Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 49 страниц)

Год урожая 3

                                                           

Глава 1

Курск я видел раньше – пару раз, мельком, проездом через райцентр в областную больницу, когда Валентина простудилась так основательно, что местный фельдшер развёл руками и сказал: «Нет, это не ко мне, это – к ним.» Тогда я смотрел на город через запотевшее стекло УАЗика, думал про температуру жены и не думал про архитектуру.

Теперь думал.

Обком располагался в здании, которое строили, по всей видимости, с одной‑единственной целью: чтобы человек, входящий в него, сразу понял, кто он такой. Ответ подсказывала архитектура – монументальная, сталинская, с колоннами толщиной в человека и потолками высотой в три человека. Лестницы широкие, каменные, по ним хорошо маршировать. Коридоры длинные, с дорожками цвета запёкшейся крови, по ним хорошо ходить деловым шагом. Портреты – через каждые двадцать шагов: Ленин с прищуром, Брежнев с орденами, ещё Брежнев с орденами, ещё раз Брежнев, тоже с орденами, причём последних явно прибавилось с прошлого года. Кто‑то в обкоме следил за актуальностью коллекции.

Я нёс под мышкой папку с докладом и думал, что три года назад – три обычных года назад, не советских, не попаданческих, а нормальных, московских – я ходил по таким же коридорам. Другие стены, другие портреты, та же суть: здание, которое напоминало каждому входящему, что он тут гость.

Гость с докладом.

Люся, когда я в пятницу сообщил ей, что еду в Курск выступать на областном совещании, посмотрела на меня с таким выражением, с каким смотрят на человека, который только что сообщил о намерении прыгнуть с парашютом. «Павел Васильевич, – сказала она шёпотом, хотя в приёмной мы были одни, – это ж область .» С таким интонированием этого слова, словно «область» – это не административно‑территориальная единица, а отдельный биологический вид с непредсказуемыми повадками.

Ну, область. Не впервой.

Хотя – впервой. Именно на доклад – впервые.

УАЗик пришлось отмыть.

Это был принципиальный момент: на областное совещание нельзя приезжать в машине, которая выглядит как участник ралли «Рассветово – Курск через все сугробы». Василий Степанович, которому я передал это пожелание, посмотрел на меня как на человека с причудами, но машину помыл. Даже коврики вытряс. Это было уже сверх программы, и я его искренне поблагодарил.

Крюков сидел рядом, с тетрадью на коленях и видом человека, которого везут на экзамен по собственной воле, но он об этом уже немного жалеет.

– Иван Фёдорович, – сказал я, когда мы выехали за пределы Рассветово и перед нами открылась дорога на Курск, занесённая февральским снегом в оба кювета, – ты зачем тетрадь взял?

– Записывать, – сказал Крюков.

– Что записывать?

– Вопросы. – Он помолчал. – Если про агрохимию спросят – отвечу я. Вы, Павел Васильевич, по агрохимии – не очень.

Это была правда, высказанная с деликатностью хирурга, который перед операцией говорит пациенту: «Небольшой разрез, ничего страшного.» Я по агрохимии действительно «не очень» – в смысле, общую картину держу, но в детали по микроэлементным подкормкам на чернозёмах Курской области лезть не стоит. Там можно увлечься и сесть в лужу на глазах у трёхсот агрономов.

– Договорились, – сказал я. – По агрохимии – ты. По всему остальному – я.

Крюков кивнул и раскрыл тетрадь. Начал что‑то конспектировать – по памяти, явно – наверное, готовился к возможным вопросам. Хороший мужик. За три года из человека, который прятал глаза и говорил «как прикажете», вырос в специалиста, который говорит «я считаю» и не оглядывается – правильно ли считает.

Это, пожалуй, лучший результат из всего, что я сделал в «Рассвете».

Хотя коровник тоже хорош.

Зал совещаний был рассчитан на триста мест, и все триста были заняты.

Я стоял у входа минуты три, просто смотрел – и мысленно оценивал масштаб. Не в сравнении с нашим правлением, где два десятка человек уже считается полным аншлагом. В сравнении с тем, что я видел в прошлой жизни: конференц‑залы московских офисов, совещания с участием всех региональных директоров, стратегические сессии в отеле с белыми скатертями и флипчартом.

