Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 49 страниц)
Я впервые видел, как работает советская «демократия» на низовом уровне. И – это было поучительно.
Нина вела заседание. Строго, по регламенту, с протоколом (вела сама, аккуратным почерком, в тетради с надписью «Протоколы заседаний партбюро»). Повестка – три вопроса: кадровые решения по Жаркову и Фролову, план ветеринарных мероприятий на первый квартал, разное.
– По первому вопросу, – сказала Нина, – слово – председателю колхоза.
Я встал. Доложил – сухо, по-деловому, без лишних деталей: Жарков – уход на пенсию по состоянию здоровья, заявление – имеется, должность – вакантна. Предложение – назначить Фролова Алексея Тимофеевича, комсомольца, характеристика – положительная, рекомендации – от Рыбаковой А. Г. (Антонина кивнула, когда я назвал её имя) и Кузьмичёва И. М. (Кузьмич – тоже кивнул, усами). Ни слова о воровстве, о накладных, об ОБХСС. Ни слова – и все это поняли. И все – промолчали.
– Вопросы? – спросила Нина.
Тишина. Крюков смотрел в стол. Антонина – на меня. Кузьмич – крутил кепку в руках.
– Голосуем, – сказала Нина. – Кто за утверждение?
Пять рук. Единогласно. Как всегда – единогласно. Советская демократия: вопрос решён заранее, голосование – ритуал. Но – ритуал важный. Потому что ритуал – это легитимность. А легитимность – единственная защита от «сигнала» в райком.
– По второму вопросу, – сказала Нина, – слово – ветеринарному врачу.
И тут – произошло то, чего Нина не ожидала.
Семёныч вошёл.
Пётр Семёнович Трофимов – не тот, которого она видела последние пять лет (мутноглазый, небритый, в растянутом свитере). Другой. Побритый. В чистой рубашке, в пиджаке (нашёл где-то – или Валентина дала, я не спрашивал). Высокий – метр восемьдесят пять – прямой, без сутулости. Седой, но – ухоженный. Глаза – ясные, карие, профессиональные.
Он встал у стола, открыл тетрадь – ту самую, в которой вёл записи на свиноферме, – и доложил. Чётко, грамотно, с цифрами. Рожа свиней – купирована, падёж – четыре головы, карантин – снят, вакцинация – проведена. План на первый квартал: осмотр КРС (четыреста голов, по графику), ревизия ветаптечки, профилактическая обработка от паразитов, контроль за кормовым рационом. Список необходимых препаратов – приложен. Бюджет – минимальный.
Нина слушала. И – смотрела. Не на Семёныча – на меня. Я видел: она пересчитывает. Складывает в голове – факт за фактом, как Зинаида Фёдоровна складывает цифры. Дорохов – вытащил Семёныча. Дорохов – убрал Михалыча. Дорохов – не пьёт. Дорохов – ходит на ферму в восемь утра. Дорохов – разговаривает с людьми. Дорохов – стал другим. И эта сумма – не сходилась с тем, что она знала о Дорохове. Не сходилась – и это её тревожило.
– Вопросы к ветеринарному врачу? – спросила она.
– У меня, – сказал Кузьмич. – Пётр Семёныч, а ты эта… надолго? Ну, в смысле – работать?
Семёныч посмотрел на Кузьмича. Потом – на меня. Потом – снова на Кузьмича.
– Надолго, – сказал он. Тихо. Но – твёрдо.
– Ну и ладно, – сказал Кузьмич. И усы – дрогнули.
– Голосуем за план ветеринарных мероприятий, – сказала Нина. – Кто за?
Пять рук. Единогласно.
Заседание закончилось в десять тридцать пять. Полчаса. Три вопроса. Два голосования. Один протокол. Советская демократия – эффективна, когда решения приняты заранее.
Но – Нина. Нина задержалась. Когда все вышли – Крюков, Антонина, Кузьмич, Семёныч – она осталась. Аккуратно закрыла тетрадь. Убрала ручку. Посмотрела на меня.
– Дорохов, – сказала она. Не «Павел Васильевич» – «Дорохов». Как равный – равному. – Семёныч – твоя работа?
