Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 49 страниц)

Глава 6

Идея пришла не мне.

Идея пришла Катe – десятилетней, которая в мартовский вечер, когда Валентина топила печь и дым шёл в комнату (дымоход – не прочищен, руки не дошли, третья зима подряд), сказала:

– Мам, а почему у нас огонь из дров, а в городе – из трубы?

Валентина объяснила: «В городе – газ. У нас – нет.» Катя спросила: «А почему нет?» Валентина сказала: «Потому что труба далеко.» Катя подумала и сказала: «А если приделать трубу?»

Валентина рассказала мне вечером – мимоходом, за ужином, как анекдот: «Представляешь, Катька спросила, можно ли приделать трубу.» Посмеялись.

Я не посмеялся. То есть – посмеялся для вида, но в голове – щёлкнуло.

Труба. Газ. Газификация сельской местности. Программа, которая в восьмидесятых – буксует, в девяностых – остановится, в двухтысячных – снова запустится. Я знал эту историю: десятилетия обещаний, километры бумаг, миллионы людей, которые топили печи дровами и углём, пока в двенадцати километрах от них проходила газовая магистраль.

Двенадцать километров. Магистраль Шебелинка – Курск. Я видел её на карте – толстая красная линия, проходящая севернее, через Золотухинский район. От магистрали до Рассветово – двенадцать километров по прямой. По дороге – пятнадцать. По бюрократическим инстанциям – бесконечность.

Теоретически – подключение возможно. Практически – район → область → Мингазпром. Три уровня согласований. Каждый – подпись, печать, «рассмотрим в порядке очереди», «включим в перспективный план», «ориентировочно – в двенадцатой пятилетке». Двенадцатая пятилетка – это восемьдесят шестой – девяностый. Пять лет ожидания – минимум. Реально – больше, потому что «перспективный план» – это как «завтра» в советском ресторане: слово есть, а дела нет.

Пять лет я ждать не собирался.

– Валь, – сказал я, – Катька – гений.

– Катька – десять лет, – ответила Валентина.

– Я про трубу. Газ.

Она посмотрела на меня – тем самым взглядом, которым смотрела, когда я начинал очередной проект: не «ты сумасшедший», а «ты опять». С привычной смесью уважения и лёгкой усталости.

– Паш, – сказала она, – газ – это же… огромное дело. Это же – область. Министерство. Трубы, строители, проект.

– Именно, – сказал я. – И поэтому – никто не берётся. Потому что «огромное дело». А если разбить на куски – каждый кусок по отдельности решаемый.

Она молча доела картошку. Потом сказала:

– Ты уже решил.

– Уже решил.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Не спрашиваю. Сообщаю.

Она вздохнула. Улыбнулась – коротко, одними глазами. Три года – и она знала: если я «сообщаю» – значит, поезд ушёл. Или, в данном случае – газ пошёл.

Утром в понедельник – я позвонил Сухорукову.

Звонок председателя колхоза первому секретарю райкома – вещь не повседневная. Обычно – наоборот: райком звонит колхозу, спускает план, требует отчёт, «вызывает на ковёр». Когда председатель звонит в райком сам – это либо ЧП, либо просьба. Сухоруков к моим звонкам привык – за три года я звонил ему чаще, чем все остальные председатели района вместе взятые. Но каждый раз – по делу. И каждый раз – с предложением, а не с жалобой. Сухоруков это ценил: председатель, который приносит решения вместо проблем, – мечта любого партийного руководителя.

– Пётр Андреевич, – сказал я. – Газификация.

Пауза. Три секунды. Я уже научился считать паузы – в зависимости от собеседника и темы. Три секунды у Сухорукова означали: «Ты серьёзно?»

– Дорохов, – сказал он медленно, – ты серьёзно?

Совпало.

– Серьёзно, – ответил я. – Магистраль – в двенадцати километрах. Рассветово – передовое хозяйство, два Знамени, сто восемь процентов плана. Доклад в обкоме – в феврале. Мельниченко – знает. Если есть хозяйство в районе, которое заслуживает газа, – это мы.

– Дорохов, газификация – это не Знамя вручить. Это – проект, согласование, деньги, Мингазпром. Я один раз пробовал – для райцентра. Три года переписки. Результат – ноль.

– Пётр Андреевич, – сказал я, – в прошлый раз вы – один. Сейчас – не один. У меня есть выход на область. И – на Москву.

Пауза. Пять секунд. Пять – это уже не «серьёзно?», это – «рассказывай».

