аксиомы – одна правда.
– Спасибо, Артур.
– Двести кило. Осенью. Не забудь.
– Мясо – святое. Не забуду.
Повесил трубку. Встал. Вышел из кабинета.
– Люся.
– Да, Павел Васильевич?
– Зинаиду Фёдоровну – ко мне. Срочно. И – Нину Степановну.
Люся побежала. По тому, как она побежала (не пошла – побежала), я понял: Люся чувствовала. Деревенский телеграф не передавал содержание фетисовской программы – но передавал настроение. А настроение – было тревожное.
Зинаида Фёдоровна пришла через десять минут – со счётами (разумеется), с папкой (разумеется), с выражением лица, которое означало: «Если кто‑то сомневается в моих цифрах – пусть считает сам».
Нина – через пятнадцать. С блокнотом. С ручкой за ухом. С тем самым взглядом – внимательным, оценивающим, – который я знал четыре года и к которому привык, как привыкают к погоде: не контролируешь, но учитываешь.
– Товарищи, – сказал я, закрыв дверь (Люся – за дверью; слышала – наверняка, но – формальность соблюдена), – Фетисов. Областная программа «контроль качества». Проверка – в ноябре. Цели: переработка, подряд, шабашники. Фактически – мы.
Нина – кивнула. Без удивления. Нина удивлялась редко: за тридцать лет в партийной системе она видела достаточно фетисовых, чтобы не удивляться.
– Документация по молочному цеху, – продолжил я. – Нина Степановна, вы проверяли?
– Проверяла. В июле. Всё – чисто. Протокол правления, решение о создании подсобного производства, акт санитарной проверки, виза парторга. Всё – на месте. Всё – с датами, с подписями. Ни одной щели.
– Зинаида Фёдоровна?
– Финансовые документы по молочному цеху – в порядке, – сказала Зинаида Фёдоровна с обидой в голосе, словно вопрос был – личным оскорблением. – Каждая копейка – учтена. Каждая накладная – подписана. Четыре раза пересчитано. Точка.
– Колбасный цех.
Тишина. Короткая – но достаточная, чтобы я понял: вот оно. Щель.
Нина – первая:
– По колбасному цеху – в июле я проверяла. Основные документы – на месте: решение правления, акт о создании подсобного мясоперерабатывающего производства, санитарное заключение. Но… – пауза, – один акт приёмки оборудования – без подписи приёмочной комиссии. Я тогда сказала Лёхе – подписать. Не знаю, подписал ли.
Один акт – без подписи. Мелочь? В нормальной ситуации – да. Мелочь, которую можно закрыть за пять минут: подпись, дата, печать. Но в руках Фетисова – это не мелочь. Это – зацепка. «Оборудование принято без надлежащего оформления» → «Подсобное производство функционирует с нарушением порядка ввода в эксплуатацию» → «Продукция реализуется без полного комплекта разрешительных документов» → акт проверки → служебное расследование → выговор → снятие. Цепочка, которая начинается с одной подписи и заканчивается – должностью.
– Зинаида Фёдоровна? – повторил я.
Зинаида Фёдоровна достала папку. Раскрыла. Перебрала документы – быстро, профессионально, с точностью архивариуса.
– Накладная на оборудование – есть, – говорила она, водя пальцем по строчкам. – Акт списания с Минского комбината – есть. Транспортная накладная – есть. Акт приёмки… – пауза, – … акт приёмки – есть. Но – дата. Дата, Павел Васильевич, – двенадцатое июня. А оборудование поступило – десятого. Разница – два дня. В акте – двенадцатое, в транспортной накладной – десятое. Расхождение.
Расхождение в два дня. Два дня. В «ЮгАгро» – никто бы не заметил. В советской бюрократии – заметят. Потому что расхождение дат в приёмочных документах – это «несоответствие», а «несоответствие» – это «нарушение», а «нарушение» – см. цепочку выше.