– Наша, – сказал я. – Колхозная.
– Не надо, – она чуть поморщилась. – Я тринадцать лет здесь. Семёныч пять лет пил. Никто – никто – его не трогал. Ни я, ни Дорохов, ни район. А ты – после инсульта – за две недели его поднял. Как?
– Попросил, – сказал я.
– Попросил, – повторила она. Не поверила. Но – не стала спорить.
Вышла.
Вечер. Зима. Темнеет рано – в пять уже темно. Деревня – в жёлтых пятнах окон, в дыме из труб, в скрипе снега под валенками.
Нина Степановна Козлова шла домой. Недалеко – двести метров от правления до «председательского» дома (двухквартирника, построенного в шестидесятых: одна квартира – пустая, в ней когда-то жил прежний зампред; вторая – Нинина). Шла быстро, прямо, не оглядываясь. Каракулевый воротник – поднят. Блокнот – в сумке.
Дом – чистенький. Не «чистый» – «чистенький»: с этим уменьшительным суффиксом, который означает аккуратность, доведённую до педантичности. Два окна на улицу, крыльцо подметено (даже зимой – Нина сметала снег каждое утро), занавески – белые, накрахмаленные, с кружевом (вязала сама).
Внутри – порядок. Тот самый порядок, который заменял Нине Степановне всё остальное: семью, детей, мужа, любовь. Комната – небольшая: диван (застелен покрывалом, подушки – ровно), стол (накрыт скатертью), этажерка с книгами (Ленин – три тома, Маркс – два, «Краткий курс истории ВКП(б)», «Поднятая целина» Шолохова, «Тихий Дон» – тоже Шолохов, и – неожиданно – Паустовский, «Повесть о жизни»), телевизор (маленький, чёрно-белый, «Рекорд»). На стене – фотография: молодой мужчина в шахтёрской каске, улыбается. Козлов. Муж. Погиб в сорок девятом, тридцать лет назад. Фотография – единственная живая вещь в этой аккуратной, вылизанной, одинокой квартире.
Кот – рыжий, толстый, безымянный («Кот и есть кот», – говорила Нина, когда спрашивали, как зовут) – лежал на диване и смотрел на хозяйку с тем выражением, которое бывает только у котов: «Ты опять пришла. Ну ладно. Корми.»
Нина покормила Кота. Заварила чай. Налила. Села за стол. Включила настольную лампу.
Достала блокнот.
У неё тоже был блокнот. Не такой, как у Дорохова – не в клетку, не с карандашом. Тетрадка – общая, в клеёнчатой обложке, с надписью «12 коп.» на задней стороне. Аккуратный почерк – мелкий, ровный, разборчивый. Каждая страница – дата, наблюдения, выводы.
Нина открыла на чистой странице. Написала дату: «17 января 1979 г.» И – начала.
'Заседание партбюро. Повестка – три вопроса (см. протокол №2). Дорохов докладывал по кадрам. Спокоен, уверен. Формулировки – точные. Прежний Дорохов на партбюро бубнил и матерился. Этот – говорит как по-писаному. Откуда?
По Жаркову – версия «состояние здоровья». Формально – не придерёшься. По сути – не верю. Жарков – здоров как бык. Что произошло между ними – не знаю. Деревня молчит. Подозреваю – воровство. Все знали. Все молчали. Дорохов – не промолчал. Но почему – тихо? Почему не через ОБХСС, не через партком, не по уставу? Потому что – не хотел шума. Или – потому что сам замешан? (Прежний Дорохов – был в курсе? Был в доле? Выяснить не у кого – Жарков молчит, Дорохов – «забыл».)
По Фролову – решение правильное. Парень честный, непьющий. Мать – хорошая женщина. Но назначение – единоличное. Дорохов извинился. Спокойно, без сопротивления. Прежний Дорохов – послал бы. Этот – извинился. И предложил провести через партбюро. Грамотно. Слишком грамотно для человека, который неделю назад пил с мужиками и считал партбюро – формальностью.