– Я прошу одно, – продолжил я. – Заявку от района. Официальную. Через райисполком. «О газификации населённого пункта Рассветово в связи с наличием передового сельскохозяйственного предприятия». Формулировка – важна: не «колхоз просит газ», а «район ходатайствует о газификации в рамках развития сельской инфраструктуры передового хозяйства». Это – другой уровень. Другое звучание.

– Кто написал формулировку? – спросил Сухоруков.

– Я.

– Грамотно, – признал он. И добавил: – Дорохов, если это не выгорит – я не при чём.

– Если выгорит – вы при чём, – ответил я. – Газификация передового хозяйства в вашем районе – это ваш успех, Пётр Андреевич. Ваше ходатайство, ваша инициатива, ваш вклад.

Молчание. Семь секунд. Рекорд. Сухоруков считал. Не деньги – политический капитал. Если получится – он, первый секретарь райкома, «обеспечил газификацию передового хозяйства». Это – строчка в отчёте. Строчка в характеристике. Строчка – которая может перевесить десяток мелких промахов.

– Заявку подготовлю к пятнице, – сказал он. – Приезжай, подпишем.

С заявкой в кармане – точнее, в папке, рядом с двумя копиями, заверенными печатью райисполкома, – я перешёл ко второму уровню.

Область.

В советской бюрократической вертикали область – это узкое горлышко бутылки. Район – пробка, через которую ничего не проходит без области. Москва – горлышко, через которое ничего не проходит без личных связей. Область – то место, где бумага либо ложится в стопку «рассмотреть» (и лежит там до скончания пятилетки), либо – попадает к нужному человеку, который ставит визу и запускает процесс.

Нужный человек – Мельниченко.

Я позвонил ему в среду. Утром – потому что Мельниченко, по моим наблюдениям, был человеком утренним: разговоры до обеда – по делу, после обеда – расслабленнее, рассеяннее. Утренний Мельниченко – это Мельниченко, который принимает решения.

– Василий Григорьевич, – сказал я, – Дорохов. Есть тема.

– Говори, – сказал он. Без предисловий, без «как дела, как посевная». Мельниченко не тратил время на ритуалы.

– Газификация Рассветово. Магистраль – двенадцать километров. Заявка от района – есть. Сухоруков подписал. Нужно – согласование области и выход на Мингазпром.

Пауза. Две секунды. У Мельниченко две секунды – это не «серьёзно?», это – «думаю».

– Дорохов, – сказал он, – ты знаешь, сколько деревень в области хотят газ?

– Знаю, – сказал я. – Триста. Может – пятьсот. Но сколько из них – передовые хозяйства с двумя Знамёнами и докладом в обкоме?

– Немного, – признал Мельниченко.

– Газификация «Рассвета» – это не одолжение колхозу. Это – областная витрина. «Курская область газифицирует передовые хозяйства, создаёт условия для сельских тружеников, выполняет решения партии по развитию сельской инфраструктуры.» Формулировка – для отчёта в ЦК.

Тишина. Четыре секунды. Мельниченко – не Сухоруков; его не нужно было покупать на «это ваш успех». Мельниченко мыслил масштабнее: не личный успех, а – системная логика. Газификация передового хозяйства – аргумент для области. Аргумент, который можно показать Москве: «Вот – наш передовик. Вот – что мы для него делаем. Вот – как мы развиваем село.»

– Заявку пришли мне, – сказал Мельниченко. – Я визирую. Дальше – Мингазпром. Там – сложнее.

– Там – у меня есть ход.

– Какой ход?

– Московский.

Пауза. Секунда.

– Дорохов, – сказал Мельниченко, и в голосе его я услышал то, чего не слышал раньше: любопытство. – Ты – интересный мужик. Ладно. Действуй. Если Мингазпром согласует – область поддержит. Моё слово.

– Спасибо, Василий Григорьевич.

– Не спасибо. Результат. Жду.

Повесил трубку. Два уровня из трёх – пройдены. Район – заявка. Область – виза Мельниченко. Остался – Мингазпром.

Мингазпром – это не Сухоруков и не Мельниченко. Это – Москва. Союзное министерство. Машина, которая перемалывает заявки десятками тысяч в год и выплёвывает ответы, напечатанные на серой бумаге через копирку: «Рассмотрено. Включено в перспективный план на…» – и дата, которая всегда – через пять лет. Всегда.

Пробить эту машину можно двумя способами. Первый – ждать пять лет. Второй – знать человека внутри.

Я знал человека, который знал человека внутри.

– Дорохов! – Артур снял трубку на втором гудке. – Два звонка за два месяца. Ты меня балуешь.

