Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 49 страниц)
Глава 22
Районный Дом культуры – здание с колоннами, построенное в пятьдесят третьем году, в ту эпоху, когда советская архитектура ещё пыталась быть красивой, прежде чем сдаться хрущёвским панелькам. Колонны – гипсовые, потрескавшиеся, но ещё величественные. Фасад – покрашен к мероприятию (жёлтым – стандартный цвет районных ДК, как будто кто‑то когда‑то решил, что жёлтый – это цвет культуры, и с тех пор никто не осмелился возразить). Портрет Ленина – в фойе, над гардеробом. Транспарант: «Итоги социалистического соревнования – 1980 год.»
Зал – полный. Двести человек: председатели колхозов (двадцать два – все, кто есть в районе), бригадиры, специалисты, районное начальство. Ряды стульев – деревянных, скрипучих, расставленных с военной точностью (завхоз Дома культуры – бывший прапорщик, и это чувствовалось в каждом стуле). На сцене – стол президиума, графин, микрофон на стойке, и – оно. Красное Знамя. На древке, с бахромой, с золотыми буквами: «Победителю социалистического соревнования».
Красивая тряпка на палке.
Я подумал это – и тут же поправился. Не тряпка. Символ. В мире, где материальное вознаграждение ограничено системой, символы – работают. Работают – потому что людям нужно не только деньги, но и признание. В «ЮгАгро» это были корпоративные награды: «Лучший менеджер квартала», «Самая эффективная команда», стеклянные кубки и грамоты в рамках. Здесь – Красное Знамя. Алое, бархатное, с золотом. Другая форма – та же суть: ты – лучший, и все это видят.
Сухоруков – в президиуме. Парадный костюм, галстук (Сухоруков надевал галстук три раза в год: на День Победы, на 7 ноября и на итоговое собрание). Лицо – торжественное, как положено первому секретарю на мероприятии. Рядом – Колесников (снова, с «Зенитом», щёлкает), замы, начальники отделов.
Я сидел в третьем ряду. Рядом – мои: Кузьмич (в пиджаке, Тамара заставила, усы подстрижены), Крюков (очки – на месте, тетрадь – в портфеле, привычка), Антонина (ватник сняла, надела пальто – компромисс между «я – с фермы» и «я – в Доме культуры»). Зинаида Фёдоровна – чуть дальше, с Люсей. Нина – отдельно, через проход, в тёмном костюме, блокнот – в сумке, лицо – нейтральное.
Речи – длинные, как январские ночи. Замзав по сельскому хозяйству – сорок минут об «успехах хлеборобов района в свете решений XXV съезда КПСС». Начальник управления сельского хозяйства – двадцать минут о «выполнении плановых показателей и перспективах развития». Профсоюзный деятель – пятнадцать минут о «социалистическом соревновании как движущей силе прогресса». Стандартные слова, стандартные обороты, стандартные аплодисменты. Ритуал, знакомый каждому, кто хоть раз сидел в зале советского Дома культуры: ты не слушаешь – ты присутствуешь. Присутствуешь – значит, лоялен. Лоялен – значит, свой. Свой – значит, получишь фонды.
Кузьмич – рядом – тихо:
– Палваслич, долго ещё?
– Скоро.
– Ежели ещё полчаса – я засну. Тамара вчера пирогов напекла – тяжёлые, в сон клонит.
– Не спи. Сейчас – наш выход.
– Ага. Стараюсь.
Наконец – Сухоруков. Встал. Подошёл к микрофону. Зал – притих (Сухоруков говорил короче предыдущих, это все знали и ценили).
– Товарищи. По итогам социалистического соревнования тысяча девятьсот восьмидесятого года переходящее Красное Знамя района вручается коллективу колхоза «Рассвет» за выполнение встречного плана на сто восемь процентов, ввод в строй нового животноводческого комплекса и достижение наивысшей урожайности зерновых в районе.
Пауза. Аплодисменты. Не формальные – настоящие: потому что сто восемь при повышенном встречном – это результат, который видели все. Двадцать два председателя – каждый из которых знал, что такое «план» и что такое «сверхплан» – аплодировали. Кто‑то – искренне (Тополев – стоя, с улыбкой). Кто‑то – вежливо. Кто‑то – сцепив зубы.
– Прошу принять Знамя – председателя колхоза «Рассвет» товарища Дорохова Павла Васильевича.
