Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц)
Глава 4
Письмо пришло в четверг.
Обычное солдатское письмо – треугольник из тетрадного листка, помятый, с расплывшимся штемпелем полевой почты и корявым почерком, который не менялся у Андрея Кузьмичёва с третьего класса, когда Валентина – тогда ещё молодая учительница – отчаялась его исправить и махнула рукой. «Этот мальчик будет писать как курица лапой, но считать – как профессор», – сказала она Тамаре на родительском собрании. Оба прогноза оправдались.
Я узнал о письме вечером, когда зашёл к Кузьмичам – по делу, обсудить график зимних работ и распределение техники для залежей. Тамара открыла дверь – и по лицу её, по припухшим глазам и одновременно по улыбке, я понял: письмо.
– Палваслич, проходите! Чай будете? С пирогами – свежие, с капустой.
Пироги Тамары – отдельная статья расходов моей диеты. Каждый визит к Кузьмичам – плюс полкило, и это при том, что я за год сбросил восемь. Отказаться невозможно – Тамара воспринимает отказ от пирога как личное оскорбление, сопоставимое по тяжести с оскорблением Родины.
– Буду, Тамара Ивановна. Спасибо.
Кузьмич сидел за столом в горнице – там, где у них «парадная» часть дома: скатерть белая, герань на окне, фотография Андрея в армейской форме на комоде, рядом – фотография Любы с мужем и внуком. Семейный иконостас, только вместо икон – люди.
– Палваслич! – Кузьмич поднялся, пожал руку. Крепко, как всегда – рука‑лопата, в которой моя терялась, как мышь в капкане. – Садись. Андрюха письмо прислал.
– Читай, – сказал я.
Кузьмич достал треугольник. Развернул. Откашлялся – как перед докладом на собрании, только голос другой: мягче, тише, с хрипотцой, которая появлялась у него только когда речь шла о семье.
«Здравствуйте, мама и папа. Пишу вам из части, у нас всё нормально. Кормят хорошо – каша, щи, иногда даже котлеты дают. Учения проходим – стреляем, бегаем, марш‑броски. Командир у нас нормальный, не злой, но строгий. Ребята хорошие, есть один из Курска – Витька Самохин, вместе держимся. Мам, пришли пирогов, а? С капустой, как ты умеешь. И носки шерстяные – здесь холодно, Дальний Восток – это не Курская область, тут ветер такой, что уши отваливаются. Пап, как колхоз? Слышал от ребят, что у вас урожай хороший был. Молодцы. Скучаю. Андрей.»
Тамара, стоявшая в дверях кухни, вытирала глаза полотенцем. Привычка – при каждом письме. Не от горя – от того, что жив, здоров, пишет. Материнская тревога, которая не отпускает, пока сын не вернётся и не сядет за этот стол, и не возьмёт пирог с капустой, и не скажет «мам, вкусно». А пока – письма. Треугольники. Корявый почерк. «Скучаю. Андрей.»
– Хороший парень, – сказал я. И – имел в виду.
– Хороший, – кивнул Кузьмич. Сложил письмо. Бережно, по сгибам. Убрал в карман – не в ящик, не на комод, а в карман. Носил с собой – все письма, все треугольники, пока не приходило следующее.
– Тамар, давай пироги, – скомандовал он. – И чай покрепче. У нас с Палваслич дела.
Мы говорили о залежах, о тракторах, о графике. Рабочий разговор – обычный, привычный, из тех, что мы вели десятки раз за год. Но – фоном, за словами о гектарах и центнерах, – фоном стояло письмо. Живой голос двадцатилетнего парня, который сидел где‑то на краю земли, в казарме на Дальнем Востоке, и не знал, что его отец носит его письма в нагрудном кармане.
Я ушёл в десять. Тамара завернула три пирога с собой – «для Валентины и детишек». Отказываться – бессмысленно. Кузьмич проводил до калитки, постоял, посмотрел в небо – тёмное, декабрьское, в колючих звёздах.
– Палваслич, – сказал он тихо. – Ещё полгода. Полгода – и домой.
Полгода. Май восьмидесятого – дембель. Если всё нормально. Если ничего не случится.
Я кивнул. Пожал его руку. Пошёл домой по тёмной улице, мимо заборов и палисадников, мимо скрипучих калиток и собачьего лая. Три пирога в пакете. Звёзды над головой. Тишина.
