Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 49 страниц)
Глава 12
У колхоза «Рассвет» не было денег. Не то чтобы мало – именно не было. Я знал это из бумаг Зинаиды Фёдоровны: расчётный счёт – шестнадцать тысяч рублей, из которых четырнадцать – забронированы (зарплаты, взносы, обязательные платежи). Свободных – две тысячи. Две тысячи рублей – на всё: семена, удобрения, запчасти, горючку, непредвиденные расходы. В «ЮгАгро» две тысячи рублей – это один обед на четверых в ресторане. Здесь – это весь бюджет развития.
Запчасти для тракторов в советской системе добывались тремя путями. Первый – «Сельхозтехника», государственная организация, через которую шло централизованное снабжение. Очередь – от полугода до бесконечности. Второй – «толкач» (доставала), поездка в область, знакомства, блат. Третий – бартер.
Первый путь – слишком долго. Посевная – через полтора месяца. Второй – буду использовать (глава двенадцать моего внутреннего плана), но на запчасти к тракторам не хватит: запчасти – это не сыворотка, это тонны металла, которые ни в какой чемодан не влезут. Третий – бартер.
Бартер. Натуральный обмен. Ты – мне, я – тебе. Древнейшая экономическая модель, которая пережила все формации: рабовладение, феодализм, капитализм, социализм – и прекрасно себя чувствовала в каждой. Потому что бартер – это не про идеологию. Это про нужду.
У колхоза «Рассвет» – нужда в запчастях. У воинской части 12458 (ракетная бригада, пять километров от Рассветово по просёлочной дороге, за берёзовой рощей) – нужда в еде. Нормальной еде – не тушёнке, не каше, не концентратах из армейского пайка, а свежем мясе, молоке, картошке, капусте, яйцах. Офицерские семьи – жёны, дети – живут при части, в гарнизонном посёлке, ближайший магазин – тридцать два километра, и в магазине – дефицит. Солдатская столовая – терпимо, но однообразно. Офицерская – чуть лучше, но тоже не ресторан.
У части – ремонтная база. Токарные станки, сварочные аппараты, инструменты, механики – солдаты-срочники и прапорщики, которым между учениями нечего делать. Армейская техника – унифицированная: двигатели, коробки передач, подшипники – те же стандарты, что на тракторах. Не идентичные – но совместимые. Или – адаптируемые.
Формула: мясо + молоко + овощи = запчасти + ремонт + станки.
Оставалось – договориться.
Двадцать четвёртого февраля – суббота, утро – я позвонил Василию Степановичу.
– Василий Степанович, помнишь разговор про военных? Про прапорщика Сидоренко?
– Помню, Палваслич. – Голос – оживлённый. Василий Степанович оживлялся каждый раз, когда разговор касался запчастей, как другие мужики – при разговоре о рыбалке.
– Устрой мне встречу. Не с Сидоренко – с командиром части. Полковник Зуев. Мне нужно с ним поговорить. Лично.
Пауза. Кепка – снять, затылок – почесать, кепка – надеть (я это услышал по телефону, не видя, – настолько изучил ритуал).
– Палваслич, с Зуевым – не просто. Через Сидоренко – могу. Сидоренко выйдет на замполита, замполит – доложит Зуеву. Но нужен повод. Зуев – мужик серьёзный, без повода не примет.
– Повод: шефская помощь. Колхоз хочет установить шефские связи с воинской частью. Укрепление союза армии и народа.
Тишина. Потом – смешок. Василий Степанович – не дурак.
– Красиво, Палваслич. Красиво.
– Красиво – потому что правда. Мы действительно хотим помогать. И – чтобы нам помогали.
– Понял. Сделаю.
Через два дня – ответ. Полковник Зуев принимает председателя колхоза «Рассвет» в среду, двадцать восьмого февраля, в десять ноль-ноль. Форма одежды – гражданская. При себе – документы.
КПП воинской части 12458 – бетонный домик с полосатым шлагбаумом, часовой с автоматом (ушанка, тулуп, двадцатилетний парень с красным от мороза лицом), и табличка: «Стой! Предъяви документы!» За шлагбаумом – аккуратная территория: расчищенные дорожки, казармы (кирпичные, длинные), плац, флагшток, и – дальше, за сосновой рощицей – ангары. Много ангаров. Ракетная бригада – это серьёзно.