Я встал. Пошёл к сцене. Мимо рядов – знакомых и незнакомых лиц. Мимо Кузьмича – который смотрел и не мигал. Мимо Крюкова – который снял очки (забыл надеть – счастливая привычка). Мимо Антонины – которая кивнула (одобрительно, как кивает генерал, принимающий парад). Мимо Нины – которая сидела прямо, руки на коленях, и – что‑то в её лице… не улыбка, нет, Нина не улыбалась на мероприятиях. Что‑то другое. Спокойствие? Удовлетворение? Признание?
Поднялся на сцену. Сухоруков – протянул Знамя. Тяжёлое – бархат и древко, с бахромой, которая щекотала руку. Красное. Яркое. С золотыми буквами, которые блестели под лампами Дома культуры.
– Поздравляю, Павел Васильевич, – Сухоруков. Рукопожатие – крепкое, парадное. Для фото (Колесников – щёлк‑щёлк‑щёлк).
– Спасибо, Пётр Андреевич.
Микрофон. Зал. Двести пар глаз.
Речь.
Я – произнёс. «В образе», как всегда на публике: партийные штампы, благодарности, формулировки из тех, что можно вставить в любое выступление от Калининграда до Владивостока и никто не заметит разницы.
– Товарищи! Коллектив колхоза «Рассвет» выражает глубокую благодарность районному комитету партии и лично товарищу Сухорукову Петру Андреевичу за поддержку и руководство. Наш результат – плод совместного труда всего коллектива, партийной организации и помощи шефствующих организаций. Бригадный подряд – доказал свою эффективность: три бригады, работающие на результат, показали, что социалистическое соревнование – не формальность, а движущая сила нашего хозяйства…
Говорил – и слышал себя со стороны. Слова – правильные, обтекаемые, безопасные. Ни одного острого угла, ни одного слова, за которое можно зацепиться. Профессиональная советская речь – искусство, которое я освоил за два года: говорить много и не сказать ничего, что можно использовать против тебя.
А внутри – другой монолог:
'Красивая тряпка на палке. Красная, бархатная, с золотом. Стоит – если в рублях – рублей пятьдесят. Если в символах – бесценна. Потому что для Кузьмича – это подтверждение, что тридцать центнеров – не случайность. Для Крюкова – что двадцать лет в тетрадке были не зря. Для Антонины – что коровник – заслужен. Для Степаныча – что двадцать четыре центнера – только начало. Для Митрича – что стабильность – тоже результат. Для Маруси – что огурцы на рынке – не преступление, а – успех. Для Лёхи – что 'чисто" на складе – это тоже победа. Для Зинаиды Фёдоровны – что три раза пересчитанные цифры – стоят того.
Тряпка на палке? Да. Но – тряпка, за которой – год работы трёхсот человек. Год, в котором – тридцать центнеров, коровник, Олимпиада, ОБХСС, комиссия обкома, Андрей в учебном центре, Катя с грамотой, Мишка с паяльником. Год – который нельзя повесить на стену, но можно – символизировать. Красным бархатом и золотыми буквами.
Пусть висит.'
– … и мы уверены, – завершил я вслух, – что в тысяча девятьсот восемьдесят первом году коллектив «Рассвета» оправдает доверие партии и покажет ещё более высокие результаты. Спасибо.
Аплодисменты. Зал – хлопал. Кузьмич – в первом ряду, усы дрогнули (улыбка – кузьмичёвская, спрятанная, но – видная тем, кто знал). Крюков – аплодировал тихо, руки чуть выше колен (крюковская манера – не выделяться), но – улыбался. Антонина – кивала, как будто принимала рапорт. Лёха – краснел и хлопал одновременно. Зинаида Фёдоровна – аплодировала ровно, ритмично, как метроном.
Нина – аплодировала. Руки – на уровне груди, ритм – ровный, лицо – нейтральное. Но – аплодировала. Не формально, не «для протокола» – аплодировала. Может быть – впервые за два года – искренне. Или – нет. С Ниной – никогда нельзя знать наверняка. Но – аплодировала.
Тополев – в зале, приехал из Медвенского, из‑за сорока километров, на своём чихающем «Москвиче». Стоял – и аплодировал – стоя. Единственный в зале – стоя. Молодой, энергичный, с горящими глазами. Первый ученик, который приехал – посмотреть на учителя. И – захлопал стоя. Потому что – верил. Потому что – начал делать то же. Потому что – «сделаю».
