Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 49 страниц)
Глава 3
Антонина пришла в правление во вторник, в десять утра, без предупреждения, в ватнике и резиновых сапогах – прямо с фермы, судя по запаху, который вошёл в кабинет на полшага раньше неё.
Люся выглянула из‑за двери с выражением «я пыталась задержать, но вы же знаете Антонину Григорьевну». Я знал.
– Палваслич, – сказала Антонина, садясь на стул без приглашения, – разговор есть. Серьёзный.
– Слушаю, – сказал я.
Она достала из внутреннего кармана ватника тетрадку. Не блокнот – именно тетрадку, школьную, в клеточку, сорок восемь листов, с загнутыми углами и пятном от чего‑то молочного на обложке. Раскрыла на странице, исписанной её крупным, корявым почерком – цифры столбиком, стрелочки, подчёркивания, одно слово обведено дважды.
– Вот, – сказала она и положила тетрадку передо мной. – Смотрите.
Я посмотрел.
Цифры были простые. Настолько простые, что удивительно, почему я сам до этого не дошёл – или, вернее, почему дошёл, но отложил: слишком много дел, слишком много фронтов одновременно, руки не дотянулись. А Антонина – дотянулась.
Молоко. Мы сдаём на Сухоруковский молочный завод по восемнадцать копеек за литр. Восемнадцать копеек – государственная закупочная цена, первый сорт, жирность три и шесть. Хорошее молоко, свежее, из нового коровника с танком‑охладителем. Завод его принимает, перерабатывает и выпускает масло, сметану, творог. Масло в магазине стоит три рубля шестьдесят копеек за килограмм.
Антонина обвела это число дважды. Тремя рублями шестьюдесятью копейками – и восемнадцатью копейками. Между ними – пропасть, в которой лежат деньги. Чужие деньги. Наши – потенциально.
– На килограмм масла, Палваслич, нужно примерно двадцать литров молока, – говорила Антонина. – Двадцать литров по восемнадцать копеек – это три рубля шестьдесят. – Она ткнула пальцем в тетрадку. – Ровно столько, сколько стоит кило масла в магазине. Но это – закупочная цена молока. А переработка? А торговая наценка? Завод получает масло почти бесплатно – по себестоимости сырья. Вся маржа – у них.
Она не сказала «маржа». Она сказала «разница». Но я услышал «маржа» – потому что именно это и было.
– Антонина Григорьевна, – сказал я, – а если мы делаем масло сами?
– В том и вопрос, – ответила она. – Сепаратор у нас есть. Старый, ручной, Степанович чинил в прошлом году – работает. Маслобойку – можно достать. Формы для творога – вообще копейки, деревянные прессы, любой плотник сделает. Помещение – пристройка к коровнику, её только утеплить и побелить.
Она говорила – и перелистывала тетрадку. На следующей странице – расчёт. Не бизнес‑план, нет. Бизнес‑план – это PowerPoint на двадцать слайдов с юнит‑экономикой и графиком окупаемости. У Антонины – столбик цифр, написанных карандашом, с поправками, зачёркиваниями и одним жирным подчёркиванием: «280 ₽/мес – чистая прибыль (минимум)».
Двести восемьдесят рублей чистой прибыли в месяц. Это – если перерабатывать хотя бы двадцать процентов нашего молока в масло и творог и продавать на колхозном рынке в райцентре по рыночным ценам. Двести восемьдесят рублей – это зарплата хорошего инженера. Каждый месяц. Из воздуха – вернее, из молока, которое мы и так производим.
Я смотрел на тетрадку и думал: вертикальная интеграция. Контроль цепочки создания стоимости – от коровы до прилавка. Это ровно то, о чём мечтали в «ЮгАгро», когда обсуждали стратегию вертикального роста: не продавай сырьё – продавай продукт. Маржинальность сырья – минимальная, маржинальность продукта – в разы выше. Это было верно для агрохолдинга две тысячи двадцатых годов, и это так же верно для советского колхоза тысяча девятьсот восемьдесят первого.
Антонина ничего не знала про вертикальную интеграцию. Она знала про молоко, про масло и про то, что разница между восемнадцатью копейками и тремя шестьюдесятью – это «потерянная прибыль». Её слова. Не мои.
Хорошие предприниматели, подумал я, не читают учебников по маркетингу. Они считают. И приходят к тем же выводам – только без терминологии.