Толик подогнал УАЗик к шлагбауму. Часовой проверил мой паспорт, сверил со списком, козырнул. Шлагбаум – вверх. Поехали.
Штаб – двухэтажное здание, чуть в стороне от казарм. Чисто – армейская чистота, когда каждый бордюр побелен, каждый кустик подстрижен, каждый камень лежит на своём месте. Дежурный офицер (лейтенант, молодой, подтянутый) проводил меня на второй этаж, по коридору (линолеум, блеск, запах мастики), к двери с табличкой: «Командир в/ч 12458 полковник Зуев А. И.»
Постучал. Вошёл.
Кабинет – казённый, но обжитой. Портрет Брежнева (обязательный, как стены). Карта – большая, на полстены, с пометками, которые мне видеть не полагалось (и я не смотрел – дисциплина). Стол – массивный, чистый. Пепельница – полная (курит). На подоконнике – фотография в рамке: женщина и девушка, обе – красивые, обе – улыбаются. Жена и дочь. Москва.
Полковник Зуев встал мне навстречу. Среднего роста, подтянутый – военная выправка, спина – линейка, плечи – развёрнуты. Лицо – волевое, с жёсткими складками у рта и подбородка. Тёмные волосы, коротко стриженные, с проседью. Глаза – серые, прямые, из тех, которые смотрят в тебя, а не на тебя. Орденские колодки на кителе – много. Я не разбирался в советских наградах, но объём впечатлял.
– Дорохов? – рукопожатие – крепкое, короткое.
– Так точно, товарищ полковник.
– Садись. – Жест – на стул. – Чай? Или – покрепче?
– Чай, – сказал я. – Спасибо.
– Правильно, – он усмехнулся. – Мне тоже рано. – Налил из термоса. Чай – крепкий, армейский, цвет – как дёготь. – Ну, рассказывай. Мне доложили – «шефские связи». Это – официально. А неофициально?
Прямой. Без прелюдий, без «как здоровье», без ритуальных танцев. Военный. Мне это нравилось – в «ЮгАгро» я тоже предпочитал переговорщиков, которые сразу к делу.
– Неофициально – тоже шефские связи, – сказал я. – Только – с конкретикой. Товарищ полковник, у меня есть мясо, молоко и овощи, которые мне некуда девать сверх плана. У вас есть ремонтная база, которая между учениями простаивает. Предлагаю – помочь друг другу.
Пауза. Зуев отпил чай. Посмотрел на меня – прямым, серым, оценивающим взглядом.
– Конкретнее.
– Конкретнее: колхоз «Рассвет» поставляет части свежие продукты – мясо, молоко, картофель, овощи – регулярно, по графику. Для столовой и для офицерских семей. В объёмах – договоримся, но – ощутимо. Часть – предоставляет ремонтную базу для ремонта колхозной техники. У меня – три мёртвых трактора и два полуживых. Мне нужны токарные станки, сварка и руки, которые умеют с этим работать.
– А это законно? – спросил Зуев.
Я ждал этого вопроса. Потому что Зуев – кадровый офицер, с Суворовского, с орденами, – не полезет в авантюру. Ему нужна рамка. Легальная, формальная, такая, чтобы в случае проверки – бумаги были в порядке.
– Шефская помощь, – сказал я. – Колхоз помогает воинской части – это советская традиция. Статья в «Красной звезде» от четвёртого ноября – вот, вырезка, – «Укрепление связей армии и народа через шефские связи». И часть помогает колхозу – тоже традиция, записана в Постановлении Совета Министров от семьдесят шестого года, пункт четырнадцать: «Воинские части оказывают содействие местным хозяйствам в порядке шефской помощи.» Оформляем – договором о шефстве. Акты выполненных работ – с обеих сторон. Всё – формально чисто.
Зуев смотрел на меня. Молча. Серые глаза – не мигали.
– Ты, председатель, – сказал он наконец, – после удара, говорят, поумнел. – Пауза. – Не врут.
Я не улыбнулся. В переговорах – не улыбаться, пока не ударили по рукам. Правило из «ЮгАгро», работающее в любом веке.