– Артур, – сказал я. – Газ.

– Какой газ?

– Природный. Для деревни. Магистраль – двенадцать километров. Район и область – согласовали. Нужен Мингазпром.

Пауза. Пять секунд. У Артура пять секунд – это не «думаю», это – «перебираю контакты в голове».

– Мингазпром, – повторил он. – Это серьёзно, Дорохов. Это – не сепаратор из Риги.

– Знаю.

– Газ – это не мой профиль. Я – продовольствие, стройматериалы, оборудование. Газ – другая лига.

– Но у тебя есть человек.

Тишина. Три секунды.

– Есть, – сказал Артур. – Мурадов Рустам Бахтиярович. Начальник отдела перспективного планирования Мингазпрома. Бывший однокурсник – Плехановский, семьдесят второй год выпуска. Мы с ним каждый Новый год перезваниваемся. Хороший человек. Умный.

– Он может помочь?

– Может – вопрос. Захочет – другой вопрос. Мурадов – человек осторожный. Чиновник до мозга костей, но – порядочный. За взятку не сделает. За просьбу однокурсника – может. Если просьба – не бредовая.

– Просьба – не бредовая, – сказал я. – Передовое хозяйство, два Знамени, доклад в обкоме, виза областного завотделом сельского хозяйства. Двенадцать километров от магистрали. Техническая осуществимость – стопроцентная. Это не «проведите газ в тайгу», это – «подключите деревню, которая стоит рядом с трубой».

– Звучит разумно, – согласился Артур. – Ладно. Я позвоню Рустаму. Расскажу. Если он заинтересуется – дам тебе его телефон. Если нет – придумаем что‑нибудь другое.

– Артур.

– Что?

– Спасибо.

– Дорохов, – сказал он, и в голосе появился тот тёплый оттенок, который у Артура означал, что шутка – серьёзная, – ты знаешь, сколько мне должен? Мясо за сепаратор. Мясо за маслобойку. Теперь – газ. Скоро я тебе весь колхоз на бартер выставлю.

– Если газ проведём – с меня баран, – сказал я.

– Целый баран?

– Целый.

– Договорились. Жди звонка.

Артур перезвонил через четыре дня.

Мурадов – заинтересовался. Не «согласился» – заинтересовался. Разница принципиальная: согласие – это решение, а интерес – это открытая дверь, в которую ещё нужно войти с правильными аргументами.

– Он говорит: пришли документы, – передал Артур. – Заявку, визу области, технико‑экономическое обоснование.

– Технико‑экономическое обоснование? – переспросил я.

– ТЭО. Расчёт стоимости подключения, длина отвода, потребление, сроки, окупаемость. Мингазпром без ТЭО – как армия без приказа: не двигается.

ТЭО. В «ЮгАгро» я писал ТЭО каждый квартал – для инвесторов, для банков, для совета директоров. Формат знакомый: описание проекта, затраты, доходы, срок окупаемости, NPV, IRR. Только вместо NPV и IRR – «социально‑экономический эффект газификации передового сельскохозяйственного предприятия».

Язык другой. Суть – та же.

Я сел за стол и начал писать. Два дня – вечерами, после работы, при свете настольной лампы (той самой, которая стояла в кабинете с первого дня и жужжала, как престарелый шмель). Крюков помог с цифрами по расходу топлива на сушилки и хранилища. Зинаида Фёдоровна – с финансовыми данными. Нина – с формулировками: «Павел Васильевич, нельзя написать 'экономическая целесообразность". Напишите 'в соответствии с решениями XXVI съезда КПСС о развитии сельской инфраструктуры"».

Нина – бесценна. Она знала язык системы так, как я знал язык бизнес‑презентаций: где поставить запятую, какое слово – обязательно, какое – лучше не писать, потому что вызовет вопросы. «В соответствии с решениями съезда» – магическая формула, которая превращала любой документ из просьбы в политическое действие. Ты не просишь газ – ты выполняешь решения партии. Разница – колоссальная.

ТЭО получилось на восемнадцать страниц. Три дня назад я не умел писать ТЭО по советскому формату. Теперь – умел. Адаптивность – мой главный навык. В прошлой жизни адаптировался к корпоративным презентациям, в этой – к советскому бюрократическому дискурсу. Принцип тот же: говори на языке, который понимает тот, кому ты говоришь.

Отправил – через Сухорукова, официальным каналом, с копией Мельниченко, с сопроводительным письмом за подписью первого секретаря райкома. Три печати, четыре подписи, восемнадцать страниц. Конверт – заказной. Советская бюрократическая машина – запущена.