– Антонина Григорьевна, – сказал я. – Сколько времени тебе нужно, чтобы это запустить?
Она подняла голову – и в глазах было то выражение, которое я видел у неё ровно один раз: когда мы открывали новый коровник и она впервые прошла по чистому, светлому, пахнущему побелкой помещению с молокопроводом и секционными стойлами. Выражение – «наконец‑то».
– Месяц, – сказала она. – Если поможете с оборудованием.
– Помогу, – сказал я.
Но перед тем как помогать с оборудованием, нужно было решить вопрос посерьёзнее.
Вопрос назывался: а можно ли?
В советской экономике «можно» и «нельзя» – понятия не юридические, а ситуативные. Формально – можно почти всё, что не запрещено прямым постановлением. На практике – нельзя почти ничего, что не одобрено конкретным человеком на конкретном уровне. Между «формально можно» и «практически нельзя» – зона, в которой живёт девяносто процентов советской хозяйственной деятельности. Зона тумана. Зона «на ваше усмотрение, но если что – вы предупреждены не были».
Переработка молока при колхозе. Звучит безобидно. Колхоз производит молоко, колхоз из молока делает масло, колхоз масло продаёт. Логика – простая. Юридическая основа – тоже: типовой устав сельскохозяйственной артели допускает «подсобные производства» и «подсобные промыслы» при колхозах. Масло, сметана, творог – это переработка собственного сырья, то есть – подсобное производство. Законно.
Но.
Всегда есть «но».
«Но» номер один: объёмы. Подсобное производство – это когда бабушка из своего молока дома сбивает масло и несёт на рынок. Это – личное подсобное хозяйство, никто слова не скажет. А когда колхоз как юридическое лицо организует переработку, ставит оборудование, нанимает людей и продаёт продукцию на рынке – это уже не «подсобное», это – производство. И на производство нужны санитарные разрешения, согласование с райисполкомом, одобрение плановой комиссии. Бюрократическая воронка, в которую можно войти и не выйти.
«Но» номер два: цены. Продавать масло на колхозном рынке по рыночной цене – можно. Колхозный рынок – единственное место в советской экономике, где цены определяются спросом и предложением, а не Госкомцен. Это – легально. Но если объёмы станут заметными, кто‑нибудь обязательно заинтересуется: а не подменяет ли колхоз «Рассвет» функции государственного молочного завода? Не занимается ли он, прости господи, частнопредпринимательской деятельностью под вывеской колхозного подсобного хозяйства?
Статья сто пятьдесят три Уголовного кодекса РСФСР. Частнопредпринимательская деятельность с использованием государственных, кооперативных или иных общественных форм. До пяти лет.
Я знал эту статью не из юридического образования. Я знал её из истории – из того, что случилось с советскими «цеховиками» в семидесятые и восьмидесятые. Люди, которые делали ровно то, что собиралась делать Антонина, – только масштабнее, – садились. Не все. Но достаточно, чтобы задуматься.
Значит – аккуратно. Значит – в рамках. Значит – Нина.
Нина Степановна выслушала меня с тем выражением лица, которое я за три года научился читать безошибочно: «Павел Васильевич, я вас уважаю, но вы опять что‑то придумали, и мне сейчас предстоит выяснить, не посадят ли нас за это.»
Она не сказала этого вслух. Она сказала:
– Покажите мне документы.
Я положил перед ней тетрадку Антонины – для общей картины – и папку, которую подготовил за два дня: выписки из типового устава, пункт о подсобных производствах, ссылки на постановления Совмина о развитии личных подсобных хозяйств и колхозной торговли, копию санитарных норм для молочной переработки.
Нина читала двадцать минут. Молча. Перелистывала, возвращалась, перечитывала. Один раз достала свой блокнот и что‑то записала – коротко, одну строчку.
– Юридически – чисто, – сказала она наконец. – Подсобное производство при колхозе. Устав допускает. Реализация через колхозный рынок – допускается. Но.
Нина тоже знала это «но».
– Объёмы нужно держать в рамках, – продолжила она. – Не больше, чем перерабатываем для внутреннего потребления колхоза, плюс излишки – на рынок. Именно «излишки». Это ключевое слово. Если мы начнём производить масло в промышленных объёмах – это уже не подсобное производство.
– Согласен, – сказал я. – Начинаем с малого. Двадцать процентов молока – на переработку. Остальные восемьдесят – на завод, как обычно. Формально – мы обеспечиваем колхозников молочными продуктами из собственного сырья и реализуем незначительные излишки.