– Значит так, – Зуев поставил чашку. Голос – деловой, командный. – Продукты – нужны. Семьи офицерские – замучились ездить за тридцать километров. Солдатам – тоже не помешает нормальная еда. Ремонтную базу – дам. Но – с условиями. Первое: мои люди – мои. Работают в свободное от службы время, по графику, который утверждаю я. Второе: запчасти армейские – списываю по своим каналам, это моя головная боль, не твоя. Третье: никаких денег. Никаких. Ни рубля ни в одну сторону. Только натуральный обмен. Мясо за железо. Молоко за работу. Ясно?
– Ясно, товарищ полковник.
– И последнее. – Он чуть наклонился вперёд. – Если кто-то – район, область, кто угодно – начнёт задавать вопросы, у тебя есть договор о шефстве. У меня – тоже. Всё – в рамках. Но если ты меня подставишь, Дорохов… – он не закончил фразу. Не нужно было.
– Не подставлю, – сказал я. – Слово.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом – протянул руку. Рукопожатие – крепкое. Короткое. Сделка.
– Пойдём, – сказал он, вставая. – Покажу тебе рембазу. И познакомлю с Сидоренко. Он у меня – Левша. Только – в погонах.
Ремонтная база воинской части 12458 – ангар. Огромный, длинный, с бетонным полом, с воротами, в которые влезал танк (и, судя по маслянистым пятнам на полу, влезал регулярно). Свет – лампы дневного освещения, яркие, ровные. Запах – солярка, масло, металл, сварка.
И – инструменты. Станки. Оборудование.
Я не механик. Я – менеджер. Но даже я понимал: то, что стояло в этом ангаре, было – другой мир по сравнению с мастерской Василия Степановича. Там – один верстак, тиски, молоток и «руки золотые, но без запчастей чинить нечем». Здесь – токарный станок (ДИП-300, я прочитал на табличке), фрезерный, сверлильный, сварочный аппарат (два!), гидравлический пресс, стеллажи с инструментом (рожковые ключи, накидные, торцевые – полный набор, не то что у Василия Степановича, где половина – самодельные). И – запчасти. На стеллажах, в ящиках, подписанные: подшипники, шестерни, валы, прокладки, ремни.
Армия. Советская армия, которая могла не иметь нормальной еды в столовой, но имела лучшее в стране техническое оснащение. Потому что приоритеты – ракеты, танки, оружие. Еда – потом.
– Ну что, – сказал Зуев, наблюдая мою реакцию (и, видимо, наслаждаясь ею), – впечатляет?
– Впечатляет, – признал я.
– Сидоренко!
Из-за станка вышел человек. Крепкий, среднего роста, лет сорока, в промасленном комбинезоне и берете (сдвинутом на затылок – неуставно, но в мастерской – кто считает). Руки – как у Василия Степановича: в несмываемом масле, с мозолями, с въевшейся металлической пылью. Лицо – широкое, добродушное, с хитринкой.
– Старший прапорщик Сидоренко, – представил Зуев. – Начальник ремонтной базы. Починит всё, что движется. И половину того, что не движется.
– Здравия желаю, – Сидоренко пожал мне руку. – Вы – тот председатель, у которого тракторы мертвы?
– Три мёртвых, – подтвердил я. – Два ДТ-75 и МТЗ-50.
– Что с ними?
– Первый ДТ-75 – коробка передач. Шестерни, подшипники, вал погнут. Второй – блок цилиндров, трещина. МТЗ-50 – подшипники коленвала, кольца, прокладка головки.
Сидоренко слушал – и глаза его загорались. Буквально. Как у Крюкова, когда я спросил про севооборот. Как у Семёныча, когда он вошёл на свиноферму. Профессионалы – одинаковы в любом веке: дай им задачу по профилю – и они оживают.
– ДТ-75, коробка, – он начал загибать пальцы. – Шестерни – выточу. Токарный вон стоит, скучает. Подшипники – есть, армейские, 308-е и 309-е, подойдут. Вал – выправить на прессе, у меня – шестнадцать тонн, хватит. За неделю – подниму.
– А блок цилиндров? – спросил я. – На втором?
Сидоренко поморщился.
