Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 49 страниц)
Глава 7
Про Семёныча мне рассказал Матвеич. Про Семёныча мне рассказала Зинаида Фёдоровна. Про Семёныча мне рассказала Валентина – вечером, когда я спросил, кто у нас ветеринар, и она ответила не сразу, а помолчав, как молчат, когда тема – неудобная. Все рассказывали одно и то же, но разными словами.
Матвеич – так: «Семёныч? Э-э, Палваслич… Семёныч – мужик-то золотой, руки – от бога, голова – светлая. Когда-то был – лучший ветеринар в районе, к нему со всей области ездили. А потом – Лида… Ну, ты знаешь. Жена его. Лидия Алексеевна. Фельдшерица наша. Красавица была – высокая, статная, глаза зелёные. Умерла в семьдесят третьем. Рак. Он после неё – как подрубленный. Пьёт. Не буянит, не дебоширит – тихо пьёт, каждый день, полбутылочки. И всё. Вроде и живой – а вроде и нет.»
Зинаида Фёдоровна – так: «Ой, Палваслич, ну что Семёныч… Числится-то он числится, ветеринар, оклад ему идёт, семьдесят рублей, я каждый месяц расчётный лист выписываю. А толку? Последний раз на ферме был – весной, и то – Антонина его привела за рукав, у коровы мастит был тяжёлый. Он пришёл, сделал – и ушёл. Назад – в свой дом, в свою бутылку. Жалко мужика. Образованный же – академия московская, с отличием. А вот поди ж ты…»
Валентина – тише и короче: «Семёныч – хороший человек, Паш. Просто – потерянный. Лиду он очень любил. Когда она умерла – он умер вместе с ней. Только тело осталось.»
Пётр Семёнович Трофимов. Пятьдесят два года. Родился в Тамбове. Отец – учитель, мать – фельдшер. В сорок третьем – призван семнадцатилетним, воевал – санинструктор. Ранение, госпиталь, демобилизация в сорок пятом. Московская ветеринарная академия – диплом с отличием. Распределён в «Рассвет» в пятьдесят пятом. Приехал на два года – остался на двадцать три. Причина – Лида. Местная фельдшерица. Женились в пятьдесят шестом. Детей не было – медицинские причины. Лида умерла в семьдесят третьем. С тех пор – полбутылки в день, «для анестезии».
В моей прошлой жизни я знал таких людей. В «ЮгАгро» был главный технолог – Сергеич, шестьдесят лет, гениальный спец, золотые мозги. Жена умерла от ковида в двадцать первом. Сергеич не запил – он просто перестал. Перестал предлагать, перестал спорить, перестал блестеть. Превратился из двигателя в мебель. Мы его потеряли – не физически, а профессионально. Я тогда был молодой, не понимал. Теперь – понимаю. Когда человек теряет смысл – он не ломается; он выключается. И включить его обратно может только новый смысл. Не приказ, не угроза, не жалость – смысл.
Мне нужен был Семёныч. Живой, трезвый, работающий. Потому что на свиноферме – рожа, и без ветеринара я потеряю шестьсот голов, а вместе с ними – мясной план, доверие района и полгода работы. Но идти к Семёнычу с приказом – бессмысленно. Он председателей видел и до меня. Идти с угрозой – подло и неэффективно. Человек, который пьёт от горя, не боится увольнения – ему всё равно.
Значит – нужен другой подход.
Шестого декабря, после обеда, я пошёл к Семёнычу. Пешком – дом его стоял на краю деревни, за прудом, метров восемьсот от правления. Толика не взял. Это был разговор, который нужно было вести без свидетелей.
Дом – бревенчатый, добротный, пятистенок. Видно было – когда-то ухоженный: резные наличники (облупились, но вырезаны красиво, с фантазией), палисадник (заросший – сухие стебли георгинов, мёрзлые лопухи), скамейка у калитки (покосилась). Калитка – скрипнула. Во дворе – собака: старая, рыжая, дворняга с седой мордой и добрыми глазами. Не залаяла – завиляла хвостом. Собака, которая привыкла, что к хозяину никто не ходит, и радуется любому гостю.