И внутри – холод. Не от декабря. От знания.
Потому что через двадцать дней – двадцать пять декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года – Советский Союз введёт войска в Афганистан.
Двадцать пятое декабря.
Программа «Время» – девять часов вечера, как всегда. Игорь Кириллов за столом ведущего, чеканный голос, безупречный костюм. Привычный ритуал: сначала – о достижениях народного хозяйства, потом – международные новости, потом – погода. Страна смотрит «Время» как молитву – не потому что верит, а потому что привыкла.
В этот вечер – другое.
«По просьбе правительства Демократической Республики Афганистан Советский Союз принял решение об оказании интернациональной помощи братскому афганскому народу…»
Интернациональная помощь. Братский народ. Слова – гладкие, обкатанные, из того же арсенала, что «социалистическое соревнование» и «нерушимый блок коммунистов и беспартийных». Слова, за которыми – колонны бронетехники, перевалы, снег, пыль, кровь.
Я сидел в кресле перед телевизором – «Рубин‑714», чёрно‑белый, с экраном, на котором Кириллов выглядел как участник фильма про разведчиков. Валентина – рядом, на диване, штопала Мишкину рубашку. Мишка – в своей комнате, паял что‑то для кружка, оттуда пахло канифолью и тянулась тонкая ниточка дыма. Катя – спала, обняв безухого зайца.
Обычный вечер. Обычная семья. Обычные новости.
Только для меня – не обычные.
Я знал. Знал всё. Знал то, что не знал никто в этой комнате, в этой деревне, в этой стране – кроме, может быть, десятка человек в Кремле.
Афганистан – это десять лет. Пятнадцать тысяч убитых – официально. Больше – неофициально. Сотни тысяч раненых, контуженных, сломанных. «Груз двести» – цинковые гробы, которые будут приходить в деревни и города. Матери, которые будут выть на кладбищах. Отцы, которые будут седеть за одну ночь. Пацаны – восемнадцатилетние, девятнадцатилетние, двадцатилетние – которые поедут «выполнять интернациональный долг» и вернутся в ящиках. Или не вернутся совсем – «пропал без вести».
Я знал это. И не мог сказать. Никому. Ни Валентине, ни Мишке, ни Кузьмичу. Потому что – откуда? Откуда председатель колхоза в Курской области может знать, что ввод войск – это начало десятилетней бойни? «Интернациональная помощь» – вся страна верит, что это ненадолго, что это правильно, что «наши помогают братскому народу». Через пять лет – перестанут верить. Через десять – будут плевать при слове «Афганистан». Но сейчас – верят. И я – должен молчать.
Послезнание. Суперсила, говорите? Проклятие. Когда ты знаешь, что будет, и ничего – ничего! – не можешь изменить.
Нет. Одну вещь – могу.
– Валь, – сказал я. – Я завтра к Зуеву съезжу.
Валентина подняла голову от шитья.
– По делу?
– По делу.
Она кивнула. Не спросила по какому – привыкла, что «по делу» значит «по делу». Вернулась к рубашке.
Я смотрел на экран. Кириллов читал о боевой технике, о «миротворческом контингенте», о «стабилизации обстановки». Слова лились ровно, как вода из крана – привычно, монотонно, убаюкивающе.
За тысячи километров отсюда – мальчишки садились в вертолёты.
Деревня узнала – как узнавала всё: не из газет и не из программы «Время», а из разговоров. Тётя Маруся передала Антонине, Антонина – Зинаиде Фёдоровне, Зинаида Фёдоровна – Люсе, Люся – мне. Хотя я уже знал. Цепочка деревенского «телеграфа» – мгновенная, как всегда, но на этот раз – тревожная.
– Палваслич, а в Афганистане этом – война будет? – спросила Люся, принося чай утром двадцать шестого.
– Нет, Люся. Не война. Помощь, – сказал я. И – соврал. Осознанно, спокойно, как врал каждый раз, когда послезнание требовало молчания.
Деревня обсуждала – но не долго. У деревни – свои заботы: дрова, скотина, дети, зима. Афганистан – далеко. «Там – горы, здесь – чернозём. Нам бы свои поля поднять, а они пусть со своими разбираются.» Так сказала тётя Маруся, и в её словах была та крестьянская мудрость, которая сводила любую геополитику к простой формуле: наше дело – пахать, остальное – начальство разберётся.