– «Незначительные», – повторила Нина. – Запомните это слово, Павел Васильевич. Оно – ваша страховка.
Я запомнил.
– Оформление, – сказала Нина. – Решение правления колхоза о создании подсобного молочного производства. Протокол собрания – нужен. Санитарное заключение – нужно. Согласование с райисполкомом – желательно. Я подготовлю повестку.
– Нина Степановна, – сказал я, – вы – лучший корпоративный юрист, которого я встречал.
Она посмотрела на меня с лёгким недоумением.
– Это комплимент, – пояснил я.
– Я поняла, – сказала она. – Хотя слово незнакомое.
Оборудование – вторая проблема. Точнее – первая, потому что без оборудования всё остальное не имело смысла.
Сепаратор у нас был. Старый, ручной, «Сатурн» – тяжёлая чугунная дура, которую Василий Степанович перебрал в позапрошлом году и довёл до рабочего состояния. Для домашних объёмов – годился. Для колхозной переработки – маловат. Нужен был промышленный.
Маслобойка – нужна. Формы для творога – нужны. Ёмкости для сквашивания – нужны. Термометры, марля, посуда, стеллажи для хранения – всё нужно.
В советском дефиците «нужно» – это не список покупок. Это – квест. С несколькими уровнями сложности и неочевидными ветками прохождения.
Я позвонил Артуру.
Телефон в правлении – аппарат чёрный, бакелитовый, с диском, тяжёлый, как гиря. Связь с Москвой – через коммутатор, через «барышню», через ожидание, через треск и хрипы. Советские телекоммуникации – отдельный вид искусства: чтобы поговорить по телефону, нужно сначала договориться о времени звонка, потом дозвониться до коммутатора, потом попасть на линию, потом – услышать собеседника сквозь помехи, которые звучат так, будто разговор проходит через подводный кабель эпохи Александра Второго.
Артур снял трубку на третьем гудке.
– Дорохов! – Голос – весёлый, с лёгким акцентом, который усиливался, когда Артур был в настроении. Сегодня акцент был заметен. – Давно не звонил. Случилось что?
– Случилось, – сказал я. – Нужно оборудование. Молочная переработка. Сепаратор промышленный, маслобойка, формы. Б/у – подойдёт. Новое – не потяну.
Пауза. Три секунды. Артур думал – я научился по паузам Артура определять степень сложности задачи. Три секунды – значит, решаемо.
– Прибалтика, – сказал он.
– Что – Прибалтика?
– Латвия. Рижский молочный комбинат – модернизируется. Списывают старое оборудование. Сепараторы – шведские, пятидесятых годов, но рабочие. Маслобойки – немецкие, трофейные, вечные. Формы – хрен знает какие, но есть. Я знаю человека.
Артур всегда знал человека. Это было его главное конкурентное преимущество – в мире, где «знать человека» значило больше, чем знать закон, технологию или рынок. Networking по‑советски, с золотыми зубами и армянским коньяком.
– Сколько? – спросил я.
– За оборудование – копейки. Оно списанное, формально – металлолом. За доставку – дороже. Фура из Риги до Курска – это маршрут, люди, бензин, накладные. Плюс оформление – нужна бумага, что колхоз приобретает списанное оборудование для подсобного производства. Без бумаги – контрабанда.
– Бумагу – сделаю, – сказал я. – Нина подготовит.
– Нина – это парторг, которая всё проверяет?
– Она.
– Хорошая женщина. Серьёзная. – Пауза. – Дорохов, сколько ты готов заплатить за всё?
Я назвал сумму. Артур помолчал – на этот раз четыре секунды.
– Впритык, – сказал он. – Но – сделаю. Жди звонка через неделю. Может – десять дней. Рига – не ближний свет.
– Спасибо, Артур.
– Не спасибо, – ответил он. – Мясо. Осенью – двести кило, как в прошлый раз. Договорились?
– Договорились.
Повесил трубку. Подумал: экономика бартера – единственная экономическая модель, которая работает в любую эпоху. Адам Смит, возможно, расстроился бы, узнав, что его невидимая рука рынка в советских условиях выглядит как Артур Мкртчян с телефонной трубкой и блокнотом контактов.
Помещение – третья задача. Здесь я позвал Иона.