– И ещё, – добавила Зинаида Фёдоровна (голос – тише, что для неё означало: сейчас будет неприятное), – расходная накладная на мясо для первой партии колбасы. Мясо закуплено у населения – тридцать килограммов. Накладная – есть. Но – нет акта ветеринарной экспертизы.
– Семёныч? – спросил я.
– Семёныч – осматривал. Я знаю – осматривал. Но – акт не подписал. Забыл. Или – не успел. Мясо пустили в производство без ветеринарного акта.
Два документа. Один – с расхождением дат. Второй – без ветеринарной подписи. Два – из, может быть, двухсот. Один процент. Ничтожный. Но – ровно тот один процент, за который Фетисов – заплатил бы год тишины.
– Исправить, – сказал я. – Сегодня. Всё.
– Дату в акте приёмки – исправить нельзя, – сказала Зинаида Фёдоровна. – Документ – подписан. Исправление – подчистка. Подчистка – хуже, чем расхождение.
Она была права. Исправить подписанный документ – нельзя. Это – подчистка, фальсификация, уголовная статья. Хуже, чем расхождение в два дня. Значит – другой путь.
– Составить дополнительный акт, – сказал я. – «Акт уточнения даты приёмки оборудования». Основание: транспортная задержка, оборудование осмотрено десятого, акт оформлен двенадцатого по факту завершения проверки комплектности. Подпись – Лёха, Василий Степанович (он оборудование проверял), моя. Дата – сегодняшняя. Задним числом – ничего. Уточнение – в текущую дату.
Зинаида Фёдоровна посмотрела на меня. На её лице – профессиональное одобрение: решение чистое, законное, не подкопаешься. Дополнительный акт – стандартная практика, когда обнаружено расхождение. Не подчистка – исправление. Разница – юридическая.
– Сделаю, – сказала она. – Сегодня.
– Ветеринарный акт – Семёныч, – продолжил я. – Нина Степановна, найдите его. Пусть подпишет акт ветеринарной экспертизы мяса – задним числом, июнь. Он осматривал – факт. Акт – формальность, которую забыли оформить. Подпишет – и формальность закрыта.
Нина – кивнула. Без вопросов: задним числом оформлять ветеринарные акты – не преступление, а – бытовая реальность. Семёныч осматривал мясо, это – факт. Акт – бумага, которая этот факт фиксирует. Бумага – опоздала. Теперь – не опоздает.
– И проверьте – всё остальное, – сказал я. – Каждый документ. Каждую подпись. Каждую дату. По молочному, по колбасному, по подряду, по шабашникам. Всё. Сегодня – и завтра. К пятнице – чтобы ни одной щели. Ни одной.
Зинаида Фёдоровна – встала. Счёты – под мышку, папка – в руку. Лицо – решительное, как перед боем. Профессиональная гордость – задета: не потому что ошиблась (ошибся Лёха, не она), а потому что в её бухгалтерии нашлась щель. Этого – не должно было быть. И – больше не будет.
– К пятнице – будет чисто, Павел Васильевич, – сказала она. – Я – гарантирую.
Нина – задержалась. На секунду. Посмотрела на меня.
– Павел Васильевич, – сказала она тихо, – Фетисов – не главная проблема. Фетисов – симптом. Проблема – в том, что мы выросли. Выросли – быстро. Молочный цех, колбасный, подсолнечник, газификация, делегации, «Сельская жизнь». Три года назад – маленький колхоз, который никого не интересовал. Теперь – витрина. Витрину – всегда проверяют.
– Знаю, – сказал я.
– Знаете. – Она кивнула. – Я – рядом.
И вышла. Тихо, аккуратно, по‑нинински.
Зинаида Фёдоровна работала две ночи.