Но – были те, для кого Афганистан был не далёким, а близким. Тамара. Кузьмич. Семьи, у которых сыновья – в армии. Четверо из Рассветово – на срочной. Андрей Кузьмичёв – на Дальнем Востоке. Лёнька Самойлов – под Ташкентом. Генка Зотов – в Белоруссии. Колька Марков – в Прибалтике. Четыре парня, четыре семьи, четыре матери, которые двадцать шестого декабря смотрели на карту в школьном коридоре и пытались найти Афганистан.
Кузьмич пришёл ко мне двадцать седьмого. Без предупреждения – просто зашёл в кабинет, сел, положил руки на колени. Усы – обвисшие. Глаза – тревожные. Впервые за год я видел его таким – не злым, не расстроенным, а – испуганным. Кузьмич, который не боялся ни засухи, ни проверок, ни Хрящева, – боялся. За сына.
– Палваслич, – сказал он. – Андрюха. Он на Дальнем Востоке. Оттуда же перебрасывают. Я вчера «Время» смотрел – показали колонну. Технику. Солдат. Палваслич, если его…
Он не договорил. Не смог. Голос – тот самый, бригадирский, командный, который мог перекричать трактор на поле, – этот голос сломался, как сухая ветка.
– Кузьмич, – сказал я. – Послушай. Андрей – на Дальнем Востоке. Не в Афганистане. Перебрасывают – не всех. Не паникуй раньше времени.
– А если перебросят?
– Если перебросят – будем решать. Но – не раньше, чем узнаем. Договорились?
Он кивнул. Не успокоился – но – взял себя в руки. Кузьмич умел: военная дисциплина, въевшаяся в кости за два года срочной, работала и через тридцать лет.
Я смотрел, как он уходил – тяжёлый, ссутулившийся, в ватнике и ушанке. Пятьдесят один год. Прошёл через всё: послевоенный голод, колхозную рутину, засуху, подряд. Выдержал – и расправился. А теперь – снова согнулся. Из‑за треугольного письма с Дальнего Востока и пятиминутного сюжета в программе «Время».
Дети. Единственное, от чего невозможно защититься. Ни центнерами, ни подрядом, ни Красным Знаменем.
Но – попробовать можно.
К Зуеву я поехал двадцать восьмого. Не позвонил – поехал лично. Зуев – человек, который уважает личный контакт.
Военный городок – пять километров от Рассветово, за лесом. Часть – ракетная бригада, в/ч 12458. КПП, забор, колючая проволока. Часовой – молодой, в тулупе, с красным носом – проверил пропуск (постоянный, Зуев выписал ещё летом), козырнул, пропустил.
Зуев ждал в кабинете. Кабинет полковника – другой мир: карта на стене (оперативная, с грифом), портрет Брежнева – тот же, что и год назад, – стол – металлический, казённый. Порядок – армейский: ни пылинки, ни лишней бумаги.
– Дорохов, – Зуев встал, пожал руку. – Садись. Чай? Жена из Москвы лимон прислала.
Мы пили чай. Говорили о делах – тракторы, рембаза, Сидоренко восстановил один Т‑40. Бартер работает. Рутина. Но – я тянул время. Потому что то, о чём собирался просить, – не рутина.
– Александр Иванович, – сказал я наконец. – У меня не только по тракторам.
Зуев посмотрел на меня. Внимательно – как смотрят люди, которые привыкли оценивать обстановку за секунду.
– Говори.
– Сын Кузьмича. Андрей. Двадцать лет. Служит на Дальнем Востоке. Мотострелковая. Оттуда перебрасывают. В Афганистан. Александр Иванович, если мальчишку пошлют туда – Кузьмич не переживёт. Не фигура речи – у него сердце, давление, и этот парень – его жизнь.
Зуев молчал. Долго. Чай остывал в стакане с подстаканником – армейском, алюминиевом. За окном – плац, на плацу – солдаты, строем, в шинелях, пар изо ртов. Такие же мальчишки, как Андрей.
– Дорохов, – сказал Зуев наконец. Голос – ровный, но серьёзный. Без иронии, без лёгкости. – Я – полковник ракетной бригады. Не командующий округом. И не Генштаб.
– Я знаю.
– Подожди. Дай скажу. То, о чём ты просишь, – это вмешательство в кадровые решения округа. Это – уровень, на который я не имею права. Формально.