Трофимов (Семёныч). Трезвый. Побритый. В рубашке. Докладывал – грамотно, с цифрами. Пять лет пил – и за две недели – на ногах. Дорохов говорит – «попросил». Не верю. Просили и до него. Я просила. Район просил. Не помогало. А Дорохов – «попросил», и Семёныч встал.
Общее наблюдение: это не Дорохов. То есть – Дорохов, конечно. Лицо – то же. Руки – те же. Шрам на подбородке – тот же. Но – другой человек. Не в мелочах – в сути. Бросил пить – ладно, инсульт, врач запретил. Бросил курить – допустим. Стал вежливым – бывает. Но – всё вместе? Бросил пить, бросил курить, стал вежливым, стал работать, убрал вора, вернул ветеринара, ходит на ферму каждое утро, читает бумаги, с женой разговаривает как с человеком (Валентина – не узнаёт его, я вижу по её лицу)?
Инсульт так не меняет. Или – меняет?
Вывод: пока – наблюдение. Фиксирую. Не делаю выводов – рано. Но – не расслабляюсь.
Отдельно: на партбюро Дорохов вёл себя безупречно. Признал ошибку. Принял процедуру. Не конфликтовал. Это – или уважение к партии, или тактика. Если уважение – хорошо. Если тактика – значит, умный. А умный Дорохов – это… непривычно.'
Нина закрыла блокнот. Отпила чай. Посмотрела на фотографию мужа на стене. Козлов улыбался – как тридцать лет назад. Молодой. Навсегда молодой.
Кот мурлыкал на диване.
Нина выключила лампу и легла спать. Завтра – суббота. Но Нина Степановна не различала дни недели. Завтра – работа. Как всегда.
В блокноте – новая страница. Режим «наблюдение» – включён.
Глава 11
В феврале у председателя колхоза есть одно преимущество перед всеми остальными месяцами: время. Посевная – в апреле. Уборка – в июле. А февраль – это пауза. Земля под снегом, техника в мастерской, мужики – на ремонтных работах и хозяйственных делах. Февраль – это месяц, когда можно думать.
Я думал. Три месяца – с ноября по январь – ушли на разведку, тушение пожаров и кадровые операции. Семёныч – на ногах. Михалыч – на пенсии. Лёха – на складе. Свиноферма – под контролем. Нина – на паузе. Техника – три с половиной трактора (четвёртый – «на соплях»). Деревня – присматривается.
Теперь – стратегия.
В «ЮгАгро» я занимался реструктуризациями. Покупали убыточные хозяйства – двадцать-тридцать тысяч гектаров, долги, убитая техника, разбежавшиеся кадры – и за два-три года выводили в прибыль. Рецепт был один и тот же, как в кулинарной книге: нормальные семена, нормальная агротехника, нормальная мотивация – и чудеса случаются. Не потому что мы были гениями. А потому что до нас не делали даже базовых вещей.
Здесь – то же самое. Колхоз «Рассвет» – не безнадёжен. Он – запущен. Как поле, которое три года сеяли одной пшеницей и не удобряли: почва устала, но она есть, и если дать ей отдохнуть и накормить – родит. Две тысячи восемьсот гектаров чернозёма, двести пятьдесят работающих людей, четыре (пока четыре) трактора – и одна реформа, которая может всё изменить.
Бригадный подряд.
В 2024-м – базовая вещь. Любой аграрный менеджер знает: ты даёшь бригаде участок, ресурсы и план – и говоришь: «Всё, что сверх плана, – ваше.» И бригада начинает работать не на отчёт, а на результат. Потому что результат – это деньги. Деньги – это мотивация. Мотивация – это урожай. Замкнутый круг – но в хорошую сторону.
В СССР 1979-го – революция. Слово «подряд» звучит почти как «частная собственность», а частная собственность – это, простите, буржуазная зараза, которую мы изжили в тридцать первом году. Да, эксперименты идут – на Кубани, у Худенко в Казахстане (который, к слову, за свои эксперименты получил не Героя Соцтруда, а уголовное дело – я это знал из будущего, и это знание стоило учитывать). Идут в Прибалтике, в Ставрополье. Но массово – нет. И слово «подряд» лучше не произносить вслух, особенно при Нине Степановне.