– Блок – хуже. Трещина – если небольшая – заварю аргоном. Есть аргонный аппарат, привезли из Тулы. Но – надо смотреть. Если трещина пошла в глубину – блок под замену, и тут я – бессилен.
– А МТЗ-50?
– МТЗ-50? – он хмыкнул. – Да я эти «беларуси» во сне перебираю. Коленвал, кольца, прокладка – мелочи. Два дня. Привозите.
Два дня. Одна неделя. Может быть – ещё одна. Из трёх мёртвых тракторов – минимум два можно воскресить. В мастерской Василия Степановича – на это ушли бы месяцы. Или – не ушли бы: без станков, без запчастей – ушли бы годы. Или – никогда.
– Когда привозить? – спросил я.
– А когда дадите? – Сидоренко посмотрел на Зуева. Зуев кивнул.
– Завтра, – сказал я. – Первый – ДТ-75. Василий Степанович приведёт.
– Жду, – Сидоренко потёр руки – и это был жест не хозяина, а мастера, которому дали работу.
Зуев пригласил на обед. Не по протоколу – по-человечески: «Пойдём, Дорохов, пожрём. Офицерская столовая – не ресторан, но каша горячая.»
Офицерская столовая – зал на тридцать мест, скатерти, графины с компотом, раздача. Каша – гречневая, с мясом (тушёнка, но разогретая честно). Хлеб – белый, армейский, свежий. Компот – из сухофруктов. Не ресторан – но честная еда, и после морозного утра на рембазе – отличная.
Ели молча (военная привычка – за едой не разговаривают). Потом – в кабинет. Зуев достал бутылку коньяка. Армянский, три звезды. Два стакана.
– За знакомство, – сказал он.
– Не могу, товарищ полковник. После инсульта – запрещено. Чай – если можно.
Зуев посмотрел на меня. С уважением – не с жалостью. В армии «не пью» – не слабость. «Не пью после ранения» – и вовсе заслуга.
– Тогда – чай, – налил из термоса. Себе – коньяк. Рюмку, не стакан: офицер, который пьёт коньяк рюмками в рабочий день – не алкоголик, а ритуал.
– Ну, Дорохов, – сказал он, отпив, – расскажи. Что у тебя за колхоз? Мне замполит говорил – «крепкий середняк». А ты – приехал тракторы чинить. У «крепкого середняка» тракторы не дохнут.
– Тракторы – дохнут у всех, – сказал я. – Но у нас – особенно. Семь единиц, из них три – мертвы. Было. Теперь – будет лучше. Благодаря вам.
– Благодаря Сидоренко, – поправил Зуев. – Я – только разрешил. Сидоренко – сделает. Мужик – золото. Двадцать лет на рембазе, руки – как сканер. Посмотрит на двигатель – и скажет, что сломано, без диагностики.
Помолчали. Чай – горячий, крепкий. За окном – сосны, снег, казарма, солдат с метлой (подметает расчищенную дорожку – зачем подметать расчищенное? – армия).
– Ты сам-то, Дорохов, – Зуев откинулся на стуле, – откуда такой… деловой? Мне про тебя рассказывали – другое. Что пил. Что матерился. Что колхоз – по остаточному принципу. А тут – приезжает, предложение, вырезки из газет, постановление Совмина, пункт четырнадцать. Что случилось?
– Инсульт, – сказал я. Стандартный ответ. Работающий.
– Инсульт, – повторил Зуев. – Хм. У меня зам по тылу – тоже после инсульта. Только он – не поумнел, а наоборот. – Усмехнулся. – Видимо, инсульты бывают разные.
– Бывают.
Помолчали. Зуев – не из тех, кто заполняет паузы. Военный. Паузы – нормальны. В паузах – думают.
– Я, Дорохов, двадцать пять лет в армии, – заговорил он. – Был в Германии – видел, как немцы живут. Был во Вьетнаме – видел, как вьетнамцы воюют. Был в Монголии – видел, как монголы пасут. Везде – люди. Везде – одно и то же: кто работает – живёт, кто не работает – выживает. Система – вторична. Первичны – люди. Если человек хочет работать и ему не мешают – он горы свернёт. Если мешают – он ляжет и будет ждать, пока мешать перестанут.
– Согласен, – сказал я.