– Формально, – повторил я.
Зуев усмехнулся. Еле заметно – одним уголком рта.
– Формально. А неформально… – Он помолчал. – Есть человек. В штабе Дальневосточного округа. Подполковник Мельников. Мы вместе служили в Германии – семьдесят второй год. Хороший мужик. Должен мне – по старым делам, не спрашивай. Могу – позвонить. Обещать – ничего не могу. Но – позвоню.
– Этого достаточно, Александр Иванович.
– Нет, – сказал Зуев жёстко. – Не достаточно. Ты пойми: если Мельников сможет – хорошо. Перевод в учебный центр, небоевая часть – канал есть, если знать, кого попросить. Но – если часть уже в эшелоне… если приказ уже подписан – тогда ничего.
– Понимаю.
– И ещё. – Зуев посмотрел на меня тяжело. – Андрей – один. А таких пацанов – тысячи. Я не могу спасти всех. Ты – тоже. Мы спасаем одного. Если повезёт.
Он подошёл к телефону – ЗАС, защищённому, с кодовым набором. Снял трубку. Набрал номер. Я встал – уйти, дать поговорить. Зуев жестом остановил: сиди.
– Мельников? Зуев. Да, живой. Слушай, у меня дело. Не по службе – по‑человечески. Есть парень. Кузьмичёв Андрей Иванович, рядовой. Мотострелковая, Дальний Восток. Мне нужно, чтобы его не трогали. Учебный центр, тыловая часть – что угодно. Сможешь?… Я понимаю, что сложно. Я не говорю «легко» – я говорю «сможешь».… Хорошо. Жду.
Повесил трубку.
– Сказал – посмотрит. Не обещал. Но – посмотрит. Неделя‑две.
– Спасибо.
– Не благодари. Поблагодаришь, когда получится. Если получится.
Я вышел из части. Толик ждал – УАЗик тарахтел на холостых, из выхлопной трубы шёл пар. Сел. Поехали. Молча.
Две недели ожидания. Четырнадцать дней, в течение которых где‑то на Дальнем Востоке подполковник Мельников будет – или не будет – искать в бюрократическом море одну фамилию из миллиона. Кузьмичёв А. И. Рядовой. Двадцать лет. Хочет мамкиных пирогов.
Две недели.
Я работал. План на восьмидесятый – в работе. Крюков – готовил посевную. Степаныч и Митрич – осваивали подряд, ходили к Кузьмичу на «консультации» (Кузьмич учил коротко: «Делай как я. Только – аккуратнее.»). Василий Степанович – колдовал над тракторами на рембазе. Семёныч – на свиноферме, стабильный, трезвый. Антонина – считала коров и мечтала о коровнике. Лёха – на складе, документы в порядке. Машина работала.
Но – фоном стоял телефон. Чёрный, эбонитовый, молчаливый. Ждал звонка.
Кузьмич тоже ждал. Не говорил – но я видел. По глазам. По тому, как он замолкал на полуслове, когда речь случайно заходила об армии. По тому, как каждый вечер включал «Время» – не ради новостей, а ради бегущей строки, которая иногда – очень редко – сообщала о потерях.
Тамара пекла пироги. Ещё больше, чем обычно. Пироги – её способ справляться: руки заняты – голова не думает. Полдеревни ходило к Кузьмичам «за пирогами», и Тамара раздавала, не считая. Потому что считать – это думать. А думать – это вспоминать: «мам, пришли пирогов».
На тринадцатый день зазвонил телефон.
– Дорохов, – голос Зуева. Ровный. Без интонации. Военный голос, по которому невозможно понять – хорошие новости или плохие. – Пока – пронесло.
Пока.
– Андрея переводят в учебный центр. Подготовка младших специалистов связи. Небоевая часть. Под Хабаровском. Мельников – справился. Не спрашивай как.
– Спасибо, Александр Иванович.
– Пока, Дорохов. Ключевое слово – пока. Учебный центр – не гарантия. Если будет большая мобилизация – учебные тоже пойдут. Но на данный момент – он в безопасности. Относительной.
– Понял.
– И, Дорохов. Мельников просил передать: это – последнее. Больше – не звони. Не потому что не хочет – потому что не может. Времена такие.
– Понял. Передайте Мельникову – спасибо.