Значит – маскировка. Не «бригадный подряд», а «эксперимент по материальному стимулированию в рамках социалистического соревнования». Длинно, канцелярски, пахнет партийными решениями – идеально. Суть – та же. Обёртка – другая. В «ЮгАгро» это называлось «ребрендинг». Здесь – «правильное оформление».
Первую неделю февраля я работал с Крюковым. Каждый вечер – после шести, когда правление пустело – мы садились в моём кабинете: я за столом, он – напротив, с картой землепользования, с журналом «Земледелие» (три номера – свежие, выписанные мной через районную библиотеку) и с тетрадью, в которую Крюков писал таким мелким почерком, что без его очков разобрать было невозможно.
Крюков – расцветал. Буквально: от вечера к вечеру я видел, как в нём загорается то, что потухло двадцать лет назад. Профессионализм. Не абстрактный – конкретный: цифры, схемы, расчёты. Агроном, которому впервые за двадцать лет сказали «делай как считаешь нужным», – работал с энергией, которой позавидовал бы выпускник MBA.
– Палваслич, – говорил он, водя карандашом по карте, – вот смотрите. Второй участок – тяжёлый суглинок, триста гектаров. Три года – пшеница, пшеница, пшеница. Земля мёртвая. Я предлагаю: в этом году – горох. Горох – азотфиксатор, корневая система рыхлит почву, после гороха – пшеница даст на пять-шесть центнеров больше. Минимум.
– А план? – спрашивал я. – План по пшенице – кто закроет?
– Четвёртый участок, – Крюков переводил карандаш. – Лёгкий чернозём, отдыхал два года под паром. Если дать нормальные удобрения и новые семена – «Одесскую 51» – он даст двадцать два – двадцать четыре центнера. Хватит, чтобы перекрыть недобор со второго.
Я кивал. Всё правильно. В 2024-м это называется crop rotation optimization – оптимизация севооборота. Здесь – «как дед не делал, и отец не делал, и Дорохов не делал, – а Крюков предлагает».
Севооборот мы составили за три вечера. Пять полей, пять культур, пять лет ротации: пшеница озимая → ячмень → горох → кукуруза на силос → пар (с сидератами – горчица). На каждое поле – свои нормы высева, свои удобрения, свой режим обработки. Я настоял на агрохимическом анализе почвы – по каждому участку.
– Палваслич, – Крюков снял очки и протёр, – этого ж никто не делает. Ни в районе, ни в области. Анализ почвы – это же ехать в Курск, в институт, платить за лабораторию…
– Будем первыми, – сказал я. – Деньги – найду.
Крюков посмотрел на меня. В очках – снова, за толстыми стёклами – глаза. Не те глаза, что два месяца назад – потухшие, равнодушные. Другие. Живые.
– Палваслич, – сказал он тихо, – я двадцать лет этого ждал.
– Я знаю, Иван Фёдорович. Поэтому мы это делаем.
Элементы точного земледелия – я вводил, не называя их так. Разные нормы для разных полей – в зависимости от типа почвы, рельефа, предшественника. Учёт микрорельефа – низины (влажнее, нужно дренировать) и возвышенности (суше, нужно мульчировать). Планирование дренажных канав – на весну, когда сойдёт снег. Всё это – базовая агрономия, но базовая агрономия, которую здесь не применяли, потому что «план – один, поля – все одинаковые, сыпь удобрения по норме и не выдумывай».
К концу первой недели февраля – план посевной был готов. Тетрадь Крюкова – исписана целиком. Моя тетрадь – тоже. Два блокнота – два мира: один – агрономический, другой – управленческий. Вместе – они складывались в документ, который в «ЮгАгро» называли «операционный план на сезон». Здесь – просто «план посевной».
Теперь – нужен был Кузьмич.
К Кузьмичу я пошёл домой. Не в правление – домой. Потому что есть разговоры, которые ведут в кабинетах, и есть разговоры, которые ведут за кухонным столом. Бригадный подряд – из вторых.