Не потому что было много работы – потому что пересчитывала. Пять раз (не четыре, как обычно, – пять: новый рекорд зинаидофёдоровнинской тщательности). Каждый документ – на свет: есть ли подпись? есть ли дата? совпадают ли даты? есть ли печать? Каждая накладная – сверена с реестром. Каждый акт – с протоколом. Каждая цифра – с бухгалтерской ведомостью.
Дополнительный акт по оборудованию – составлен, подписан мной, Лёхой и Василием Степановичем. Чистый, законный, безупречный. Расхождение дат – объяснено и задокументировано.
Ветеринарный акт – Семёныч подписал в тот же вечер. Без вопросов: «Осматривал? Осматривал. Мясо здоровое? Здоровое. Акт – вот, подписываю.» Семёныч – человек простой в хорошем смысле: если факт – есть, подпись – даст. Без юридических мук совести, которые были бы уместны в суде и совершенно неуместны на ферме.
Лёхе – я сказал отдельно:
– Лёха. Акт приёмки – без подписи комиссии. Это – твоя зона. Почему?
Лёха – покраснел (привычка, которая за четыре года так и не ушла: Лёха краснел при каждом замечании, как школьник у доски). Но – ответил прямо:
– Забыл, Павел Васильевич. Оборудование приехало, Антонина – торопила, Василий Степанович – монтировал. Я – принял, записал в реестр, а комиссию – не собрал. Забыл.
– Лёха, – сказал я, – забывать – нельзя. Не потому что я – строгий. Потому что Фетисов – не забывает. Фетисов – ищет именно такие «забыл». Одна подпись – и у нас проблема. Понял?
– Понял, Павел Васильевич. Больше – не повторится.
– Верю. Но – проверю.
Лёха кивнул. Ушёл. Не обиженный – виноватый. И – это правильно: вина без обиды – конструктивна. Лёха – больше не забудет. Потому что теперь знает – цену забывчивости.
К пятнице – Зинаида Фёдоровна положила мне на стол папку. Толстую, прошитую, с описью на первой странице (каллиграфическим почерком – Зинаида Фёдоровна не признавала пишущую машинку для внутренних документов: «Машинка – для района, для области. Для себя – рука.»).
– Всё, – сказала она. – Каждый документ. Каждая подпись. Каждая дата. Пять раз пересчитано. – Пауза. – Шесть.
Шесть. Новый рекорд.
– Зинаида Фёдоровна, – сказал я, – вы – скала. На которой стоит «Рассвет».
Она – не покраснела (это было бы слишком по‑лёхински). Она – поправила очки (жест, за которым – удовлетворение, аккуратно спрятанное за профессиональной сдержанностью).
– Скала – это земля, Павел Васильевич, – сказала она. – А я – бухгалтер. Бухгалтер – считает. Считает – правильно. Точка.
Точка. Зинаидофёдоровнинская точка. После которой – обсуждение закрыто.
Корытину я позвонил в пятницу вечером.
Не потому что документы были не в порядке (были – в порядке, после шестикратной проверки Зинаиды Фёдоровны). Потому что Фетисов – не остановится. Фетисов – бюрократ, а бюрократ, который не нашёл нарушения, – ищет дальше. Не нашёл – придумает. Не придумает – интерпретирует. «Подсобное производство» – назовёт «нелегальным цехом». «Бригадный подряд» – назовёт «подрывом коллективных начал». «Шабашники» – назовёт «эксплуатацией привлечённого труда».
Нужна – защита сверху. Тяжёлая. Московская.
– Алексей Павлович, – сказал я. – Дорохов. Ситуация.
– Слушаю, – сказал Корытин. Голос – ровный, стерильный. Корытинский.
Я рассказал – коротко, по пунктам, без эмоций. Фетисов. Программа «контроля качества». Три пункта – все наши. Проверка – ноябрь. Документы – в порядке (теперь – в порядке). Но – Фетисов не остановится.
Корытин слушал. Молча. Не перебивал. Когда я закончил – тишина. Пять секунд. Десять.