Здесь флипчарта не было. Была трибуна с микрофоном, президиум из восьми человек – областное начальство, все в костюмах, все с блокнотами, все с выражением людей, которые провели много совещаний и собираются провести ещё столько же. И зал: ряды, спины, шеи, затылки. Председатели колхозов, директора совхозов, агрономы, зоотехники, районное начальство. Средний возраст – лет пятьдесят. Преобладающий цвет пиджаков – серый, тёмно‑синий, иногда – неожиданный коричневый. Никаких пёстрых галстуков: советский дресс‑код для серьёзных мероприятий – строгий и монохромный.

Я нашёл наш стол. Сухоруков был уже там – приехал раньше, что для него было нетипично. Увидел меня, кивнул. Рядом с ним сидел Зуев – районный агроном, которого я просил приехать для поддержки делегации. Зуев смотрел в программу совещания с видом человека, который читает приговор. Впрочем, он всегда так смотрел на бумаги.

Крюков сел с краю, немедленно раскрыл тетрадь и начал что‑то подчёркивать. Не знаю что – программу совещания ему никто не давал.

– Волнуетесь? – тихо спросил Сухоруков, когда я сел.

– Нет, – сказал я.

Он посмотрел на меня с лёгким скептицизмом.

– Сухоруков Пётр Андреевич, – сказал я, – я три года сижу в правлении, где за окном то снег, то навоз, то районная комиссия. После этого – любой зал просто зал.

Он хмыкнул. Не уверен, что поверил, но принял к сведению.

Совещание открыли ровно в десять, что само по себе было знаком серьёзности. В Рассветово мы тоже начинали вовремя – потому что я настоял и первые два месяца слушал упрёки. Здесь, по всей видимости, тоже кто‑то настоял – и, видимо, это был человек посерьёзнее меня.

Завотделом сельского хозяйства обкома партии Мельниченко Василий Григорьевич встал из президиума, откашлялся в микрофон так, словно прочищал не горло, а воздух в зале – и начал.

Доклад Мельниченко длился сорок минут.

Я слушал внимательно – и параллельно делал то, что делаю на каждом совещании: раскладывал информацию по полочкам. Что нам говорят. Что за этим стоит. Что нам скоро скажут по результатам сказанного – в форме плана, директивы или товарищеского пожелания с прокурорской улыбкой.

Картина складывалась следующая: 1980 год область закрыла неплохо, но «неплохо» – это не «хорошо», и об этом нужно говорить прямо. Зерно – 96 % от плана. Молоко – 89 %. Мясо – 84 %. По картофелю лучше не говорить, и Мельниченко про картофель не говорил – просто обходил аккуратно, как обходят лужу на тротуаре.

В зале слушали по‑разному. Кто‑то писал. Кто‑то кивал – этим было достаточно кивать, содержание их не особо интересовало. Кто‑то смотрел в потолок с видом человека, который знает: всё, что сейчас скажут, он всё равно не выполнит, потому что не в его власти, и это хорошо понимают и он сам, и президиум, и все собравшиеся, но ритуал должен быть соблюдён.

Советская управленческая культура. В «ЮгАгро» такого не было – там хотя бы притворялись, что цифры имеют значение.

Впрочем, здесь тоже притворялись. Просто убедительнее.

После Мельниченко выступил кто‑то из зоотехников – про надои и нормативы кормления. Потом – директор одного из совхозов про восстановление техники. Потом сделали перерыв, во время которого зал разбился на кучки: курили у выхода, негромко переговаривались, пили чай из стаканов с металлическими подстаканниками – советский казённый чай, который одинаково вкусен во всех заведениях СССР, то есть – никак не вкусен, но горячий, и это в феврале важнее вкуса.

Я пил чай и изучал зал.

Три сотни человек. Руководители хозяйств Курской области. Часть из них – хорошие хозяева в плохих условиях. Часть – средние хозяева в тех же условиях. Часть – плохие хозяева в любых условиях, но с правильными связями и умением писать отчёты. Последних, по моим прикидкам, процентов двадцать пять – тридцать. Это оптимистичная оценка.

После перерыва – доклады с мест. Успехи передовых, анализ отстающих, обмен опытом. «Опыт» – это слово на советских совещаниях звучит часто и означает примерно то же, что «кейс» в корпоративной среде, только кейсы обычно описывают то, что реально случилось, а «опыт» нередко описывает то, что хотелось бы, чтобы случилось. Разница – принципиальная.