Дом Кузьмичей – третий от края, по правой стороне улицы Колхозной (единственной улицы в Рассветово, если не считать двух переулков). Крепкий пятистенок, обшитый вагонкой, покрашенный в голубое (Тамара каждые три года красила – традиция). Забор – ровный, штакетник, тоже голубой. Калитка – не скрипела (в отличие от моей и Семёнычевой – Кузьмич смазывал петли, как положено механизатору). Двор – чистый, дорожка расчищена от снега. Дрова – сложены ровно, как солдаты на параде. Баня – в углу двора, компактная, добротная.
Тамара открыла дверь. Крепкая, домовитая, круглолицая – стандартная русская женщина, на которой держится дом, муж, дети и половина деревни. Руки – в муке (пироги – угадал).
– Палваслич! – обрадовалась. – Ну заходи, заходи! Вань, к тебе председатель!
Из глубины дома – голос Кузьмича:
– Слышу. Не глухой.
Прошёл в кухню. Кухня Кузьмичей – образцовая. Занавески – белые, накрахмаленные (у Нины – тоже, но у Нины – одиночество, а у Тамары – порядок как стиль жизни). Печка – побелена. Стол – накрыт клеёнкой в цветочек. На стене – грамоты (три – «За трудовые успехи», одна – «Лучший механизатор района, 1971 год»). Фотография: молодой парень в военной форме, улыбается – Андрей, сын, девятнадцать лет, в армии. Где-то на Дальнем Востоке. Пока – не в Афгане. Я знал, что через год – Афганистан. Знал – и молчал.
Кузьмич сидел за столом. Без шапки-ушанки – дома, можно. Усы – пышные, подстриженные (воскресенье было вчера). В рубашке – фланелевой, клетчатой, домашней. Руки – на столе, огромные, как лопаты, с навечно въевшейся землёй.
– Садись, Палваслич, – сказал он. – Тамара, чаю.
– Уже, – Тамара поставила на стол чайник, три чашки (себе – тоже, и это было правильно: Тамара – не «обслуга», а участник) и тарелку пирогов. Пироги – с капустой, золотистые, горячие, пахнущие так, что у меня свело желудок.
– Иван Михалыч, – начал я, когда чай был налит и первый пирог – надкушен (отличный пирог, Тамара – мастер), – я хочу поговорить о посевной.
– До посевной – два месяца, – Кузьмич отхлебнул чай. – Рано.
– Не рано. В самый раз.
Он посмотрел на меня. Внимательно, из-под бровей – привычка бригадира: слушать, оценивать, не торопиться.
– Ну, говори.
– Иван Михалыч, я хочу попробовать новую систему. Не на весь колхоз – на одну бригаду. Твою.
– Мою? – усы дрогнули. – И что за система?
Я достал из папки три листа. Первый – схема. Второй – расчёт. Третий – газетные вырезки.
– Суть, – сказал я, – простая. Твоя бригада – двенадцать человек – получает участок. Триста гектаров. Четвёртый и пятый поля – чернозём, лучшая земля в колхозе. Семена, горючку, удобрения – я обеспечиваю. Нормы – вот, – я показал расчёт Крюкова, – по науке, не по разнарядке. Работаете сами – как считаете нужным. Сами решаете, когда пахать, когда сеять, как обрабатывать. Без указаний сверху. План – сдаёте колхозу: восемнадцать центнеров с гектара, как обычно. Всё, что сверх плана, – делится: семьдесят процентов – бригаде, тридцать – колхозу.
Тишина. Кузьмич смотрел на расчёт. На схему. На меня. Снова на расчёт. Тамара – стояла у печки, не садилась, слушала.
– Палваслич, – сказал Кузьмич медленно, – это ж… это ж частная лавочка получается.
– Нет, – сказал я. – Это – соцсоревнование. Между бригадами. Вот, – я положил на стол газетные вырезки. – «Правда», двадцать третье января – статья про опыт бригадного метода на Кубани. «Сельская жизнь», шестое февраля – эксперименты в Прибалтике. «Курская правда», десятое февраля – передовой опыт Медвенского района. Это не я придумал, Иван Михалыч. Это – курс партии. Инициатива снизу, поддержанная сверху.