Я постучал. Тишина. Постучал снова.
– Открыто, – голос из глубины дома. Хриплый, негромкий.
Вошёл. Сени – тёмные, пахнет сыростью и дровами. Прошёл в комнату – и остановился.
Беспорядок – но не грязь. Это разные вещи. Грязь – это когда человеку плевать. Беспорядок – это когда человеку плевать на порядок, но не на вещи. Семёнычу было плевать на порядок. Но не на книги.
Книги – везде. На полках (самодельных, из необструганных досок), на столе, на подоконнике, на полу. Ветеринарные справочники – Маниковский, Жаров, «Общая хирургия» Плахотина. И рядом – Чехов. Толстой. Хемингуэй – «По ком звонит колокол», издание шестьдесят третьего года, потрёпанное, с закладкой на середине. Откуда достал Хемингуэя в курской деревне – отдельная загадка. На стене – две вещи: фотография (молодая женщина, красивая, тёмные волосы, светлые глаза, улыбается – Лида) и диплом (Московская ветеринарная академия, с отличием, 1951 год, Трофимов Пётр Семёнович).
На кухонном столе – бутылка, початая. Стакан. Тарелка с засохшим хлебом и куском сала.
Семёныч сидел у окна. Высокий – даже сидя это было видно, – худой, «жердь», как сказал бы Матвеич. Седой полностью – белые волосы, белая щетина. Ему пятьдесят два, а поседел в сорок пять, после Лиды. Сутулый, в растянутом свитере, руки – длинные, с аккуратными пальцами, не крестьянские руки – руки хирурга. Глаза – карие, мутные сейчас, но я видел: под мутью – ум. Не погасший – притушенный.
– А, председатель, – сказал он. Не удивился. – Заходи. Садись. Чаю… – он посмотрел на стол, – нет, чая нет. Есть – вот. – Кивнул на бутылку.
– Спасибо, я не пью, – сказал я, садясь на табуретку. – После удара – врач запретил.
– Разумный врач, – Семёныч усмехнулся. – Мне тоже запрещали. Но у меня врач – я сам, а у самого себя авторитета нет.
Тихий юмор. Книжный. Человек, который шутит даже из-под полубутылки, – не потерян. Ещё не потерян.
– Пётр Семёнович, – сказал я, – я к тебе по делу.
– Знаю, – он кивнул. – По делу все приходят. По другому – давно никто.
Это он сказал без жалости к себе – просто констатировал. Как температуру назвал: тридцать шесть и шесть, факт.
– На свиноферме – рожа, – сказал я. Прямо. Без подготовки, без предисловий. – Я видел сам. Красные ромбы на коже, ушах, рыле. Минимум двадцать-тридцать голов с видимыми симптомами. Петрович мажет зелёнкой – по твоему, кстати, совету.
Семёныч поморщился. Чуть-чуть – как от зубной боли.
– Зелёнкой, – повторил он. – Да, я ему сказал. Глупость сказал. Пьяный был.
– Ты и сейчас пьяный.
– Нет. Сейчас – выпивший. Разница – принципиальная. – Пауза. – Рожа, говоришь? Давно?
– Петрович сказал – неделю, может две. Я думаю – дольше. Просто он заметил неделю назад.
Семёныч молчал. Смотрел в окно. За окном – голые ветки яблони (тоже запущенной, необрезанной – Лида, наверное, ухаживала) и серое небо.
– Если рожа – острая форма, – заговорил он другим голосом. Не пьяным, не хриплым – профессиональным. Как будто щёлкнули выключателем. – Летальность – до тридцати процентов. При шестистах головах – это сто восемьдесят. Но если ранняя стадия – а по описанию похоже на раннюю – можно удержать. Пенициллин, противорожистая сыворотка, изоляция больных, дезинфекция. Нужен осмотр – полный, по каждому загону.
– Я знаю, – сказал я. – Поэтому я здесь.
– И чего ты хочешь? – спросил он. Устало, но без раздражения. – Чтобы я протрезвел и побежал спасать свиней?
– Нет, – сказал я. – Не побежал. Просто – поехал. Завтра утром. Я заеду.
Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Карие глаза – уже не мутные, уже – с чем-то другим. Не со злостью, не с обидой. С любопытством, может быть. Как ветеринар смотрит на незнакомый симптом: а это что такое?
– А если я откажусь? – спросил он. Не вызывающе – проверяя.
– Если откажешься – я не буду угрожать, – сказал я. – Не буду давить, не буду стыдить. Уговаривать – тоже не буду. Просто скажу то, что пришёл сказать.
– Ну, скажи.
– Ты нужен, – сказал я. – Не мне. Людям. Деревне. Шестьсот свиней – это мясо на зиму для трёхсот с лишним семей. Дети, старики, бабки, мужики – все, кто здесь живёт. Без этого мяса – зима будет голодной. Не смертельно, но – голодной. И помочь – можешь только ты. Не Петрович, не я, не Герасимов. Ты.
Тишина. За окном – ветер качнул ветку яблони. Скрипнул ставень.
– А если после этого, – продолжил я, – ты захочешь вернуться к бутылке – я мешать не буду. Твоя жизнь, Пётр Семёнович. Не моя. Но сначала – спаси стадо.
Семёныч молчал. Долго. Так долго, что я уже думал: всё, не сработало. Потянулся к бутылке – и я приготовился встать и уйти, потому что давить – не собирался, а уговаривать второй раз – унижать и его, и себя. Он взял бутылку. Налил полстакана. Поднёс к губам.
И поставил обратно. Не выпив.
– Когда, говоришь, заедешь? – спросил он.
– Завтра. В семь. Толик довезёт.
– В семь, – повторил он. – Ладно.
Я встал. Застегнул телогрейку. Пошёл к двери.
– Дорохов, – окликнул он.
Обернулся.
– Как говорил Антон Палыч… – Семёныч помолчал, – «дело надо делать, господа». Так, кажется?
– Так, – сказал я. – Так и есть.
Вышел. Закрыл дверь. На крыльце – вдохнул морозный воздух, и руки тряслись – не от холода, а от напряжения, потому что весь этот разговор я балансировал на канате, и одно лишнее слово – одна фальшивая нота – могло всё обрушить.
Рыжая собака проводила меня до калитки. Виляла хвостом.
Седьмого декабря, в семь ноль-две (я засёк), Семёныч вышел из дома. Побритый. В чистом свитере. С ветеринарным саквояжем – старым, кожаным, потёртым, но с начищенной застёжкой.
Толик, увидев его, кивнул – медленный кивок, «сделаю». Хотя никто его ни о чём не просил. Просто – открыл дверь УАЗика и ждал.
Мы приехали на свиноферму в семь пятнадцать. Семёныч вышел из машины – и я увидел то, что описывали все, кто помнил его прежнего: он распрямился. Буквально. Сутулый, согбенный человек, который вчера сидел у окна с бутылкой, – распрямился, расправил плечи, и стало видно, какой он высокий, метр восемьдесят пять, и что руки у него – длинные, с аккуратными пальцами хирурга, и что глаза – уже не мутные, а острые, карие, профессиональные.
– Открывай, – сказал он Петровичу, который стоял у двери свинарника и хлопал глазами.
И вошёл.
Осмотр занял четыре часа. Четыре часа Семёныч ходил от загона к загону – молча, сосредоточенно, как хирург по операционной. Щупал, осматривал, заглядывал в пасти, проверял температуру (у него в саквояже был ветеринарный термометр – и он работал). Петрович семенил следом, пытался что-то объяснять – Семёныч его не слушал.
Через четыре часа – вышел. Я ждал у входа, на ветру, с блокнотом.
– Докладываю, – сказал он. Военное слово – неслучайное: санинструктор, два года войны. – Рожа свиней, кожная форма. Подтверждаю. Поражены – по предварительному осмотру – от тридцати до сорока голов. Это – видимые симптомы. Скрытые – могут быть ещё столько же. Хорошая новость: это ранняя стадия. Не септическая, не генерализованная. Если начать лечение сейчас – удержим.
– Что нужно?