– Передам. Всё. Работай.
Гудки. Я положил трубку. Сел. Посмотрел на портрет Брежнева на стене – Леонид Ильич смотрел в вечность с олимпийским спокойствием человека, для которого Афганистан – строчка в вечерней сводке, а не сын в казарме.
Вечером я зашёл к Кузьмичам.
Не стал объяснять как. Не стал называть имён. Сказал просто:
– Кузьмич. Андрея перевели в учебный центр. Под Хабаровск. Небоевая часть. Подготовка связистов.
Кузьмич смотрел на меня. Молча. Секунду, две, три. Потом – сел. Тяжело, как будто ноги отказали. Тамара выглянула из кухни – по лицу мужа поняла. Рука – ко рту. Глаза – мокрые.
– Палваслич, – сказал Кузьмич. Голос – хриплый, ломкий. – Как?
– Неважно как. Важно – что. Андрей – в безопасности. Пока.
– Пока, – повторил он.
– Пока, – подтвердил я. – Это не навсегда. Это – отсрочка. Но – отсрочка лучше, чем ничего.
Он кивнул. Встал. Подошёл ко мне. И – обнял. Молча. Крепко. Руками‑лопатами, которые гнули подковы. Я стоял и терпел – потому что рёбра трещали, но потому что – вот это – вот это стоило больше любого Красного Знамени.
Тамара плакала. Но – по‑другому, чем над письмами. Плакала от облегчения – тем тихим плачем, когда отпускает пружина, сжатая две недели.
– Пироги, – сказала она, вытирая лицо полотенцем. – Палваслич, пироги будете?
– Буду, Тамара Ивановна. Обязательно буду.
Тридцать первое декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года.
Второй Новый год «нового» Павла.
Дом Дороховых. Ёлка – маленькая, кособокая, с самодельными игрушками (Катя клеила из бумаги – звёзды, снежинки, один неопознанный предмет, который она назвала «зайцем», хотя он больше походил на трактор в снегу). Гирлянда – Мишкина, прошлогодняя, мерцает через раз, но мерцает. Стол – скромный по городским меркам, роскошный по деревенским: картошка, селёдка, холодец (Валентина варила с обеда), солёные огурцы (Тамарины, принесённые в трёхлитровой банке), винегрет. Бутылка «Советского шампанского» – дефицит, добытый через Попова за два литра мёда.
Валентина – в платье. Не в сером рабочем – в голубом, том самом, которое она надевала раз в год. Брошь с янтарём – на месте. Волосы – распущенные, не в пучке. Красивая. Каждый раз, когда я видел её такой – не учительницей, не женой председателя, а просто – женщиной, – каждый раз что‑то сжималось внутри. Благодарность? Нежность? Вина – за «прежнего» Дорохова, который шестнадцать лет не замечал? Всё вместе.
Мишка – за столом, в свитере (новом, Валентина связала), волосы в глазах, но чистые, расчёсанные. Выражение подростка, который считает семейные праздники «детским садом», но – сидит, потому что ёлка, мама старалась, и пироги.
– Бать, а Мишкин радиоузел на Новый год в клубе включат? – спросила Катя, устраиваясь на стуле и подкладывая под себя подушку.
– Радиоузел ещё не готов, – буркнул Мишка. – Транзисторы нужны. Два КТ‑315 и один МП‑42.
– А без них никак?
– Без них – как трактор без мотора.
Катя задумалась.
– А трактор без мотора – это телега, правда‑правда?
Мишка фыркнул. Валентина улыбнулась. Я – тоже. Катя – десять лет, косички с рыжинкой, безухий заяц под мышкой, и логика, от которой не спрячешься.
Куранты. Шампанское – хлопок, пена, смех. Бокалы – гранёные стаканы, бокалов в доме не было.
– С Новым годом, – сказал я. Тихо. Не тост – просто слова. Для своих.
– С Новым годом, Паш, – Валентина. Глаза – голубые, светлые, в отблесках гирлянды.
– С Новым годом, бать, – Мишка. Чокнулся стаканом с лимонадом.
– С Новым годом, папа!!! – Катя. С тремя восклицательными, как всегда.