Моя фамилия стояла в программе четвёртой.

– Слово предоставляется председателю колхоза «Рассвет» Сухоруковского района Дорохову Павлу Васильевичу, – объявил ведущий.

Зал поднял на меня примерно сто пятьдесят пар глаз. Остальные сто пятьдесят пар глаз продолжали смотреть в блокноты, в окно или в пространство – у них были свои дела.

Я встал, застегнул пиджак и пошёл к трибуне.

Трибуна – интересное изобретение. Она чуть приподнята, перед тобой – микрофон и кафедра, на которую удобно положить бумаги. Это создаёт иллюзию, что ты – немного выше всех остальных. С другой стороны, именно на трибуне ты максимально на виду, и если скажешь глупость – её услышат все. Двойственный предмет.

Я положил папку, открыл на нужной странице и секунду помолчал.

В прошлой жизни я делал презентации. Разные – для инвесторов, для совета директоров, для партнёров. Один раз – для федерального министерства, когда «ЮгАгро» заходило в госпрограмму. Главное правило презентации: первые тридцать секунд определяют всё. Либо зал начинает слушать, либо – перестаёт.

Здесь главное правило то же самое. Только вместо слайдов – цифры. Вместо красивых диаграмм – слова. И зал другой – но люди одинаковые. Им нужен повод слушать.

Я дал им повод.

– Товарищи, – сказал я в микрофон, – колхоз «Рассвет» в тысяча девятьсот восьмидесятом году собрал двадцать восемь центнеров с гектара в среднем по хозяйству. По бригаде Кузьмичёва – тридцать центнеров ровно. Это лучший показатель в Сухоруковском районе и, как мне известно, один из лучших в области.

Пауза.

В зале – движение. Не аплодисменты, нет. Просто – поднялись ещё несколько десятков пар глаз. Тридцать центнеров на чернозёме Курской области – не фантастика, но и не рядовое. Это – повод посмотреть, кто говорит.

– Я хочу рассказать, как это получилось, – продолжил я. – Не потому что мы уникальные или особенные. А потому что то, что мы сделали, – можно повторить. Это – главное.

И пошёл по докладу.

Бригадный подряд.

Я рассказывал о нём четыре минуты – ровно столько, сколько нужно, чтобы объяснить суть и не утомить деталями. Суть простая: бригада берёт на себя обязательство по урожайности и получает за результат, а не за вал. Заработок привязан к центнерам, а не к гектарам обработанной земли. Кто больше собрал – тот больше получил. Советская кооперация в лучшем виде: личный интерес работает на коллективный результат.

– В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, – говорил я, – средняя зарплата полевого рабочего в «Рассвете» составляла девяносто два рубля в месяц. В восьмидесятом – сто сорок шесть. Без увеличения фонда заработной платы колхоза. За счёт того, что деньги идут результату, а не процессу.

Зал слушал. Уже большей частью – не в потолок.

– Три бригады на подряде. Первая, Кузьмичёва, – тридцать центнеров. Вторая, Степаныча, – двадцать четыре. Третья, Митрича, – двадцать два. Каждая из них в восьмидесятом году показала рост к предыдущему сезону. Каждая. Не потому что погода была хорошая – погода была не хорошая. Потому что бригадиры знали: их зарплата – в их руках.

Из президиума на меня смотрел Мельниченко. Внимательно, без эмоций – так смотрят на явление, которое надо сначала понять, прежде чем оценить.

Я продолжал.

Коровник – двести голов, молокопровод, танк‑охладитель. Надои – плюс двадцать пять процентов за первый полный сезон работы. Подсобные хозяйства – сорок два двора, личные огороды по согласованным схемам, снабжение семенным материалом через колхоз. Залежи – четыреста гектаров, поднятых за два года, первый урожай – восемнадцать центнеров с гектара, второй сезон покажет больше.

Цифры. Конкретные. Проверяемые. Это был осознанный выбор: никаких «значительного повышения» и «существенного улучшения» – только числа. Советский доклад обычно утопает в прилагательных. Мой – в существительных и цифрах. Пусть отличается.

Семь минут. Восемь. Я говорил по плану, не торопился, не растягивал. Закончил там, где должен был закончить.