– Ты, я смотрю, – не мешаешь, – сказал Зуев. – Это – редкость. Для председателя.
– Стараюсь.
– Старайся. – Он допил коньяк. Поставил рюмку. – И вот что, Дорохов. Мне – продукты. Тебе – ремонт. Это – дело. Но если ещё что нужно – не стесняйся. Я – мужик простой. Если могу помочь – помогу. Если не могу – скажу прямо. Без этого… – он сделал жест рукой, изображая что-то извилистое, – партийного лизоблюдства.
– Спасибо, Александр Иванович.
– Не за что. Спасибо будет – когда мои офицеры нормальное мясо поедят вместо тушёнки. Жёны уже на стенку лезут.
Мы пожали руки. Второй раз за день – но этот раз был другим. Первый – сделка. Второй – начало. Не дружба ещё – но что-то, что может стать дружбой. Два мужика, которым не нужны слова: один – поднимает колхоз, другой – командует ракетной бригадой. Оба – делают своё дело. Оба – без лизоблюдства.
Первого марта Василий Степанович и Толик перегнали на рембазу первый мёртвый трактор – ДТ-75, тот самый, с убитой коробкой и погнутым валом. Перегоняли – на жёсткой сцепке, за вторым ДТ-75 (рабочим), по просёлочной дороге, пять километров, со скоростью пешехода.
Василий Степанович вошёл в ангар рембазы – и я видел его лицо. Я видел лица Крюкова, Семёныча, Лёхи – когда они получали возможность делать то, что умеют. Лицо Василия Степановича было – из той же серии. Токарный станок. Фрезерный. Пресс на шестнадцать тонн. Сварочный аппарат. Полные стеллажи с подшипниками.
– Ну, Палваслич… – сказал он. И не закончил. Снял кепку. Почесал затылок. Надел обратно. Ритуал – но на этот раз – с блеском в глазах.
– Работайте, – сказал я. – Василий Степанович – с Сидоренко. Вместе. Ваш трактор – ваша ответственность.
Они работали. Вдвоём – два механика, один в промасленной робе, другой – в промасленном комбинезоне, два «золоторуких», которые нашли друг друга, как два музыканта, случайно оказавшиеся в одном оркестре. Я приезжал – проверять, привозил обед (Валентина собирала: хлеб, сало, термос с чаем, огурцы – для обоих). Они – не замечали обеда. Они – разбирали коробку, выпрессовывали подшипники, точили шестерни, правили вал. Сидоренко – на станке, Василий Степанович – на сборке. Два человека, один язык – язык металла и двигателей.
Через неделю – ДТ-75 завёлся. Я был на рембазе, когда это случилось. Василий Степанович – за рычагами, Сидоренко – рядом, с ключом, на всякий случай. Стартер – крутнул. Двигатель – чихнул, дёрнулся – и заревел. Ровно, низко, басовито – как должен реветь дизель, который три года молчал и вспомнил, что он – трактор.
Василий Степанович выключил двигатель. Сидел за рычагами. Молча. Потом – повернулся ко мне и сказал:
– Палваслич. Это ж… – голос дрогнул. У пятидесятилетнего механика, который всю жизнь с железом, – дрогнул голос. – Это ж чудо.
Не чудо. Токарный станок, подшипники, пресс и два мастера. Но для Василия Степановича, который три года смотрел на мёртвый трактор и не мог починить – не потому что не умел, а потому что нечем – это было чудо.
К середине марта – на ходу было шесть тракторов из семи. Три рабочих – как были. Четвёртый – ДТ-75 с новой коробкой (Сидоренко). Пятый – МТЗ-50 с перебранным двигателем (Василий Степанович на рембазе, за два дня, как обещал). Шестой – второй ДТ-75, с трещиной блока – Сидоренко заварил аргоном, но сказал честно: «Держать будет, но не перегружайте. На сезон хватит, а там – менять.»
Седьмой – Т-40, тот, что «на соплях», – подлатали отдельно, и он из «на соплях» стал «рабочий, но аккуратнее».
Итого к концу марта: семь тракторов. Все – на ходу. Разной степени здоровья, но – на ходу.