Июль. Жара. Поля – зеленеют. Посевная – позади. Молочный цех – работает: Клава торгует маслом на рынке дважды в неделю, очередь – стабильная. Андрей – потихоньку: вышел на работу в бригаду Кузьмича, считает мешки на складе, молчит, но – считает. Семёныч ходит каждый вечер. Жизнь – идёт.

А я – жду.

Ожидание ответа из Мингазпрома – особый вид пытки. Не потому что страшно – потому что не от тебя зависит. Я сделал всё: заявку, визу, ТЭО, связи. Дальше – Мурадов. Начальник отдела перспективного планирования, который где‑то в московском кабинете сидит за столом, заваленным такими же заявками из ста других районов, и решает – кому да, кому нет, кому «включить в перспективный план» (читай: через пять лет, если повезёт).

Август. Ответа нет.

Я позвонил Артуру.

– Мурадов на совещании в Тюмени, – сказал Артур. – Вернётся через неделю. Не нервничай, Дорохов. Бюрократия – как корова: если торопить – молока не даст.

– Артур, я каждый день смотрю на печную трубу и думаю, как мои колхозники зимой будут таскать дрова.

– А ты думай, как они весной будут открывать газовый вентиль. Помогает.

Помогает. Визуализация – модная штука из двадцать первого века: представь результат, и мозг начнёт к нему двигаться. В советском варианте: представь, как дед Никита открывает газовую конфорку и говорит «Что дальше – вода из стены?» – и терпение появляется само.

Сентябрь.

Письмо пришло четвёртого сентября. Конверт – серый, казённый, с обратным адресом «Министерство газовой промышленности СССР, г. Москва». Люся принесла его с таким выражением лица, с каким приносят телеграмму из Кремля: бледная, с расширенными глазами, дыша через раз.

– Павел Васильевич, – прошептала она, – из Москвы. Из министерства.

Я взял конверт. Вскрыл.

Текст – машинописный, через полтора интервала, на бланке министерства, с подписью и синей печатью. Две страницы. Язык – бюрократический, густой, как кисель: «Рассмотрев ваше ходатайство… в соответствии с… с учётом… принимая во внимание…»

Я дочитал до последнего абзаца.

«…Министерство газовой промышленности СССР считает возможным включить населённый пункт Рассветово Сухоруковского района Курской области в план газификации на 1982 год. Проектно‑изыскательские работы – IV квартал 1981 г. Строительство газопровода‑отвода – I–II квартал 1982 г. Подключение – ориентировочно весна 1982 г.»

Весна восемьдесят второго. Не «перспективный план на двенадцатую пятилетку». Не «рассмотрим в порядке очереди». Весна восемьдесят второго.

Через полгода.

Я положил письмо на стол. Посмотрел на него. Перечитал последний абзац – убедиться, что не показалось. Не показалось.

Потом – встал, открыл дверь кабинета и сказал Люсе:

– Люся, позови Нину. И Крюкова. И – чаю. С сахаром. Три ложки.

Люся посмотрела на моё лицо – и побежала.

Деревня узнала к вечеру.

Я не делал объявления. Не собирал правление. Просто – сказал Нине, Нина сказала Люсе (или Люся подслушала – неважно), Люся сказала Тамаре, Тамара – тёте Марусе, а тётя Маруся – всей улице. Деревенский телеграф – быстрее любой газеты, точнее любого радио и абсолютно бесплатный.

К семи вечера – у правления стояли люди. Не толпа – человек двадцать. Просто – пришли. Стояли, переговаривались, смотрели на окна. Кто‑то – верил. Кто‑то – не верил. Кто‑то – верил, но боялся поверить, потому что в деревне, которая шестьдесят лет топила дровами, газ – это как электричество при царе: вроде обещали, а приходит ли?

Я вышел на крыльцо.

– Товарищи, – сказал я. – Письмо из Мингазпрома. Рассветово включено в план газификации на восемьдесят второй год. Газ будет к весне.

Тишина. Секунда. Две.

– Правда, Палваслич? – это тётя Маруся. – Газ? У нас?

– Правда, Маруся. Настоящий газ. Из трубы.

Тишина – и потом не тишина. Не аплодисменты – просто шум: кто‑то охнул, кто‑то засмеялся, кто‑то – я видел – перекрестился (баба Настя, восемьдесят три года, партбилета нет, крестится открыто и никого не боится). Дед Никита – стоял в стороне, в телогрейке, в валенках (в сентябре! – но дед Никита валенки снимал только в июле), – сказал негромко, но так, что слышали все:

– Газ из трубы. Что дальше – вода из стены?