Хрящев.
Я видел его – в зале. Пятый ряд, крайний стул, у прохода. Как будто готовился уйти в любую секунду – или как будто не хотел, чтобы его видели, но – пришёл. Обязан: районное собрание – обязаловка для всех председателей. Не прийти – значит, не существовать.
Хрящев – другой, чем год назад. Не внешне – внешне тот же: крупный, грузный, багровое лицо, золотые часы на запястье. Костюм – добротный, сидит мешком. Но – другой. Тише. Меньше. Как будто – сжался.
Его «Заря коммунизма» – восемьдесят два процента плана. С приписками – может быть, восемьдесят пять. Без знамени. Без статей. Без внимания. Без – всего того, что два года назад было – его. Шестнадцать лет – первый в районе. Теперь – серединка. Ниже «Рассвета», ниже двух‑трёх хозяйств, которые подтянулись за последний год.
Я смотрел на него – через зал, через головы, через ряды стульев. И – видел в его глазах – что? Не злость. Год назад – злость: горячая, багровая, хрящёвская. Сейчас – другое. Холодное. Тяжёлое. Не «я тебя уничтожу» – а «я не знаю, что делать». Растерянность? У Хрящева? Невозможно – и тем не менее. Человек, который шестнадцать лет управлял через крик и связи, – впервые столкнулся с ситуацией, в которой крик не помогал, а связи – не работали. Фетисов – не смог. ОБХСС – не смог. Жалоба – не сработала. Серёга – не ушёл. Что дальше?
Хрящев – не знал. И – это пугало его больше, чем любой Дорохов. Потому что Хрящев – продукт системы. Система давала ему инструменты – крик, связи, приписки, – и он ими пользовался. Двадцать лет. А теперь инструменты – не работали. И новых – не было. Потому что Хрящев – не умел работать иначе. Не умел – подрядом, бонусом, результатом. Не умел – потому что никогда не учился. Зачем учиться, когда система – защищает?
А система – перестала защищать. Не «Рассвет» победил Хрящева. Время победило. Система – начала трещать (я знал – через пять лет треснет окончательно, через десять – рухнет), и Хрящев – первый, кто почувствовал трещины. Не головой – кожей. Как животное, которое чувствует землетрясение за минуту до удара.
Хрящев – не аплодировал. Сидел – руки на коленях, тяжёлые, с золотыми часами. Смотрел на сцену – на Знамя, на Сухорукова, на меня. И – молчал.
Мне было его почти жалко. Почти – потому что жалость к человеку, который писал доносы и переманивал людей, – сомнительное чувство. Но – почти. Потому что Хрящев – не злодей. Хрящев – продукт. Продукт системы, которая наградила его за послушание и наказала – когда послушание перестало быть достаточным.
Через пять лет – перестройка. Через десять – развал. Хрящевы – исчезнут: их хозяйства рухнут первыми, потому что стоят на приписках и связях, а не на результате. «Заря коммунизма» – станет руинами, из которых растащат всё, от кирпичей до проводки. А «Рассвет» – если я правильно подготовлю – устоит. Потому что «Рассвет» стоит не на Хрящевых, а на Кузьмичах.
Но – это потом. Сейчас – зал, Знамя, аплодисменты. И – Хрящев в пятом ряду. Молчаливый. Непонятный. Опасный – потому что загнанный в угол зверь – опаснее свободного.
Знамя привезли в Рассветово – на следующий день, в УАЗике, завёрнутое в газету (чтобы не запылилось). Развернули в кабинете правления.
Зинаида Фёдоровна – ждала. С молотком. С гвоздём. С уровнем (строительным, алюминиевым – откуда взяла, не спрашивал, у Зинаиды Фёдоровны всегда находилось то, что нужно, в нужный момент).
– Вот здесь, – она показала на стену. Между портретом Ленина и статьёй Птицына. – Ровно. По центру.
Я держал Знамя. Она – приставила гвоздь, проверила уровнем (горизонталь – идеальная, Зинаида Фёдоровна не допускала погрешностей ни в цифрах, ни в гвоздях), ударила – три раза, точно, без промаха. Гвоздь – вошёл. Знамя – повисло.