– Фетисов, – произнёс он наконец. Не вопросительно – как ставят диагноз. – Виктор Николаевич. Замзав отделом. Знаю его. Мелкий жулик на большой должности. Дача, «Волга», «подарки» от хозяйств – всё знаю. – Пауза. – Дорохов, у вас документы чисты?
– Безупречны.
– Тогда – не беспокойтесь. Я позвоню.
– Кому?
– Первому секретарю обкома. Не Фетисову – первому. Скажу: «Дорохов – передовое хозяйство, витрина Продовольственной программы. Любая проверка, которая создаёт проблемы передовикам, – саботаж программы. Саботаж программы – это вопрос к инициатору проверки, а не к проверяемому.» Формулировка – моя. Действие – первого секретаря.
– Это сработает?
– Дорохов, – в голосе Корытина появилась нотка, которую я слышал впервые: лёгкое снисхождение, – звонок замминистра первому секретарю обкома – это не просьба. Это – указание. В вежливой форме. Первый секретарь – поймёт. Фетисов – получит рекомендацию: не трогать передовые хозяйства в период Продовольственной программы. Рекомендацию – из Москвы. Это – стена, которую Фетисов не пробьёт.
– Спасибо, Алексей Павлович.
– Не стоит. – Пауза. – Масло привезите. Три килограмма. Жена – в восторге. Тёща – тоже. Теперь – тёща.
Три килограмма. Было два – стало три. Инфляция бартера. Впрочем – за звонок замминистра первому секретарю обкома – три килограмма масла – дёшево.
Я повесил трубку и подумал: Корытин – сработал. Как механизм – точно, быстро, без лишних деталей. Нажал кнопку – и Фетисов получит «рекомендацию», после которой его программа «контроля качества» тихо ляжет в ящик и никогда оттуда не выйдет.
Но – Корытин не делает это бесплатно. Каждый звонок – инвестиция. Каждая защита – долг. Корытин копит – не масло (масло – мелочь, формальность, знак уважения). Корытин копит – влияние. Право – в нужный момент – сказать: «Дорохов, мне нужно.» И – я буду должен.
Артур прав: «Никто – не бесплатный.»
Но – сейчас – это работает. Фетисов – отступит. Документы – чисты. Проверка – не состоится.
А козырь – дача, «Волга», «подарки» – по‑прежнему не использован. Лежит. Ждёт. На чёрный день.
Чёрный день – может наступить. Через месяц Брежнев умрёт. Андропов – придёт. И Андропов – будет чистить. Не Фетисов – Андропов. Другой масштаб. Другая сила.
Но – козырь на Фетисова при Андропове может и не понадобиться. Потому что Андропов – чистит сам. Без подсказок. Фетисов – с его дачей и «Волгой» – идеальная мишень для андроповской чистки. Кто‑нибудь – «просигналит». Не я – кто‑нибудь. Рогов, может быть (Рогов – нервничает, «времена не те»; Рогов может сдать Фетисова, чтобы спасти себя). Или – кто‑то другой. Неважно. Важно – что козырь останется при мне. Неиспользованный. Чистый.
На совсем чёрный день. Который, надеюсь, не наступит.
В понедельник – Сухоруков позвонил.
Голос – осторожный. Сухоруковский: «аккуратнее», «не высовывайся», «я тебя прикрою, но ты – не подставляйся».
– Дорохов. Проверка по программе «контроля качества» – отменена. Для «Рассвета». По рекомендации… – он замялся, – … по рекомендации сверху.
– Понял, Пётр Андреевич. Спасибо.
– Дорохов, – голос тише, – ты – с кем‑то серьёзным дружишь. Если Москва звонит первому секретарю обкома и просит не трогать твой колхоз – это… серьёзно.
– Мы – передовое хозяйство, Пётр Андреевич. Продовольственная программа. «Сельская жизнь». Орден – на подходе. Трогать – нецелесообразно.