Кузьмич взял вырезку из «Правды». Прочитал – медленно, шевеля усами. Положил. Взял вторую. Прочитал. Положил. Третью – не стал.
– Курс партии, – повторил он. Без иронии – с осторожностью. – Ну-ну.
– Иван Михалыч, – сказал я, – давай по-честному. Сейчас – как работает? План – спускают сверху. Нормы – одинаковые на все поля. Работаешь хорошо – получаешь девяносто рублей. Работаешь плохо – получаешь девяносто рублей. Какая разница?
– Никакой, – согласился он. Честно. – Никакой разницы. Дед так говорил: «Работай не работай – всё одно.»
– Вот. А теперь – разница есть. Если твоя бригада даст не восемнадцать, а двадцать четыре центнера – а я считаю, что даст, Крюков считает, – то шесть центнеров сверх плана с трёхсот гектаров – это сто восемьдесят тонн зерна. По закупочной цене – тысяч на пятнадцать рублей. Семьдесят процентов бригаде – десять с половиной тысяч. На двенадцать человек – по восемьсот семьдесят рублей каждому. Сверх зарплаты. За сезон.
Кузьмич молчал. Но я видел – считает. Восемьсот семьдесят рублей – это почти десять месячных зарплат колхозника. Это – мотоцикл. Это – телевизор. Это – «Жигули» (подержанные, но «Жигули»). Для деревни, где люди живут от зарплаты до зарплаты и главный финансовый инструмент – огород, – восемьсот семьдесят рублей – это другая жизнь.
– А ежели не выйдет? – спросил Кузьмич. Главный вопрос. Вопрос человека, которого жизнь научила: обещают – много, дают – мало. – Ежели двадцать четыре не будет? Ежели – те же восемнадцать?
– Тогда – те же восемнадцать, – сказал я. – Те же девяносто рублей. Ничего не теряешь. Но – не получаешь. А если меньше восемнадцати – то убыток на мне. Не на бригаде.
– На тебе?
– На мне. Лично. Бригада получит зарплату в любом случае. Риск – мой.
Он смотрел на меня. Долго. Тяжело. Под усами – работала мысль, медленная, основательная, как трактор на первой передаче.
Из-за печки – голос Тамары. Негромкий, но чёткий:
– Вань, а чего ты теряешь-то?
Кузьмич повернулся к жене. Тамара стояла, скрестив руки на груди – крепкие руки, в муке, – и смотрела на мужа с тем выражением, которое бывает у женщин, когда они знают ответ раньше, чем мужчина задаёт вопрос.
– Теряешь – ничего, – продолжила она. – Выигрываешь – может, много. Андрейке на свадьбу – как раз бы. Люба – внуков скоро привезёт, им кроватку нужно. А ты сидишь и думаешь.
Кузьмич посмотрел на жену. Потом – на меня. Потом – на фотографию Андрея на стене.
– Ладно, председатель, – сказал он. – Попробуем. Но – если что, я тебе говорил.
– Говорил, – согласился я. – Записано.
Он не улыбнулся. Кузьмич не улыбался, когда принимал решения. Он – кивнул. Тот самый кивок, который я научился читать у Толика: медленный, тяжёлый – «сделаю».
Тамара поставила на стол ещё пирогов. Чай – долила. И – села. Впервые за разговор – села. Потому что решение было принято, и теперь можно было просто – чай и пироги.
Я ел пироги Тамары и думал: в каждой реформе есть момент, когда всё зависит от одного человека. Не от документов, не от расчётов, не от газетных вырезок – от человека. Кузьмич – этот человек. Если он скажет мужикам «делаем» – они сделают. Не потому что он начальник – потому что он Кузьмич. Тридцать лет за штурвалом, борозда – «как по ниточке», авторитет – заработанный потом и землёй. Когда Кузьмич говорит – мужики слушают.
И Кузьмич сказал «попробуем». Не «да» – «попробуем». Но для Кузьмича «попробуем» – это «да». Потому что Кузьмич не пробует – Кузьмич делает.
Двадцатого февраля – общеколхозное собрание.