– В итоге, товарищи: план тысяча девятьсот восьмидесятого года «Рассвет» выполнил на сто восемь процентов. Встречный план – выполнен. Переходящее Красное Знамя – второй год подряд. – Пауза. – Спасибо за внимание.

Аплодисменты были – негромкие, но настоящие. Не протокольные, когда хлопают потому что положено, а – живые. Несколько человек в задних рядах переглянулись. Кто‑то что‑то написал в блокнот.

Это хороший знак.

– Разрешите вопрос.

Мужчина лет пятидесяти пяти, квадратный, с лицом, которое, похоже, было специально приспособлено для скептицизма: низкие брови, прямой рот, взгляд – испытательный.

– Пожалуйста, – сказал я.

– Вы говорите – бригадный подряд. А как вы это оформляете юридически? Договор – с кем? Бригада – не юридическое лицо.

Хороший вопрос. Я его ждал.

– Договор – между колхозом и бригадиром как уполномоченным бригады, – ответил я. – Бригадир подписывает от имени бригады. В колхозном уставе есть норма о хозрасчётных бригадах. Мы работаем в её рамках. Юридически – чисто. Бухгалтер свидетель.

– А фонды? Откуда фонды на повышенные выплаты?

– Из экономии, которую даёт рост урожайности. Больше зерно – больше выручка от сдачи. Часть выручки – в фонд материального поощрения. Часть фонда – в зарплатный фонд. Цифры – в годовом отчёте, он открытый.

Мужчина кивнул – не согласившись, а приняв к сведению. Это разные вещи.

– Ещё вопрос, – поднялась женщина в очках, с аккуратной причёской, явно агроном или зоотехник. – У вас три бригады на подряде. Как вы решаете конкуренцию между бригадами? За технику, за удобрения?

– Через план посевной, который утверждает агроном, – ответил я. – Крюков Иван Фёдорович – он здесь, в зале – составляет план для каждой бригады с учётом их участков, состава почв, потребности в удобрениях. Техника – по графику, который составляется в апреле и корректируется по погоде. Конкуренция – за результат. Ресурсы – по плану.

– А если план несправедливый? – не унималась она.

– Тогда бригадир приходит и говорит: «Павел Васильевич, план несправедливый.» – Я позволил себе лёгкую улыбку. – Мы разговариваем. Люди умеют разговаривать, когда их слышат.

Смех в зале. Небольшой, но настоящий.

– Ещё вопросы? – спросил ведущий.

– Есть.

Голос из третьего ряда. Молодой, уверенный, с тем специфическим оттенком, который я научился распознавать за три года: это не вопрос из любопытства, это – проверка.

– Вы сказали, что план выполнен на сто восемь процентов. Но у вас чернозём, юг области. Условия – лучше среднего.

Не вопрос. Тезис.

– Соглашусь, – сказал я, не меняя тона. – Чернозём – это плюс. Но плохое хозяйство и на чернозёме даст пятнадцать центнеров. Хорошее хозяйство на суглинке – даст двадцать. Земля – один из факторов. Не единственный.

Молодой человек кивнул. Принял. Или отложил на потом – это тоже вариант.

– Спасибо, Дорохов, – сказал из президиума Мельниченко. – Садитесь.

Я закрыл папку и вернулся на место.

Крюков встретил меня взглядом – и кивнул. Одобрительно. Для человека, который на похвалу скуп как сусличья нора – это много.

– Про агрохимию не спросили, – шепнул он.

– Значит, в следующий раз, – ответил я.

Он вздохнул. Явно приготовился и был немного расстроен.

После обеда – ещё два часа докладов, потом подведение итогов, потом – ритуальное принятие резолюции, которую уже написали до совещания и теперь просто зачитали вслух и единогласно приняли. Советская управленческая демократия в действии.

Зал начал расходиться. Люди искали друг друга, перебрасывались словами, записывали телефоны в блокноты. Нетворкинг по‑советски: не «LinkedIn» с кнопочкой «Связаться», а – «Слушай, ты из какого района? Я из такого‑то. Приезжай, покажу, как мы с семенами решили.»

Сухоруков отошёл к кому‑то из районных. Крюков стоял у окна и читал свои записи. Зуев куда‑то пропал – наверное, в буфет, он был человек практичный.