Когда Кузьмич приехал в мастерскую – проверить технику перед посевной – и увидел все семь стоящих в ряд, он долго молчал. Потом снял шапку-ушанку. Потом – надел обратно. Потом сказал:
– Ну, Палваслич… – усы дрогнули. – Ну, удивил.
Три слова. Высшая оценка от Кузьмича.
Нина Степановна – узнала. Разумеется, узнала: в деревне, где все всё знают, появление шести тракторов вместо трёх – событие, которое невозможно скрыть. Она зашла ко мне – ненадолго, «мимоходом».
– Шефская помощь? – спросила она.
– Шефская помощь, – подтвердил я. – Договор подписан, акты – оформлены.
– Укрепление связей армии и народа?
– Именно.
Она смотрела на меня рентгеновскими глазами. Молча. Потом – кивнула. И ушла.
Формально – всё правильно. «Шефские связи», «укрепление», «традиция». Протоколы, акты, подписи. Не придерёшься. Но Нина – не дура. Нина видела: бартер. Мясо за железо. И Нина – записала. В блокнот. В графу «наблюдения».
Пусть записывает. Тракторы – на ходу. Посевная – обеспечена. А блокнот – подождёт.
Вечером – дома. Блокнот. Карандаш.
'Конец марта. Техника: – 7/7 тракторов – на ходу. – 2 комбайна – рабочий и «если повезёт» (Василий Степанович обещает довести до ума к июлю). – 3 грузовика – рабочие.
Зуев – надёжный. Сидоренко – золото. Договор о шефстве – подписан, копия в сейфе.
Осталось: 1. Семена – поездка в область (в следующей главе моей жизни). 2. Удобрения – то же. 3. Горючка – на складе мало, нужно дополнительно.
Техника есть. Семена – достанем. Люди – готовы (или думают, что готовы). Кузьмич – на старте. Крюков – план готов.
Весна – на пороге. Через месяц – земля оттает. И мы узнаем, стоит ли чего-нибудь мой бригадный подряд.'
Я закрыл блокнот. За окном – март, капель с крыши, последний снег. Катя рисовала (трактор – уже третий за неделю; кажется, я вырастил фанатку сельхозтехники). Мишка – за занавеской. Валентина – ставила тесто на утро.
Весна шла. И – несла с собой всё: посевную, надежду, страх и работу.
Работаем.
Глава 13
В русском языке слово «толкач» имеет два значения. Первое – техническое: приспособление для проталкивания чего-либо через узкое отверстие. Второе – советское: человек, который проталкивает что-либо через узкое отверстие бюрократической системы. Семена, удобрения, запчасти, горючку, кирпич, гвозди, проволоку – всё, что в нормальной экономике покупается за деньги, а в советской – добывается через фонды, разнарядки, знакомства и двадцать кило отборной свинины.
В «ЮгАгро» снабжение выглядело так: открываешь SAP, формируешь заявку, выбираешь поставщика (тендер, три предложения, лучшая цена), нажимаешь «отправить», через три дня – фура на складе. Весь процесс – экран ноутбука, чашка кофе, десять минут.
В СССР 1979 года снабжение выглядело так: садишься в поезд (или в колхозный УАЗик, если недалеко), едешь в областной центр, находишь нужный кабинет (один из двадцати, на трёх этажах, без навигации, без указателей – спрашивай у вахтёрши), стоишь в очереди (от часа до бесконечности), входишь к чиновнику, объясняешь, просишь, убеждаешь, и – если повезёт – получаешь резолюцию на бумажке. С резолюцией – идёшь в следующий кабинет. И так – пять-шесть-десять раз, пока все подписи не собраны, все фонды не «решены», все вопросы не «урегулированы».
«Толкач» – это не должность. Это – функция. Каждый советский директор, председатель, начальник – был по совместительству толкачом. Потому что сидеть в кабинете и ждать, пока система сама тебе привезёт семена и селитру, – значит не получить ничего.
Десятого марта я поехал в Курск. Толкать.
Толик довёз до вокзала в райцентре – тридцать два километра, час по разбитой дороге. Дальше – электричка до Курска, ещё полтора часа. Можно было ехать на УАЗике, но – дорога убитая, расход бензина – двадцать литров на сотню, а бензин – тоже дефицит. Электричка – шестьдесят копеек и толпа колхозников с мешками.