Клуб. Тот самый зал, где на Новом году были столы, ёлка и Мишкина гирлянда. Теперь – стулья рядами, стол президиума (красная скатерть, графин с водой), и – люди. Сто пятьдесят человек. Не все – часть на дежурствах, часть – болеет, часть – не пришла (собрания – не праздники, энтузиазма не вызывают). Но сто пятьдесят – это больше половины работающих, и для колхозного собрания – хорошая явка.
В президиуме – я, Нина Степановна, Крюков. Нина – по правую руку (я предложил, она согласилась – тактический реверанс). Крюков – по левую (он будет докладывать агрономическую часть, и я видел, как он нервничает: руки дрожат, очки – поправляет каждые тридцать секунд).
Зал – шум, кашель, скрип стульев, запах табака и тулупов. Лица – знакомые (три месяца – и я уже знал почти всех): Антонина – в первом ряду, руки сложены на груди (слушает, оценивает). Кузьмич – в третьем, с мужиками из бригады (кивнул мне – коротко). Семёныч – у стены, стоит (сидеть не любит). Зинаида Фёдоровна – с блокнотом (ведёт протокол). Люся-секретарь – рядом, подготовила бумаги. Лёха Фролов – в заднем ряду, красный (ему бы на склад, а не на собрания, но – положено). Тётя Маруся – в центре, среди доярок, громко шёпотом обсуждает что-то (вероятно – «зачем собрали»).
– Товарищи, – начал я.
Зал – затих. Не мгновенно, не по команде – постепенно, как затихает ручей, когда его перегораживают. В тишине – кашель деда Никиты (он пришёл, восемьдесят восемь лет, палочка, ясные глаза).
– Товарищи, я хочу рассказать вам о новой системе работы, которую мы – по решению партийной организации, – я чуть повернулся к Нине, она чуть кивнула (красиво сыграно), – предлагаем внедрить на посевную этого года. Система эта – не новая, она успешно применяется в передовых хозяйствах Кубани и Прибалтики, о чём писали «Правда» и «Сельская жизнь». Суть – соцсоревнование между бригадами с материальным стимулированием.
Я объяснял. Просто. Без канцелярита, без «обеспечить показатели» и «довести до сведения». Так, как объяснял в «ЮгАгро» бригадирам и трактористам – по-человечески: вот бригада, вот участок, вот план, вот ресурсы. Работаете – сами. Результат сверх плана – ваш. Семьдесят на тридцать.
Зал – слушал. Я видел лица. Реакция – неоднородная.
Антонина – слушала серьёзно, кивала в отдельных местах (когда речь шла о ресурсах). Кузьмич – сидел молча, усы не дрогнули (он уже знал – но мужикам не сказал, ждал собрания). Тётя Маруся – переглядывалась с соседками (обсуждают). Семёныч – стоял, смотрел в окно (ему – всё равно, он не полевод, но пришёл – из уважения). Лёха – слушал с открытым ртом (для Лёхи любое собрание – событие). Дед Никита – дремал (или делал вид).
– Вопросы? – спросил я.
Тишина. Секунда. Две. Потом – рука.
– А если лучше не будет – кто отвечать будет?
Голос – из середины зала. Мужик лет сорока, мне незнакомый (или – знакомый, но по имени не помню; в деревне триста дворов, всех запомнить – задача). Вопрос – правильный. Главный. Вопрос, который задаёт каждый человек, которому предлагают что-то новое: «А если не получится – мне за это прилетит?»
– Я, – сказал я. – Отвечать буду я. Бригада получит зарплату в любом случае. Риск – на мне. Лично.
Шёпот по залу. «На себя берёт» – я услышал. «Ну, если председатель на себя берёт…»
– Ещё вопросы?
Рука – Антонина.
– А ферма? Это – только поле, или ферма тоже?
– Пока – поле. Одна бригада. Эксперимент. Если сработает – на следующий год расширим. На ферму – тоже. Но – по шагам.
Антонина кивнула. «По шагам» – её язык. Не рвать с места – делать постепенно.
Ещё рука – тётя Маруся.
– А бабы? Бабы-то в бригаде будут?