Смех. Настоящий – тёплый, деревенский, не над стариком, а – вместе с ним.

Кузьмич стоял у забора. Я поймал его взгляд – он кивнул. Коротко, по‑кузьмичёвски: «Молодец, Палваслич. Но не зазнавайся.» Прочитал по губам или додумал – неважно. Кузьмич – всегда одинаковый.

Валентина узнала – в школе. На следующий день, утром, перед уроками.

Она вошла в класс – четвёртый «А», двадцать три пары глаз, парты, доска с мелом, запах мела и чернил – и сказала:

– Ребята, новость. У нас в Рассветово будет газ. К весне.

Двадцать три пары глаз – и тишина. Дети – не взрослые: они не знают, что такое «газ» в масштабе бюрократии. Для них газ – это конфорка, которую видели в городе, у бабушки, в гостях. Синий огонь. Чайник, который закипает за три минуты, а не за двадцать. Тепло – без дров, без угля, без золы, без сажи.

– Правда, Валентина Андреевна? – спросила девочка с первой парты.

– Правда, – сказала Валентина.

– А это значит – дрова больше не нужно колоть? – спросил мальчик с задней парты.

– Значит – не нужно.

– Ура! – это было искреннее, детское, без подтекста. Просто – ура. Потому что дрова – это зима, это колоть, это таскать, это руки в занозах, это холодный сарай и тяжёлые поленья. Для деревенского ребёнка «не нужно колоть дрова» – это свобода. Маленькая, бытовая, но – свобода.

Валентина рассказала мне вечером – и в её голосе было что‑то, что я слышал редко: гордость. Не за меня – за то, что она была причастна. Что это – наше. Общее. Председатель и директор школы – тандем, который меняет деревню. Два блокнота на одном столе.

Катя узнала – последней. Хотя – первой придумала.

Вечером, за ужином:

– Катюш, – сказал я, – помнишь, ты спрашивала про огонь из трубы?

Она подняла голову от тарелки. Глаза – серые, с рыжими крапинками, внимательные.

– Помню. А что?

– Будет огонь из трубы. К весне. Газ.

Она посмотрела на меня. Потом – на Валентину. Потом – снова на меня.

– Правда‑правда?

– Правда‑правда.

– А это – я придумала?

Мишка фыркнул из‑за своей двери – видимо, слушал:

– Ну ты даёшь, Катька. Газификацию – ты придумала. Скажи ещё – электричество тоже ты.

– Мишка! – сказала Валентина.

– Ладно, ладно, – буркнул Мишка.

Катя посмотрела на меня – и улыбнулась. Той улыбкой, ради которой стоит провести три месяца в бюрократическом аду: бесхитростной, счастливой, десятилетней.

– Пап, – сказала она, – а газ – он голубой?

– Голубой, – сказал я.

– Красиво, – сказала она. И вернулась к тарелке.

Я вышел на крыльцо. Сентябрь. Вечер. Воздух – прохладный, с запахом яблок (соседская яблоня – щедрая, плоды лежат под забором).

Деревня – перед глазами. Дома с печными трубами, из которых по утрам – дым. Зимой – каждый день. Каждый день – дрова, уголь, зола, чистка, растопка. Каждый день – как сто лет назад.

К весне – будет иначе. Газовая труба. Конфорки. Котлы. Тепло – без дыма, без золы, без надрыва.

Маленький шаг? Для Москвы – строчка в плане. Для Рассветово – революция.

Я думал о том, что через полтора года – май восемьдесят второго – Брежнев объявит Продовольственную программу. А к тому моменту «Рассвет» будет стоять – с газом, с переработкой, с тридцатью (или тридцатью пятью) центнерами, с коровником и с прилавком на рынке. Готовый. Образцовый. На виду.

Это – план. Не мой – истории. Я просто знаю его расписание.

Но знать расписание – мало. Нужно быть на перроне, когда поезд придёт.

Мы – будем.

И ещё – Хрящев. Маруся была права: Хрящев – наблюдает. Газ у «Рассвета» – а у «Зари коммунизма» – печки. Переработка у «Рассвета» – а у «Зари» – план на семьдесят восемь процентов. Делегации у «Рассвета» – а у «Зари» – молодёжь бежит. Каждый наш успех – его поражение. И он это чувствует.

Хрящев – не Фетисов. Фетисов – стратег, играет вдолгую. Хрящев – человек обиды. А обиженный человек – непредсказуем.

Ну да ладно. Пока – газ. Пока – победа.

Работаем.