– Нецелесообразно, – повторил Сухоруков. Слово ему понравилось – я слышал по интонации. «Нецелесообразно» – это не «нельзя» и не «запрещено», это – бюрократический щит: кто тронет то, что «нецелесообразно» трогать?
– Аккуратнее, Дорохов, – сказал он. Привычная кода. – Аккуратнее – с Москвой. Москва – помогает. Но – Москва и спрашивает. Потом. Всегда – потом.
Повесил трубку. Сухоруков – мудрый мужик. «Москва спрашивает потом» – формула, которую стоило записать в блокнот. Корытин – помог. Корытин – спросит. Потом. Когда – не знаю. Что – не знаю. Но – спросит.
Ладно. «Потом» – потом.
Сейчас – Фетисов отступил. Программа «контроля качества» – заморожена (для нас; для остальных двадцати двух хозяйств – тоже, потому что без «Рассвета» программа теряла смысл, и все это понимали, включая Фетисова). Документы – безупречны (шесть раз пересчитаны, зинаидофёдоровнинская гарантия). Козырь – цел.
Фетисов – отступил. Снова. Второй раз за два года. Первый – после жалобы Хрящева. Второй – после «контроля качества». Каждый раз – его инициатива разбивалась о стену: документы, связи, защита сверху. Каждый раз – он отходил, перегруппировывался, планировал следующий ход.
Но – следующего хода не будет.
Через месяц – Брежнев. После Брежнева – Андропов. После Андропова – чистка. Фетисов – в списке: дача, «Волга», «подарки». Кто‑нибудь – сигнализирует. Андроповские люди – проверят. И – Фетисов уйдёт. «По состоянию здоровья» – стандартная формулировка для тех, кого убирают без скандала. Тихо, аккуратно, бюрократически.
Я этого не сделаю. Козырь – не использую. Пусть – система. Система, которую Фетисов обслуживал тридцать лет, – сама его уберёт. Без меня.
Это – не милосердие. Это – расчёт. Потому что козырь, использованный сейчас, – козырь потраченный. А козырь, сохранённый на будущее, – козырь, который может спасти. Не от Фетисова – от чего‑нибудь другого. Чего я пока не знаю. Чего – может быть – и не будет.
Но – на всякий случай.
На совсем чёрный день.
Который, надеюсь, не наступит.
Вечером – дома. Валентина – тетради (традиция). Мишка – задачник по физике (подготовка). Катя – спит (двенадцать лет, десять вечера – спит; заяц – на подушке, тетрадка – под подушкой).
– Паш, – сказала Валентина, не отрываясь от тетрадей, – Фетисов?
– Откуда знаешь?
– Люся – Тамаре – мне. Три звена.
Деревня.
– Фетисов – отступил, – сказал я.
– Надолго?
– Насовсем. На этот раз – насовсем.
Она подняла голову. Посмотрела на меня – внимательно, как смотрела, когда решала: верить или уточнять.
– Насовсем? – переспросила она.
– Через месяц – карты перетасуются, Валь. И Фетисов – выпадет из колоды.
Она не спросила – «почему через месяц» и «откуда знаешь». Четыре года – и Валентина научилась не спрашивать. Не потому что не хотела знать – потому что доверяла. Доверие – не слепое, а – выстроенное. За четыре года «чувствую – перемены будут» ни разу не обмануло. Продовольственная программа – пришла, когда я сказал. Газификация – состоялась, когда я сказал. Хрящев – сломался, когда я сказал. Валентина – считала. Не в блокноте, как Нина, – в голове. И – доверяла.
– Ладно, – сказала она. – Ладно, Паш.
И вернулась к тетрадям.
А за окном – октябрь. Тёмный, холодный, с первым снегом, который ещё не лёг, но – готовился. Через месяц – ноябрь. Десятое число. Утро. Заречье.
И – всё изменится.