Ион Кодряну – бригадир молдавских шабашников – был из тех людей, о которых трудно написать характеристику, потому что характеристика предполагает слова, а Ион обходился минимумом. За два с лишним года в Рассветово он произнёс, по моим подсчётам, примерно столько слов, сколько средний советский трудящийся произносит за один обеденный перерыв. При этом – построил коровник, пристройку к складу, отремонтировал клуб и выкорчевал мелколесье с четырёхсот гектаров залежей. Молча.
– Ион, – сказал я, когда он зашёл в правление, – есть работа.
Он кивнул. Сел. Ждал.
– Пристройка к коровнику. Восточная стена. Помещение – метров тридцать квадратных. Утеплённое, побелённое, с водопроводом от коровниковой линии. Пол – бетон. Окно – одно, большое. Дверь – широкая, чтобы оборудование внести. Вытяжка. Слив.
Ион слушал. Не записывал – запоминал.
– Сроки? – спросил он.
– Три недели.
Он подумал. Посмотрел в окно – что‑то прикинул, может, расход материалов, может – сколько людей поставить.
– Две, – сказал он.
– Две?
– Если материал есть – две недели. Бригада – четыре человека.
– Материал будет.
Он кивнул. Встал. Пошёл к двери.
– Ион.
Он обернулся.
– Спасибо.
Лёгкий кивок – и вышел. Весь разговор – минута двадцать. Идеальное совещание: постановка задачи, согласование сроков, утверждение ресурсов. Ни одного лишнего слова. В «ЮгАгро» за такое совещание потребовалось бы сорок минут, пятнадцать слайдов и один «алайнмент‑колл» на следующий день. Ион – живое доказательство того, что эффективность коммуникации обратно пропорциональна количеству слов.
Ион не обманул. Бригада начала через два дня – вчетвером, с раннего утра. Кирпич – из колхозного запаса, оставшегося после строительства коровника. Цемент – Лёха нашёл через Попова, одну тонну, по «сложной схеме», подробности которой я предпочёл не выяснять. Доски на стропила – Василий Степанович снял с разобранного сарая на краю деревни, который всё равно разваливался.
Молдаване работали тихо, методично, профессионально – как работали всегда. К концу первой недели стены стояли. К концу второй – крыша, побелка, бетонный пол. Окно, дверь, вытяжка – всё на месте. Водопровод – Василий Степанович подключил за полдня, врезавшись в коровниковую линию с таким видом, будто делал это каждое утро перед завтраком.
Пристройка получилась – правильная. Небольшая, чистая, белая, с запахом свежей побелки и бетона. Антонина обошла её три раза – молча, внимательно, трогая стены, проверяя слив, открывая и закрывая дверь. На четвёртом круге – сказала:
– Хорошо.
Для Антонины «хорошо» – это как для нормального человека «великолепно, потрясающе, выше всяких ожиданий». Сдержанность – её второе имя.
Артур позвонил через двенадцать дней. Оборудование – нашёл. Сепаратор – шведский «Альфа‑Лаваль», 1956 год, списан с рижского комбината, рабочий. Маслобойка – немецкая, довоенная, с ручным приводом, но Василий Степанович, по словам Артура, «такие вещи любит – поставит мотор за два дня». Формы для творога – деревянные, берёзовые, двадцать штук. Ёмкости – алюминиевые фляги, десять штук.
– Отправляю попутным грузом, – сказал Артур. – Фура идёт из Риги в Воронеж, крюк через Курск – договорился. Оформление – акт списания с комбината, акт приёмки колхозом, накладная. Всё чисто.
– Артур, – сказал я, – ты – стратегический ресурс.
– Я знаю, – ответил он. – Двести кило. Осенью. Не забудь.
Не забуду.
Оборудование прибыло в середине апреля – на грузовике, который заехал в Рассветово поздним вечером и остановился у фермы. Водитель – молчаливый латыш лет сорока – сдал накладные Лёхе, помог разгрузить и уехал, не выпив даже чаю. Лёха потом сказал: «Странный мужик. Вежливый, но – как из кино.» Прибалты, подумал я. Другой менталитет.
Василий Степанович осмотрел оборудование с выражением ребёнка, которому подарили конструктор. «Альфа‑Лаваль» – погладил, как собаку. Маслобойку – разобрал, собрал, разобрал снова. Через три дня – поставил электромотор: маслобойка заработала от сети, ровно и мощно, с низким гудением, от которого подрагивал пол пристройки.