Алое. Бархатное. С золотыми буквами. С бахромой. На стене кабинета, между статьёй Птицына ('«Рассвет" после грозы»), Катиной грамотой (которую Катя принесла «чтобы висела рядом с папиным знаменем, правда‑правда!») и портретом Ленина, который смотрел на всё это с философским спокойствием.
Зинаида Фёдоровна – отошла. Посмотрела. Наклонила голову – влево, вправо, как художник, оценивающий картину.
– Вот теперь – красиво, – сказала она.
Те же слова. Те самые, которые она сказала после статьи Птицына – год назад. «Вот теперь – красиво.» Потому что для Зинаиды Фёдоровны «красиво» – это когда всё на своих местах. Цифры – в гроссбухе. Гвоздь – по уровню. Знамя – на стене. Порядок. Красота – через порядок.
Я стоял и смотрел. Кабинет – маленький, тесный, с потрескавшимся потолком и скрипучим полом. Но – на стене: Знамя, статья, грамота. На столе – блокнот, карандаш, Люсин чайник. В углу – портфель Крюкова (оставил, как обычно). На вешалке – ватник Антонины (заходила утром, забыла – как обычно).
Мой кабинет. Мой колхоз. Моё Знамя.
Второе. За два года – второе. Первое – в семьдесят девятом, за сто двенадцать процентов при засухе. Второе – в восьмидесятом, за сто восемь при повышенном встречном. Каждый раз – тяжелее. Каждый раз – ставки выше. И – каждый раз – Знамя на стене, как подтверждение: не случайность, не везение, не «один раз получилось». Система.
Но – Знамя притягивало внимание. Как магнит – железо, как свет – мотыльков. Статья Птицына – привлекла Хрящева. Первое Знамя – привлекло обком. Второе – привлечёт… кого? Область? Москву? Или – тех же Хрящева и Фетисова, но – с новыми инструментами?
Быть лучшим – дорого. Я знал это с октября семьдесят девятого, с первого встречного плана. Знал – и шёл. Потому что альтернатива – не быть лучшим – стоила дороже.
Зинаида Фёдоровна – вышла. Люся – принесла чай. Я – остался. Один. Со Знаменем, статьёй, грамотой и блокнотом.
За окном – декабрь. Деревня – в снегу, в дымах, в тишине. Коровник – белые стены за забором. Поля – под снегом, спящие. Школа – Валентинина, с огородом и кочегаром, который не пьёт. Клуб – Мишкин, с усилителем, который почти готов. Дома – жёлтые окна, тёплые, живые.
Знамя – на стене. Символ. Не результат – символ результата. Бархатная метафора, за которой – тридцать центнеров, двести коров, тысяча сто двадцать рублей бонуса, сорок два двора с подсобными, двенадцать пацанов с паяльниками, один тракторист с фиолетовыми стихами (нет – это Катя, не тракторист, хотя тракторист тоже – умеет тихо петь).
Знамя – на стене. И – впереди – восемьдесят первый. Новые масштабы. Новые задачи.
Но об этом – потом.
Сейчас – декабрь. Сейчас – Знамя. Сейчас – красиво.
Глава 23
Усилитель заработал в субботу – четырнадцатого декабря, в три часа дня, в клубе деревни Рассветово, при двенадцати свидетелях в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет и одной Таисии Ивановне, которая стояла у сцены и крестилась – не потому что верующая, а потому что нервничала.
Мишка – за столом, на котором стояло нечто. Нечто – деревянная коробка (Василий Степанович выпилил по Мишкиному чертежу), из которой торчали провода, тумблер и регулятор громкости. Внутри – плата с транзисторами, конденсаторами, резисторами – та самая, которую Мишка паял полгода: каждый вечер, каждый выходной, по схеме из журнала «Радио», с терпением, которого я не ожидал от подростка, не умеющего терпеливо чистить картошку.
Два динамика – по углам зала. Самодельные: диффузоры из списанных телефонных мембран (Попов достал, за яблоки), корпуса – фанерные (опять Василий Степанович). Микрофон – из телефонного капсюля, вмонтированного в алюминиевый стаканчик (Генка Сальников – идея и исполнение; Генка, как выяснилось, был гением конструирования из подручных материалов).
Провода от усилителя к динамикам тянулись по стенам, закреплённые гвоздиками (Таисия Ивановна закрепляла лично, стоя на стуле, в шляпке и с молотком – зрелище, достойное кинохроники).