– Бригаду формирует бригадир, – сказал я. – Кто нужен – того и возьмёт.
– Кузьмич! – тётя Маруся повернулась к третьему ряду. – Бабу-то возьмёшь?
Кузьмич – усы дрогнули.
– Маруся, – сказал он, – ежели ты пахать умеешь – возьму.
Смех. Первый за всё собрание – живой, настоящий, деревенский. Тётя Маруся – рассмеялась первой, громко, щедро: «Ой, Кузьмич, насмешил!»
Нина – молчала. Сидела прямо, с блокнотом, с ручкой. Записывала. Не вмешивалась. Мы договорились заранее: она – не блокирует. Я – даю ей право объявить это «инициативой партийной организации». Формально – решение партбюро. Протокол – подписан. Нина – «идейный вдохновитель». Фикция – но фикция, которая её устраивала.
– Слово – бригадиру Кузьмичёву, – сказал я.
Кузьмич встал. Тяжело, как трактор с места. Повернулся к залу. Пышные усы. Руки – огромные, по швам.
– Ну, – сказал он. – Ежели председатель говорит – попробуем. – Пауза. – Хуже-то уж не будет.
Не аплодисменты. Не овация. Не «ура, даёшь подряд!» Тихое, осторожное – «попробуем». Но – от Кузьмича. А от Кузьмича «попробуем» – это как от другого «клянусь». Зал – это понимал. Мужики – это понимали.
– Голосуем, – сказала Нина. Деловито. Формально. – Кто за проведение эксперимента по материальному стимулированию?
Руки – медленно, одна за другой, – поднялись. Не все сто пятьдесят – человек сто двадцать. Остальные – воздержались или не поняли. Но сто двадцать – это большинство. А большинство – это решение.
– Принято, – сказала Нина и записала в протокол.
Вечером – дома. Валентина поставила чай. Катя рисовала (трактор – зелёный, кривой, но узнаваемый; кажется, она рисовала мой день). Мишка – за занавеской, канифольный дым. Тишина – домашняя, тёплая, привычная.
Я открыл блокнот. Написал:
'20 февраля. Собрание. Принято. Кузьмич – согласен. Нина – не блокировала. Крюков – план готов. Севооборот – утверждён (горох на втором, пшеница на четвёртом, ячмень на шестом, кукуруза на третьем, пар с горчицей на первом).
Нужно: 1. Семена – «Одесская 51» (пшеница), «Абсолют» (горох). Доставать – через область. 2. Удобрения – аммиачная селитра, суперфосфат. По результатам анализа – разные нормы на разные поля. Анализ – Крюков везёт в Курск на следующей неделе. 3. Техника – критически. Четыре трактора – мало. Нужно минимум пять, лучше шесть. Запчасти – нет. Деньги на запчасти – нет. 4. Военная часть. Полковник Зуев. Ремонтная база. Бартер: продукты ↔ ремонт.
Слова – сказаны. План – готов. Бумаги – подписаны. Теперь – нужно обеспечить. Семена, удобрения, запчасти, технику. Без этого – план останется планом, бригада Кузьмича получит свои восемнадцать центнеров, и деревня скажет: «Ну вот, говорили же – толку нет.»
Нельзя. Нельзя дать деревне сказать «толку нет». Первый шанс – единственный шанс. Если подряд провалится – второй попытки не будет. Ни Кузьмич, ни мужики, ни Нина – не дадут.
Значит – обеспечить. Любой ценой.
Завтра – звоню Василию Степановичу. Насчёт военных. Насчёт запчастей. Насчёт полковника Зуева, о котором Матвеич говорил: «Мужик серьёзный, просто так не выйдет.»
Не просто так. С картошкой.'
Я закрыл блокнот. Допил чай. Посмотрел в окно – темнота, февральская, плотная. Где-то за этой темнотой – два месяца до посевной. Два месяца – достать семена, удобрения, поднять трактора, подготовить людей. В «ЮгАгро» за два месяца я бы успел – с телефоном, интернетом, банковской картой и логистической компанией. Здесь – карандаш, блокнот, один телефон через коммутатор и слово «достать».
Работаем с тем, что есть.