Я оказался один в толпе из трёхсот человек – и именно в этот момент ко мне подошёл Мельниченко.

Вблизи он был ещё крупнее, чем из зала.

Шестьдесят лет, но – не старческие шестьдесят: прямая спина, тяжёлые плечи, подбородок – квадратный, привыкший к серьёзным разговорам. Рукопожатие – ожидаемо крепкое, почти болезненное. Не демонстративное – просто такая рука, такое рукопожатие, ничего личного.

– Дорохов Павел Васильевич, – сказал он. Не вопросительно – утвердительно. Как открывают досье.

– Так точно, – сказал я. – Добрый день, Василий Григорьевич.

Он чуть приподнял бровь – запомнил имя‑отчество, хорошо.

– Докладчик из вас получился, – произнёс он. – Цифры – конкретные. Это редкость. Обычно здесь говорят так, что к концу непонятно – хорошо или плохо.

– Плохо говорить – легче, – ответил я. – Конкретные цифры – это конкретная ответственность.

Мельниченко посмотрел на меня. Долго, спокойно – так смотрят на человека, которого хотят понять не по анкете, а по лицу.

– Подряд, – сказал он наконец. – Это не вы первый придумали.

– Не первый. Тюмень, Грузия, ряд хозяйств в Прибалтике. Я – первый в нашем районе. Может, в числе первых в области.

– Значит – читаете.

– Читаю. – Пауза. – И смотрю, что работает, а что нет.

– И что работает?

– Личный интерес, – сказал я. – Когда человек знает, что от него зависит его зарплата – не от плана, не от начальства, а от урожая в его бригаде на его участке – он работает иначе. Лучше. Это не моя идея. Это – природа человека.

Мельниченко помолчал. Где‑то за его спиной Сухоруков, увидев, что я разговариваю с завотделом обкома, начал медленно дрейфовать в нашу сторону. Я отметил это краем глаза и решил – не мешать. Сухоруков – умный мужик, он сам остановится.

Остановился. В пяти шагах. Сделал вид, что читает программу совещания.

– Дорохов, – сказал Мельниченко, – впечатляет. Но.

Это «но» было весомым. Не угрожающим – именно весомым. Так говорит человек, который хочет, чтобы ты понял: то, что следует дальше, – важно.

– Область – это не район, – продолжил он. – В районе у вас – Сухоруков. Он вас знает, он вам помогает. Здесь – другой масштаб. Другие правила. Другие люди, которые смотрят на то, что ты делаешь, и думают разные мысли. Не все – хорошие.

Это была прозрачная ссылка на Фетисова – я понял сразу. Мельниченко не назвал имени. Не нужно было.

– Я понимаю, – сказал я.

– Понимаете – хорошо. – Он снова протянул руку. – Увидимся. Весной – у вас посевная?

– Начало апреля.

– Может, заеду. Посмотрю, как у вас там на практике.

Это не было обещанием. Это было намерением, выраженным вслух, – что тоже имеет значение. Мельниченко производил впечатление человека, который если говорит «может», то это означает «скорее всего».

Он кивнул мне – и пошёл к следующей кучке людей, где его уже ждали с видом пионеров перед вожатым.

Сухоруков возник рядом немедленно.

– Мельниченко? – спросил он тихо.

– Мельниченко.

– О чём говорил?

– О масштабе, – сказал я. – Область – это не район. Другие правила.

Сухоруков подумал.

– Он прав, – сказал он.

– Знаю, – сказал я.

Обратно ехали в сумерках.

Февраль в Курской области заканчивает светлую часть дня рано: часа в четыре солнце уже вспоминает, что у него есть дела на другой стороне планеты, и уходит. Дорога – белая, фары – два жёлтых пятна, впереди – пустая трасса. Крюков дремал – или делал вид, что дремлет.

Я думал.

Область – другой масштаб. Это правда. В районе я знаю всех людей, все связи, все болевые точки. Сухоруков – в кармане. Нина – партнёр. Зуев – лоялен. Даже Фетисов понятен – предсказуем в своей непредсказуемости.

Здесь – триста председателей, из которых я не знаю ни одного. Мельниченко – шесть минут разговора. Это не связь, это – контакт. Разница – принципиальная.

Но.