Я пил шампанское. Смотрел на свою семью. На ёлку с бумажным «зайцем». На гирлянду, мерцающую через раз. На Валентину в голубом платье. На Мишку, который притворялся, что ему скучно, но украдкой подкладывал Кате лучшие кусочки холодца. На Катю, которая уснёт через час, обняв зайца, и не будет знать ни про Афганистан, ни про Андрея, ни про телефонный звонок из штаба округа.
Тишина. Ходики на стене – тик‑так. За окном – снег, медленный, густой. В деревне – тёмные дома с жёлтыми окнами, дымы из труб, далёкий лай собаки.
За тысячи километров отсюда – колонны. Бронетехника. Мальчишки в шинелях. Горы. То, что назовут «Афганской войной» и о чём будут молчать десять лет, а потом – кричать ещё десять.
А здесь – тишина. Ёлка. Холодец. Шампанское в гранёных стаканах.
Пока – отвёл. Андрей – в учебном центре. Кузьмич – дышит. Тамара – печёт пироги.
Но «пока» – не «навсегда». Война – на десять лет. И через эти десять лет пройдут и Рассветово, и Кузьмич, и мальчишки, которые сейчас спят в казармах.
Я допил шампанское. Валентина убирала со стола, напевая что‑то тихое. Мишка ушёл в свою комнату – запах канифоли, паял даже в новогоднюю ночь. Катя спала на диване, щека на подушке, косички в стороны, заяц под мышкой.
Новый год. Тысяча девятьсот восьмидесятый.
Работаем.
Глава 5
Январь в деревне – месяц‑обманщик. Кажется – тишина: поля под снегом, техника на приколе, скотина в хлевах, мужики по домам. Городской человек подумал бы: зима, каникулы, можно отдохнуть. Городской человек никогда не управлял колхозом.
Январь – это ремонт. Январь – это подготовка к весне, которая придёт через три месяца и не станет ждать, пока ты проснёшься. Январь – это когда каждый день на счету, потому что то, что ты не починил зимой, сломается в самый неподходящий момент – а в посевную все моменты неподходящие.
В «ЮгАгро» январь был месяцем планёрок: стратегические сессии, бюджеты, KPI на год. Красивые слайды в PowerPoint, кофемашина в переговорке, маркеры на флипчарте. Здесь – то же самое, только вместо PowerPoint – блокнот, вместо кофемашины – Люсин чайник, а вместо флипчарта – лист ватмана на стене кабинета, на котором Крюков карандашом рисовал схему полей.
Но – суть та же. Планирование. Подготовка. Ресурсы.
И – ремонт. Потому что без техники «Рассвет» – не колхоз, а пешеходная экскурсия по чернозёму.
Василий Степанович приехал из соседнего района третьего января – мы с ним ездили ещё до Нового года, смотрели. Совхоз «Победа» Щигровского района тихо разваливался: директор – на пенсии, новый – не назначен, техника – ржавела во дворе, кадры – разбежались. Классическая история советского сельского хозяйства: хозяйство без хозяина – мёртвое хозяйство, хоть ты трижды повесь на ворота лозунг «Решения XXVI съезда – в жизнь!».
В этом разваливающемся дворе стояли два трактора – ДТ‑75, оба мёртвые. Один – без двигателя (сняли, «временно», два года назад, так и не вернули). Второй – с двигателем, но с разбитой ходовой: кто‑то когда‑то въехал в канаву и бросил, «потом починим». «Потом» не наступило.
Для нормального хозяйства – металлолом. Для Василия Степановича – вызов. А для Василия Степановича вызов – это то же, что для Кузьмича урожай: дело чести.
– Палваслич, – сказал он, осмотрев обе машины с тем выражением, с каким хирург смотрит на сложного пациента. – Один – восстановлю. Стопроцентно. Движок найдём – у Сидоренко на складе есть списанный, от БМП, подойдёт с переделкой. Ходовая – запчасти есть, сам перебирал в октябре. Второй – сложнее. Ходовая – каша. Но если Сидоренко поможет – за два месяца поставим оба.
Два месяца. Два ДТ‑75. К марту – девять тракторов вместо семи. Для залежей – критично. Четыреста гектаров не поднимешь на семи машинах, которые и так работают на износ.
Мы оформили покупку – по документам «приобретение списанной техники по остаточной стоимости». Стоимость – двести сорок рублей за оба. Двести сорок рублей за два трактора – в нормальном мире это стоило бы как квартира в Курске. Но в советской экономике списанная техника – это не актив, это обуза: стоит на балансе, требует учёта, но не работает. Избавиться – счастье. Исполняющий обязанности директора «Победы» – тётка в пуховом платке, которая, кажется, и сама не понимала, как оказалась на этой должности – подписала акт с выражением облегчения.