– Противорожистая сыворотка. Минимум – пятьдесят доз. Лучше – сто, с запасом. Пенициллин – на курс. Дезинфектанты – хлорная известь, креолин. И – изоляция: больных – в отдельный загон, здоровых – отселить. Петровичу – вычистить всё к чёртовой матери, продезинфицировать полы, стены, поилки. И – кормушки отдельные, инвентарь – отдельный.
– Сыворотка есть в районной ветаптеке?
Семёныч посмотрел на меня.
– Дорохов, – сказал он, – в районной ветаптеке нет ничего. Там – пустые полки и заведующая, которая разводит руками. Всё – через область. Курская ветеринарная станция – там есть склад, но просто так не дадут. Нужна заявка, нужна подпись главного ветврача района, нужен наряд… Бюрократия – неделя минимум. А через неделю – мне может быть нечего лечить.
– Сколько у нас времени?
– Три дня. Четыре – если повезёт.
Три дня. Четыре, если повезёт. В 2024-м я бы позвонил поставщику, оплатил, курьер доставил бы завтра. Здесь – нет поставщиков, нет курьеров, нет оплаты. Здесь – есть телефон (один, в правлении, через районный коммутатор), бюрократическая машина и слово «достать».
Доставать – значит звонить. Звонить – значит знать, кому.
Я вернулся в правление. Закрылся в кабинете. Вызвал Зинаиду Фёдоровну.
– Зинаида Фёдоровна, мне нужны контакты. Все, что есть у колхоза: область, ветстанция, «Сельхозтехника», управление сельского хозяйства. И – личные контакты. «Прежнего» Дорохова. Кому он звонил, с кем дружил, кому был должен, кто был должен ему.
Зинаида заморгала за толстыми линзами. Потом – полезла в стол. Достала засаленную записную книжку – чёрную, с резинкой, разбухшую от вложенных бумажек.
– Вот, Палваслич. Это – ваша. Ну, то есть… прежняя. Которая в столе лежала.
Записная книжка «прежнего» Дорохова. Золотая жила.
Я открыл. Почерк – крупный, неровный (чужой почерк, чужая рука, моя теперь). Имена, телефоны, пометки. «Курск – Иванцов, ветстанция, звонить через Петра Андреича». «Область – Тимофеев, Сельхозуправление, дочь учится в Воронеже – помочь?» «Москва – Рябов, министерство, через третьи руки, только в крайнем случае».
Система связей. Блат. Советская экономика в одной записной книжке.
Я начал звонить.
Первый звонок – Иванцов, Курская ветеринарная станция. Трубку сняли не сразу. Голос – усталый, чиновничий.
– Иванцов слушает.
– Здравствуйте, Дорохов, «Рассвет». Пётр Андреевич рекомендовал обратиться. – Пётр Андреевич – это Сухоруков, первый секретарь райкома. Я его ещё не видел, но имя – работало, как ключ.
– А-а, Дорохов… Как здоровье-то? Слышал – удар?
– Оклемался. Слушай, Иванцов, мне нужна противорожистая сыворотка. Срочно. Пятьдесят – сто доз. И пенициллин. Рожа на ферме – ранняя стадия, но ждать нельзя.
– Ох… – вздох. – Дорохов, ну ты же знаешь, как у нас. Сыворотка – дефицит. У меня на складе – двадцать доз, и те – для района, на случай эпидемии…
– Двадцать – беру. Остальное – где?
– Область. Курская облветстанция. Там – должно быть. Но нужна заявка, и… ну, ты понимаешь.
– Понимаю. Кто в облветстанции решает?
– Полякова. Нина Ивановна. Строгая тётка, но… если от Сухорукова – может пойти навстречу.
– Телефон?
Он продиктовал.
Второй звонок – Полякова, Курская облветстанция. Голос – действительно строгий, преподавательский.
– Полякова.
– Здравствуйте, Нина Ивановна. Дорохов, председатель колхоза «Рассвет», Н-ский район. Звоню по рекомендации Петра Андреевича Сухорукова. – Магическая формула: имя секретаря райкома.
– Слушаю вас.