Антонина наблюдала за установкой с видом прораба на сдаче объекта. Проверяла – всё. Расположение сепаратора – переставили дважды, пока не нашла оптимальное. Фляги – расставила по стене в порядке, понятном только ей. Формы для творога – разложила на стеллаже, который Ион сколотил за вечер, «пока всё равно были доски».
– Готово? – спросил я.
– Почти, – сказала Антонина. – Марля нужна. Много. И соль – крупная, для масла.
– Будет.
Марлю Лёха нашёл в тот же день – через Попова, само собой. Соль – купили в магазине, двадцать пачек. Продавщица Зоя Петровна посмотрела на Лёху так, словно он собирался засолить целого кита, но вопросов не задала. Деревня.
Первую партию масла сбили в субботу, двадцать пятого апреля.
Я пришёл на ферму к семи утра. Антонина была уже там – с шести, разумеется. Рядом – две доярки, Клава и Надя, которых Антонина определила в помощницы. Обе – в белых халатах, в косынках, с видом людей, которые участвуют в чём‑то важном и немного волнуются.
Процесс – простой, если описывать. Молоко утренней дойки – через сепаратор. Сливки – в маслобойку. Маслобойка – двадцать минут. Масло – промыть, посолить, сформовать. Пахта – отдельно, на творог.
На практике – не так просто. Антонина командовала тихо, но точно: «Клава – температуру проверь. Надя – марлю приготовь. Сепаратор – на малых, не гони.» Сепаратор гудел. Сливки текли – густые, жёлтые, с запахом, от которого хотелось немедленно намазать хлеб и съесть. Маслобойка – двадцать минут, как обещали, – и из крана пошло масло. Настоящее. Деревенское. Жёлтое, как мартовское солнце, с крупинками соли.
Антонина взяла первый кусок – маленький, граммов пятьдесят, – положила на чистую доску. Разрезала ножом. Попробовала.
– Хорошее, – сказала она.
Я попробовал. Масло было – отличное. Не «хорошее», а – отличное. Жирное, сливочное, с лёгкой солёностью и тем привкусом свежести, который бывает только у масла, сделанного из молока, которому от коровы до сепаратора – два часа.
– Антонина Григорьевна, – сказал я, – это не масло. Это – продукт.
Она посмотрела на меня с выражением «вы опять говорите непонятное, но я привыкла».
В первый день сделали двенадцать килограммов масла и восемь килограммов творога. Немного – но это был первый день. Калибровка процесса, отладка оборудования, обучение Клавы и Нади. На второй день – пятнадцать и десять. На третий – восемнадцать и двенадцать. Антонина записывала в тетрадку – ту самую, с пятном на обложке – объёмы, время, расход молока, выход продукции. Без графиков, без Excel – столбиком, карандашом, с подчёркиваниями.
Через неделю – процесс устоялся. Двадцать килограммов масла в день, пятнадцать – творога, плюс сметана – литров десять.
Реализация.
В советской экономике произвести – это полдела. Вторая половина – продать. Не потому что нет покупателя – покупатель есть всегда, дефицит всего, включая масло. А потому что «продать» – это процедура, которая требует места, разрешения и – самое главное – правильного юридического оформления.
Колхозный рынок в Сухоруково – подходил идеально. Рынок – место, где колхозники и колхозы могут продавать собственную продукцию по свободным ценам. Масло, творог, сметана – всё разрешено. Нина проверила – трижды. Я – дважды. Зинаида Фёдоровна – четырежды, потому что четырежды – это её минимум.
Место на рынке – Лёха договорился. Два дня в неделю – среда и суббота. Прилавок – деревянный, с навесом. Продавать – Клава, потому что Клава – улыбчивая, разговорчивая и обладает тем редким качеством, которое в будущем назовут «клиентоориентированность», а сейчас называют «язык подвешен».
Первая продажа – в среду, тридцатого апреля.
Клава поставила масло на прилавок – нарезанное кусками, завёрнутое в пергамент, с надписью от руки: «Масло крестьянское, колхоз 'Рассвет"». Рядом – творог в деревянных формочках, сметана в банках.
Рынок с утра был полупустым – середина недели, народу немного. Первые покупатели подходили с осторожностью: смотрели, нюхали, задавали вопросы. «А чьё масло?» – «Рассветовское. Своё. Утреннее.» – «Почём?» – «Три пятьдесят кило.» – «Дорого!» – «Попробуйте – потом скажете, дорого или нет.»