Толик – на нашем грузовике – притащил первый трактор на буксире. Второй – Василий Степанович вёл сам, на ручнике и на матерном слове (технический термин, означающий: «машина не должна ехать, но едет, потому что механик – волшебник»).
Сидоренко встретил на рембазе. Обошёл оба трактора. Постучал кулаком по кожуху. Заглянул под капот. Покачал головой – но не огорчённо, а с тем профессиональным азартом, который я научился распознавать: «Тяжёлый случай, но интересный.»
– Палваслич, – сказал он. – Тащите ещё. Мы тут заскучали.
Это была его фирменная фраза – «мы тут заскучали». Рембаза военной части, на которой три прапорщика и двенадцать солдат‑срочников чинили технику, предназначенную для ядерного сдерживания, – скучать не могла по определению. Но Сидоренко относился к нашим колхозным тракторам с тем же профессионализмом, что и к ракетным тягачам. Может быть – даже с большим удовольствием, потому что трактор – понятнее. И благодарнее: починил – поехал. С ракетной техникой сложнее: починил – стоит, ждёт войны, которая, дай бог, не наступит.
Василий Степанович остался на рембазе – на неделю, с ночёвкой в казарме (Зуев разрешил). Я знал: через неделю первый трактор заведётся. Через две – поедет. Через месяц – будет пахать. Потому что Василий Степанович и Сидоренко – это как два хирурга, которых посадили в одну операционную: результат гарантирован, вопрос только – сколько времени и сколько запчастей.
Запчасти – отдельная песня. В советской экономике запчасти к тракторам – дефицит похлеще джинсов и финского сервелата. Официально – через Сельхозтехнику, по фондам, которые распределяет район. Реально – через бартер, через связи, через «ты мне – я тебе». Поршневые кольца для ДТ‑75 стоили в магазине четыре рубля. На чёрном рынке – двадцать. У Сидоренко на складе – бесплатно, но за ящик картошки и два литра мёда. Экономика абсурда, в которой натуральный обмен работал надёжнее рубля.
Одиннадцатого января я собрал в кабинете правления «военный совет». Так я называл про себя совещания, на которых решались стратегические вопросы – не текущие «подписать наряд, утвердить график», а те, от которых зависело будущее.
За столом – Крюков, Антонина, Зинаида Фёдоровна. Люся – в приёмной, с чайником наготове. На стене – лист ватмана, на котором Крюков нарисовал схему полей «Рассвета»: основные площади, залежи (заштрихованные красным карандашом), ферма, мехдвор, деревня.
– Товарищи, – начал я. «Товарищи» – без кавычек, без иронии. За год это обращение стало естественным – как «коллеги» в «ЮгАгро». – Повестка: план на восьмидесятый. Три блока. Первый – посевная и залежи. Второй – ферма и коровник. Третий – финансы. Начнём.
Крюков встал. Поправил очки. Раскрыл тетрадь – свою библию. И начал говорить.
Я слушал – и видел другого Крюкова. Не того, который год назад мялся, переминался, говорил «как скажете, Палваслич» и ждал указаний. Другого. Крюков‑восьмидесятого года стоял перед ватманом с карандашом в руке и объяснял – уверенно, подробно, с цифрами и аргументами – план посевной, который составил сам. Не я. Он.
– Общая площадь сева – три тысячи двести гектаров. – Он показывал на схеме. – Основные – тысяча шестьсот, без изменений. Залежи первой очереди – двести гектаров, вот здесь, – карандаш очертил участок за оврагом. – Западная часть – яровые: ячмень, овёс. Южный склон – озимая пшеница, посеем в сентябре. И ещё – вот здесь, – карандаш передвинулся, – четыреста гектаров кормовых. Кукуруза на силос, многолетние травы. Для фермы.
Четыреста гектаров кормовых. Это – его инициатива. Не моя. Я говорил о залежах и зерне, а Крюков – подумал дальше: если строим новый коровник, если хотим плюс пятнадцать по молоку – нужна кормовая база. И заложил её в план. Сам. Без указаний.