Двенадцать пацанов стояли полукругом. Генка – справа от Мишки, держал схему на всякий случай. Остальные – кто у динамиков, кто у розетки, остальные – просто стояли и волновались. Полгода работы. Три неудачные платы (первые две фонили так, что Таисия Ивановна прибегала: «Мишенька, что гудит⁈ Пожар⁈»). Четыре сгоревших транзистора. Двести паек. И – вот.
Мишка – сидел за столом. Руки на коробке. Лицо – сосредоточенное. Шестнадцать лет – исполнилось в ноябре, тихо: торт Валентины, подарок от меня (набор радиодеталей, достанный через Артура из московского магазина «Электроника» – Мишка открыл коробку и замолчал на десять секунд, что для него было эквивалентом рыдания от счастья).
– Ну что, – сказал Мишка. Обвёл кружок взглядом. – Готовы?
Двенадцать голов кивнули. Генка показал большой палец.
Мишка щёлкнул тумблером.
Тишина. Секунда. Из динамиков – лёгкое шипение. Мишка подкрутил регулятор. Шипение ушло. Чистая тишина.
– Генка. Микрофон.
Генка подал алюминиевый стаканчик. Мишка поднёс ко рту.
– Раз‑два‑три. Проверка.
И – голос. По всему залу. Чисто, громко, без искажений. «Раз‑два‑три, проверка» – из двух динамиков, с лёгким эхом от стен, но – внятно, чётко, как в настоящем радиоузле.
Секунда тишины. Потом – рёв. Двенадцать пацанов заорали – как орут болельщики на стадионе, как орут подростки, когда что‑то наконец получилось. Полгода – и вот. Работает.
Таисия Ивановна перестала креститься. Подошла к микрофону. Взяла у Мишки. Подула (все дуют в микрофон – зачем, никто не знает).
– Внимание, внимание! Радиоузел клуба деревни Рассветово – работает! Ура, товарищи!
Пацаны – ещё один рёв. Таисия Ивановна прослезилась.
– Мишенька, – сказала она. – Ты – гений.
Мишка покраснел. Впервые на моей памяти. Не от стыда – от «Мишенька» при двенадцати пацанах. Но стерпел – привилегия завклубом, которая давала помещение и закрывала глаза на канифольный дым.
Генка – тихо:
– Мишк, работает.
– Работает, – подтвердил Мишка. И улыбнулся – не мне, не Таисии Ивановне. Генке. Другу, который полгода сидел рядом и ни разу не сказал «может, бросим?». Улыбнулся – как соратнику после победы.
Я стоял у двери – зашёл тихо, без объявления. Смотрел. На Мишку за столом, с микрофоном. На усилитель в деревянной коробке. На динамики – фанерные, кривоватые. На Генку с большим пальцем. На Таисию Ивановну, которая вытирала глаза.
Мишка поднял голову. Увидел меня. И – вот оно.
– Бать, – сказал он. Через весь зал. В микрофон – и голос, усиленный его собственным усилителем, разнёсся по клубу. – Бать, смотри. Работает.
«Бать, смотри, что я сделал.» Не «отстань». Не «не лезь». «Бать, смотри.» Приглашение. Доверие. То самое, которое подростки не дают, а если дают – дороже любого Знамени.
– Вижу, Мишка. Вижу.
Мишке – шестнадцать. И я видел, как формируется человек.
Лидер. Двенадцать пацанов слушали его – не из страха, а из уважения. Потому что Мишка знал: как паять, как читать схему, как объяснить двенадцатилетнему, что такое «общий эмиттер», – так, чтобы понял. Командовал – через компетенцию, не через силу.
Инженер. Руки – точные. Мышление – системное: не «паяю деталь», а «строю систему». Усилитель, динамики, микрофон, провода, питание – всё вместе – радиоузел. Видел не дерево – лес.
Упрямый – от «прежнего» отца. Три неудачные платы – переделал. Четыре сгоревших транзистора – нашёл замену. Фон в динамиках – убрал, перепробовав семь вариантов экранирования. Упрямство целенаправленное: решение есть, нужно только найти.
Добрый – от матери. Генку не задвигал, а поднимал: «Генка сделал микрофон. Генка молодец.» Младших учил: «Серый, не бойся, паяльник не кусается.» Таисию Ивановну терпел – подвиг для шестнадцатилетнего.