– Рожа свиней. Шестьсот голов. Ранняя стадия. Мне нужна сыворотка – восемьдесят доз, и пенициллин – курсовая доза на сорок голов. Срочно. Через три дня может быть поздно.
Пауза.
– Дорохов… У нас – план распределения. Внеплановые отпуски – только по решению начальника управления. А он – в командировке до среды.
– Нина Ивановна, – сказал я, и голос мой стал тем самым голосом, которым я в «ЮгАгро» разговаривал с банками, когда нужен был кредит вчера, а не через месяц, – к среде – у меня будет не ранняя стадия, а эпидемия. Эпидемия рожи – это карантин на весь район. Это – доклад в область. Это – вопросы: почему не предотвратили, кто виноват. Я – доложу, что обращался. С датой и временем. И что мне – отказали.
Тишина. Долгая.
– Значит так, – сказала Полякова. Голос – изменился. Стал деловым. – Восемьдесят доз я вам выделю. Но – под вашу заявку, оформите задним числом, с подписью и печатью. Пенициллин – есть, отпущу. Когда приедете?
– Завтра утром.
– Жду.
Третий звонок – Сухорукову. Не по прямой связи – через секретаршу. Секретарша соединила – видимо, слово «рожа» и «шестьсот голов» подействовало.
– Дорохов, ты что, только из больницы – и уже проблемы?
– Пётр Андреевич, рожа на свиноферме. Я контролирую ситуацию, но мне нужна ваша поддержка – я сослался на вас при звонке в облветстанцию. Сыворотку дают. Прошу прикрыть – на случай, если начнутся вопросы по внеплановому отпуску лекарств.
– Прикрою, – сказал Сухоруков. Без паузы. Первый секретарь райкома – не дурак: эпидемия рожи в его районе – это его проблема, его отчёт, его голова. – Но, Дорохов, – чтоб стадо было в порядке. Ясно?
– Яснее некуда, Пётр Андреевич.
– Ну и давай. Выздоравливай.
Повесил трубку. Посидел. Выдохнул.
Три звонка. Полтора часа. В 2024-м – три клика в онлайн-аптеке. Здесь – три звонка, три имени, три «рекомендации», и на каждом этапе – могло не получиться. Могло – не быть сыворотки. Могла – не ответить Полякова. Мог – не прикрыть Сухоруков. Советская система снабжения – это казино, в котором ты играешь не на деньги, а на связи, и выигрывает тот, кто знает правильные имена.
Записная книжка «прежнего» Дорохова лежала на столе. Засаленная, разбухшая, с резинкой. Я положил её в карман. Теперь – моя.
Восьмого декабря Толик отвёз меня в Курск. Шестьдесят километров по зимней дороге – два часа в одну сторону. Забрал сыворотку, пенициллин, хлорную известь. Полякова – действительно строгая тётка: проверила документы, заставила расписаться в трёх журналах, предупредила: «Если не поможет – вызывайте эпидбригаду, не тяните.» Я пообещал.
К обеду – были на ферме. Семёныч ждал. Трезвый. Собранный.
И – началось.
Семёныч на работе – это было зрелище. Я видел хороших специалистов: Крюкова с его севооборотом, Василия Степановича с его тракторами, Антонину с её коровами. Но Семёныч – это был другой уровень. Это был профессионал экстра-класса, который пять лет простоял на паузе и теперь – снялся с паузы.
– Петрович! – голос – командный, резкий, совершенно не похожий на вчерашнее хриплое бормотание. – Третий, пятый и седьмой загоны – карантин. Больных – туда. Здоровых – в первый и второй. Кормушки – раздельные. Инвентарь – раздельный. Полы – вычистить, продезинфицировать хлорной известью. Всё. Сейчас.
– Так это… Семёныч, а как я один-то… – начал Петрович.
– Не один. Дорохов – пришлёшь людей?
– Пришлю, – сказал я. – Лёху Фролова и ещё двоих.
– Хорошо. Лёха – на разгрузку и дезинфекцию. Двоих – на перегон здоровых. Мне нужен кипяток – много, вёдрами. И – свет. Нормальный свет, не эту лампочку в сорок ватт.
Я кивнул и пошёл организовывать.