Клава давала пробовать. Это был мой совет – из другой жизни, из другого мира: бесплатный образец, дегустация, trial version. В двадцать первом веке этим никого не удивишь. В тысяча девятьсот восемьдесят первом на колхозном рынке – работало безотказно.
К обеду продали всё.
Двадцать килограммов масла. Пятнадцать – творога. Десять литров сметаны. Клава вернулась с пустыми лотками и выручкой, которую пересчитала дважды, – и глаза у неё были круглые.
– Павел Васильевич, – сказала она, – они спрашивают, когда ещё привезём.
– В субботу, – сказал я.
– Там очередь была, – добавила Клава. – Под конец. Прямо – очередь.
Очередь. В стране, где очередь – национальный вид спорта, – стояли за нашим маслом. Это – не просто продажа. Это – репутация.
Тётя Маруся пришла в правление на следующий день.
Тётя Маруся – человек‑институт. Доярка, пятьдесят семь лет, неформальный лидер деревни – не потому что кто‑то её выбирал, а потому что так устроена деревня: есть человек, чьё мнение – закон. Если Маруся сказала «хорошо» – значит хорошо. Если Маруся промолчала – значит думает. Если Маруся сказала «не пойдёт» – даже я три раза подумаю, прежде чем идти.
– Палваслич, – сказала она, садясь, – я масло ваше попробовала.
– И?
– Как у бабушки, – сказала она. – Прямо – как у бабушки. Бабушка моя, царствие небесное, в Орловской области жила, корову держала, масло сбивала руками – вот такое же. Жёлтое, солёненькое, на хлеб положишь – тает.
Это была лучшая рецензия, которую я мог получить. Не от критика из Michelin – от тёти Маруси. На колхозном рынке Michelin – это Маруся.
– Антонине – спасибо, – добавила Маруся. – Я ей уже сказала. Она – молодец. И девки молодцы – Клава, Надя. Хорошее дело.
– Спасибо, Маруся.
– Только вот что, Палваслич, – она понизила голос, – Хрящев узнает – позеленеет. Вы это понимаете?
– Понимаю, – сказал я.
– Ну и ладно, – сказала Маруся. – Раз понимаете – значит, готовы. – Она встала, одёрнула платок. – В субботу приду на рынок. Творог возьму. Если творог такой же хороший, как масло, – расскажу всем.
Она вышла.
Я подумал: вот оно. Начало. Скромное – двадцать кило масла в день, деревянный прилавок на рынке, Клава с пергаментом и карандашом. Но – начало. Антонина – предприниматель, даже если она этого слова не знает. Маруся – маркетолог, даже если она этого слова не слышала. Клава – продавец, и у неё – природный талант.
Вертикальная интеграция. Контроль цепочки. Добавленная стоимость. Всё – как в учебнике. Только учебника здесь нет. Есть тетрадка в клеточку с пятном от молока.
И есть – деньги. Первые деньги от переработки, которые потекут в колхозную кассу отдельной строкой. Небольшие пока – но заметные. Достаточно заметные, чтобы кто‑нибудь заинтересовался.
Маруся сказала: «Хрящев узнает – позеленеет.»
Хрящев – ладно. Хрящев – предсказуем: позеленеет, побурчит, напишет кляузу.
Но деньги привлекают не только завистников. Деньги привлекают проверяющих. А проверяющие – это не Хрящев с его бессильной злобой. Проверяющие – это система.
Нина – проверила. Зинаида Фёдоровна – пересчитала. Документы – в порядке. Подсобное производство – законно. Реализация через колхозный рынок – законно. Излишки – незначительные. Всё – чисто.
Но я знал одну вещь, которую не знали ни Нина, ни Зинаида Фёдоровна, ни Антонина. Я знал, что через год – Продовольственная программа Брежнева. Май восемьдесят второго. Продовольствие – главная тема страны. И колхоз, который не только выращивает, но и перерабатывает – будет на виду. На самом виду.
Это – шанс. И это – риск. Одновременно.
Переработка – деньги. А деньги – зависть.
Я закрыл блокнот.
Апрель заканчивался. Впереди – посевная. Впереди – лето. Впереди – масло, творог, сметана, рыночный прилавок, Клава с пергаментом и Маруся, которая расскажет всем.
Впереди – много чего.
Пока – хватит.