И – впервые – доверял. Не полностью (подростки не доверяют полностью – закон природы), но приоткрывал дверь. «Бать, смотри.» «Бать, я сделал.» Каждое «бать» – кирпичик. За два года, в которых отец перестал пить и начал слушать, – дверь приоткрылась. Не нараспашку – на щёлку. Но – приоткрылась.
Дороже любой цифры.
Вечером – дома. Ужин, картошка, котлеты. Катя рисовала Мишкин динамик (подписала «Мишкин динмик» – десять лет, простительно). Мишка – за столом, листал декабрьский журнал «Радио». Открыл на заложенной странице.
– Бать. Смотри.
Статья: «Микропроцессоры: будущее вычислительной техники». Чёрно‑белая фотография микросхемы – кремниевый кристалл, увеличенный в сотни раз. Для восьмидесятого года – экзотика. Для меня – прошлое.
– Бать, – Мишка. Глаза горящие, голос быстрый, захлёбывающийся. – Вот это штука! Это же компьютер – только маленький! Процессор, память, ввод‑вывод – всё на одном кристалле! Одном! Вместо целой комнаты с ЭВМ!
Я смотрел на страницу. И слышал – не слова, а то, что за ними. Будущее. Персональные компьютеры, интернет, смартфоны – мир, который ещё не существовал, но уже прорастал. Через статьи в «Радио». Через мальчишек, которые читали и загорались.
Мишка – загорелся. И я знал: этот огонь стоит миллиарды. Не рублей – возможностей.
– Мишка, – сказал я. Спокойно, без нажима. – А ты не думал – после школы – в Курский политехнический? На радиоэлектронику?
Он поднял голову. Не бурчал – думал. Серьёзно, по‑взрослому.
– Политехнический, – повторил. Пробуя на вкус. – Радиоэлектроника.
– Там – не только транзисторы. Там – вот это, – я показал на статью. – Микропроцессоры. Вычислительная техника. Через десять лет – это будет очень важно.
Мишка смотрел на фотографию микросхемы. На будущее, которое видел пока как картинку в журнале. Но – видел. И чувствовал – тем шестым чувством шестнадцатилетних: мир больше, чем деревня, чем клуб, чем кружок.
– Бать, – сказал он. Тихо. – А если… а что если компьютер – маленький? Для дома? Как радиоприёмник. Только – не музыку слушать, а считать. И рисовать. И писать. Типа – пишущая машинка, только с экраном?
Я замер.
Потому что Мишка – в декабре тысяча девятьсот восьмидесятого года – описал персональный компьютер. Своими словами. Детскими. «Типа пишущая машинка, только с экраном.» IBM PC выйдет через год. Macintosh – через четыре. А Мишка – уже видел. Не знал – видел.
– Мишка, – сказал я. И впервые за два года – не сдержал дрожь в голосе. – Ты даже не представляешь, как ты прав.
Он посмотрел удивлённо – «бать» не говорил таким тоном. Заметил. Подростки замечают всё.
– Бать, ты чё?
– Ничего. Горжусь. И – учи физику. И математику. Они понадобятся. Очень.
Мишка – смотрел долго. Считывал – не слова, а тон. Серьёзность, которая была больше обычной гордости.
– Ладно, бать, – сказал он. Тихо. Серьёзно. – Буду учить. И поеду. В политехнический. На радиоэлектронику.
Не «может быть». Не «посмотрим». «Поеду.» Решение – за кухонным столом, между котлетами и журналом «Радио».
Катя подняла голову:
– Бать, а я тоже поеду? В институт?
– Поедешь, Катюш.
– А куда?
– Куда захочешь.
– Я хочу – где стихи учат. Есть такой?
– Есть, Катюш. Есть.
– Тогда туда! – И вернулась к «динмику».
Валентина – у плиты – обернулась. Улыбнулась. Широко. Мишка – в политехнический. Катя – «где стихи учат». Два ребёнка, два пути, один стол.
Вечер. Декабрь. Картошка, журнал «Радио», рисунок «динмика» и разговор о будущем, которое для меня было прошлым, а для них – ещё не наступило.
Но наступит. И они – будут готовы. Потому что Мишка уже видит. И Катя уже пишет. И фундамент – заложен. Из кирпича, чернозёма, транзисторов и фиолетовых чернил.