Следующие двое суток Семёныч жил на ферме. Не фигурально – буквально. Спал – на лежанке в подсобке (той самой, где обычно ночевал Петрович), по два-три часа за раз. Остальное время – работал. Осматривал. Колол сыворотку. Колол пенициллин. Изолировал. Дезинфицировал. Мерил температуру – каждой свинье, дважды в день. Вёл записи – аккуратным, разборчивым почерком, в тетради, которую принёс из дома.
Я приезжал утром и вечером. Привозил чай (горячий, в термосе – Валентина заваривала крепкий, без сахара, «как Семёныч любит» – откуда знала?). Привозил еду – хлеб, сало, варёные яйца. Семёныч ел на ходу, запивал чаем, и продолжал.
На третий день – десятого декабря – он вышел из свинарника, снял перчатки, посмотрел на меня и сказал:
– Удержали. Падёж – четыре головы. Могло быть сто восемьдесят. Остальные – на пенициллине, идут на поправку. Карантин – ещё неделю. Потом – вакцинация всего стада. Заявку на вакцину – подашь?
– Подам. Уже звоню.
– Хорошо, – он помолчал. – Дорохов.
– Да?
– Спасибо, – сказал он. И я не понял – за что. За сыворотку? За чай в термосе? За то, что пришёл к нему вчера и не стал читать мораль?
Может быть – за всё. Может быть – за шанс.
После этого – я закрепил. Каждое утро – Толик заезжал за Семёнычем. Каждое утро – Семёныч выходил. Побритый, в чистом свитере, с саквояжем.
Я давал ему задачи – не для контроля, а для смысла. План вакцинации – на всё поголовье, свиньи и КРС. Осмотр молочного стада – Антонина встретила его ворчанием: «Ну наконец-то, а то у меня Зорька третий день кашляет, а я ей что – сама горчичник ставить буду?» Ревизия ветеринарной аптечки – оказалось, что в медпункте есть запасы, о которых никто не знал (наследство Лиды – она была аккуратна и запаслива).
Семёныч ворчал. Ворчал – что холодно, что свинарник – «позор, а не свинарник», что Петрович – «не свинарь, а стихийное бедствие», что лекарств мало, что инструменты тупые, что молодёжь не учится, что район не помогает. Ворчал – и работал. Это было хорошее ворчание. Ворчание человека, которому не всё равно.
Через неделю – побрился. Не просто побрился – побрился начисто, и стало видно лицо: интеллигентное, тонкое, с умными карими глазами. Пятьдесят два года – а без щетины выглядел моложе.
Через две недели – починил калитку. Ту самую, скрипучую. Я заметил, когда приехал утром – калитка не скрипнула. Мелочь. Но – мелочь, которая значила: человек начал возвращаться в свой дом. В свою жизнь. Не в прежнюю – прежняя умерла вместе с Лидой. В новую.
Это не было чудом. Это не было мгновенным исцелением. Семёныч не проснулся однажды утром и не сказал: «Всё, больше не пью.» Он просто – каждое утро – выбирал работу вместо бутылки. День за днём. Шаг за шагом. Как я – каждое утро – выбирал быть Дороховым.
Маленькие шаги. Других не бывает.
Вечером десятого – дома. Валентина – у печки. Катя – спит. Мишка – за занавеской, что-то паяет (канифольный запах – уже привычный, домашний).
Я сел за стол. Открыл блокнот. Зачеркнул: «Свиноферма – красный уровень.» Написал рядом: «Жёлтый. Карантин. Контроль – Семёныч.»
Хорошо.
Но – под записью о свиноферме стояла другая: «Михалыч. Зерно утекает.» И эта запись ждала. Терпеливо, как сам Михалыч – хитрый, осторожный, уверенный, что новый председатель, как и старый, закроет глаза.
Не закрою.
Я перевернул страницу и начал рисовать схему: накладные, путевые листы, реальные намолоты, маршруты зерновоза, контакты в райпо. Корпоративное расследование – без корпоративной службы безопасности, без камер, без цифровых следов. Карандаш, блокнот и 1978 год.
Работаем с тем, что есть.