Меня услышали. Тридцать центнеров – это цифра, которую в зале запомнили. Аплодисменты были живые, не протокольные. Несколько человек подходили после, спрашивали про подряд – коротко, на ходу, но спрашивали. Один – председатель из Золотухинского района, фамилию не успел запомнить, круглый и румяный, как яблоко – взял телефон правления.

– Буду звонить, – сказал он. – Не против?

– Звоните, – ответил я. – Если приедете – покажем живьём.

Он кивнул. Полез в пальто, вытащил мятую бумажку, написал на ней «Рассвет, Дорохов» – и убрал. Серьёзный мужик. По мятой бумажке не всегда судят, но по тому, что написал – можно.

Итого.

Область нас заметила. Мельниченко – запомнил. Фетисов – тоже заметил, наверняка. Это значит: следующий ход – за ними. И нужно быть готовым.

Что я умею? Работать с данными. Выстраивать процессы. Делать из людей команду, которая делает результат. Это – моё. Это – работает.

Что у меня теперь есть? Выход на областной уровень. Имя Мельниченко. Телефон в кармане у румяного председателя из Золотухинского района.

С чем я возвращаюсь домой?

С тем же, с чем уезжал. Только – область знает, что «Рассвет» существует.

Этого пока достаточно.

– Иван Фёдорович, – сказал я.

Крюков открыл глаза – он всё‑таки не дремал.

– Что?

– Статья в «Земледелии». Ты думал об этом?

Он помолчал. Долго.

– Думал, – сказал он наконец, с осторожностью человека, который боится, что его мечту сейчас вслух произнесут и она рассыплется.

– Думай дальше, – сказал я. – По микроэлементным подкормкам на чернозёмах – тема хорошая. Данные – у нас за три сезона. Крюков, это – публикация. Реальная. В серьёзном журнале.

Он снова помолчал.

– Я попробую, – сказал он.

– Попробуй.

УАЗик катил по трассе. Фары жгли снег. Впереди – ещё час до Рассветово.

Я откинулся на спинку сиденья и подумал: три года назад я не знал ни одного из людей, которые сейчас составляют мою жизнь. Не знал Крюкова, Кузьмича, Нины, Антонины. Не знал Валентины – то есть знал, но не так. Не так, как сейчас.

А сейчас – знаю. И они меня знают.

Это – не маленький результат. Это – может быть, и есть главный результат.

Область подождёт. Ей никуда не спешить.

А мне – посевная через полтора месяца.

Дома Валентина встретила в коридоре – уже в домашнем халате, с папкой под мышкой (директор школы на работе двадцать четыре часа в сутки, даже когда папка лежит на диване).

– Ну как? – спросила она.

– Нормально, – сказал я, вешая пальто.

– «Нормально» – это хорошо или «нормально» – это просто не катастрофа?

– Хорошо, – сказал я. – Услышали. Запомнили.

Она кивнула – и я видел, что она всё поняла. За три года она научилась читать мои «нормально» и «хорошо» как опытный дешифровальщик читает шифровку: быстро и точно.

– Есть будешь? – спросила она.

– Буду.

– Картошка и котлеты. Котлеты – Катя помогала лепить.

– Катя?

– Она решила, что теперь умеет готовить. – В голосе Валентины было что‑то между гордостью и осторожностью. – Котлеты – вполне.

Из комнаты донёсся Мишкин голос:

– Бать, ты приехал?

– Приехал.

– Как там Курск?

– Большой, – сказал я.

– Больше райцентра?

– Значительно.

Он фыркнул – вернулся к своим делам, которые, по звукам, включали паяльник или что‑то похожее.

Я прошёл на кухню, сел, налил чай. На столе – котлеты, картошка, хлеб. Всё горячее – Валентина рассчитала время точно.

Простая жизнь.

Три года назад у меня была другая жизнь. Не плохая – нормальная. Совещания, отчёты, Excel, командировки, кофе из автомата в коридоре бизнес‑центра.

Теперь – котлеты, которые Катя помогала лепить. Крюков с тетрадью в УАЗике. Мельниченко с рукопожатием как тиски. Зал на триста человек, который слушал про тридцать центнеров.

Я взял котлету и решил, что это не такой уж плохой обмен.

Впереди – посевная.

Впереди – область.

Впереди – много чего.

Пока – котлеты.