В корпоративном мире это называется «проактивность» – когда сотрудник не ждёт задачу, а видит потребность и закрывает её. В «ЮгАгро» за такое давали премию и ставили в пример на квартальном совещании. Здесь – я просто кивнул и сказал: «Хорошо, Иван Фёдорович. Дальше.»
– Агрохимия, – продолжил Крюков. – Я составил карту по каждому полю. Вот, – он достал из портфеля стопку листов, исписанных мелким почерком. – Каждый участок – анализ почвы, рекомендации по удобрениям, нормы внесения. Аммиачная селитра – сто двадцать тонн. Суперфосфат – восемьдесят. Калийные – сорок. Если Тараканов выделит фонды – закроем. Если нет – придётся экономить на залежах, но основные площади – по полной программе.
Сто двадцать тонн селитры. В прошлой жизни я бы сделал заказ на сайте поставщика – клик, оплата, доставка. Здесь – Тараканов. Облснаб. Фонды. Согласования. Мясо в качестве «благодарности». Три недели ожидания. И – никакой гарантии, потому что фонды на удобрения распределяет область, а область – это Фетисов, а Фетисов – друг Хрящева, а Хрящев – мечтает, чтобы «Рассвет» провалился.
– Семена, – Крюков перевернул страницу. – «Мироновская‑808» – озимая пшеница, элита. Ячмень – «Московский‑121». Если Сухоруков выбьет через область – идеально. Если нет – берём первую репродукцию, через Попова.
Я записывал в блокнот. Не детали – задачи. Тараканов: удобрения. Сухоруков: семена. Попов: резерв по семенам и горючее. Зуев: тракторы (уже в работе). Четыре звонка. Четыре поездки. Четыре разговора. Четыре «ты мне – я тебе».
Крюков закончил и сел. Снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на меня – ждал оценки. Не с тревогой – с профессиональным интересом: как? Что скажешь?
– Иван Фёдорович, – сказал я. – Отлично. Лучший план за двадцать лет.
Он чуть покраснел. Чуть‑чуть – Крюков не из тех, кто краснеет ярко. Но – было заметно. И – заслуженно.
– Теперь – ферма, – я повернулся к Антонине. – Антонина Григорьевна. Коровник.
Антонина встала. Одёрнула ватник – она приходила на совещания в рабочем, прямо с фермы, и считала, что переодеваться – пустая трата времени. Ватник пахнет коровой? И что? Мы – колхоз, а не филармония.
– Палваслич, – начала она. – Вот что я скажу. Текущий коровник – тянет. Зиму переживём. Падёж – ноль, третий год подряд. Надои – поднялись на восемь процентов за счёт кормов, спасибо Семёнычу за силос и Крюкову за рецептуру. Но – пятнадцать процентов сверху, как хочет район, – на этом коровнике не дам. Потолок – десять. И то – если корма будут.
– А на новом? – спросил я.
– На новом, – она помолчала. Посмотрела на меня. В глазах – то, что я видел в первый раз, когда заговорил о коровнике: осторожная, недоверчивая надежда. Надежда человека, которому двадцать лет обещали и не давали. – На новом, Палваслич, – двадцать пять. Минимум. Если сделать как надо.
– Как надо – это как?
И тут Антонина достала тетрадку. Свою, не Крюковскую – потолще, в коричневой обложке, с загнутыми уголками и пятнами (от чего – лучше не спрашивать, учитывая, где она работала). Раскрыла. И я увидел – рисунки. Схемы. Планировки. Корявые, неумелые – Антонина рисовала как курица, по её собственному выражению. Но – понятные.
– Вот, – она показала. – Я двадцать лет думала. Коровник должен быть – вот так. Секции. Стельные – отдельно. Дойные – отдельно. Сухостой – отдельно. Молодняк – отдельно. Проход – широкий, чтобы трактор с кормораздатчиком проехал. Поилки – автоматические. Вентиляция – не дыры в стене, а нормальная, с трубами. И – молокопровод. Чтобы не вёдрами таскать, а по трубе – от коровы до танка.
Я смотрел на её рисунки. И видел – почти один в один – то, что видел в том ютубовском ролике про вологодскую ферму. Антонина, пятьдесят пять лет, образование – ветеринарный техникум, ни разу не была за пределами Курской области, – нарисовала современную ферму. Из головы. Из двадцати лет опыта, наблюдений, здравого смысла.