В электричке – читал. Записную книжку «прежнего» Дорохова. Засаленную, разбухшую, с резинкой. Контакты. Имена. Пометки. «Курск – Тараканов В. К., отдел снабжения, каб. 214, принимает с 10 до 12, характер – тяжёлый, но любит мясо». Мясо – подчёркнуто. Дважды.
Облсельхозуправление – четырёхэтажное здание сталинской постройки в центре Курска: колонны, лепнина, тяжёлые двери, и за дверями – коридоры, по которым ходили люди с одинаковым выражением лица: усталая надежда. Председатели колхозов, директора совхозов, агрономы, снабженцы, бухгалтеры – все с одной целью, все – за одним и тем же: фонды, разнарядки, лимиты, ресурсы. Все – с портфелями (набитыми бумагами). Все – с подарками (не набитыми бумагами).
Кабинет 214. Табличка: «Начальник отдела снабжения Тараканов В. К.» Очередь – восемь человек. Восемь председателей, восемь колхозов, восемь одинаковых проблем. Я – девятый.
Ждал полтора часа. Стулья – деревянные, жёсткие. Стены – крашеные в зелёный (казённый цвет, который почему-то считался «успокаивающим» – может быть, успокаивающим для тараканов, но не для председателей). Разговоры в очереди – тихие, профессиональные: «У тебя фонды на селитру какие?» – «Стандартные. А у тебя?» – «Тоже. Хрен получишь сверх.» – «А ты пробовал через…» – шёпот, наклон к уху, имя, кивок. Биржа теневых знакомств – прямо в коридоре.
В двенадцать десять – моя очередь. Вошёл.
Кабинет Тараканова – маленький, но набитый: стол (завален бумагами), шкаф (забит папками), два стула (один – для посетителя, продавленный), телефон (чёрный, дисковый, с потёртой пятёркой), и – сам Тараканов.
Виктор Кузьмич Тараканов – начальник отдела снабжения облсельхозуправления – был крепостью. В прямом смысле: толстый, широкий, усатый, он сидел за столом, как гарнизон за стенами, и на лице его – мясистом, потном, с маленькими глазами – было написано: «Я тут двадцать лет, и ты – не первый, и не последний, и все хотят одного, и всем – нет.»
– Дорохов? – спросил он, не поднимая головы от бумаг. – Рассвет?
– Так точно, Виктор Кузьмич.
– Ну. – Он поднял голову. Маленькие глаза – прищурились. – У вас план – средний, фонды – стандартные. Всё расписано. Семена – «Мироновская 808», по разнарядке, получите в апреле на районной базе. Селитра – по норме, четырнадцать тонн. ГСМ – стандарт. Что ещё?
– Виктор Кузьмич, – сказал я, садясь на продавленный стул, – мне нужно больше.
– Больше, – повторил он. Без вопросительной интонации. Как диагноз.
– Семена – не «Мироновская 808». Мне нужна «Одесская 51». Элитная. Десять тонн. И селитра – не четырнадцать, а тридцать пять тонн. Сверх фонда.
Тараканов посмотрел на меня. Так, как врач смотрит на пациента, который пришёл с головной болью и попросил пересадку мозга.
– Дорохов, – сказал он, – ты что, после удара – с ума сошёл? «Одесская 51» – дефицит. Её на область – триста тонн, и то – на семеноводческие хозяйства. Тебе – по какому праву? А селитра сверх фонда – это вообще… Ты знаешь, сколько председателей ко мне сегодня зашли с такой же просьбой?
– Знаю, – сказал я. – Восемь. Я считал.
– И всем я сказал – что?
– «Нет.» Но мне – скажете «да».
– Это с чего?
Я достал из портфеля папку. Положил на стол – поверх его бумаг. Аккуратно, не нахально – рядом. Папка – тонкая, но содержательная: расчёт Крюкова, план посевной, прогноз урожайности.
– Виктор Кузьмич, – сказал я, – наш колхоз в этом году перевыполнит план по зерну на двадцать процентов. Минимум. Если получим «Одесскую 51» и нормальные удобрения – на тридцать. Это – для района – слава. Для области – показатели. Для вашего отдела – «положительная динамика по снабжению передовых хозяйств». Вот расчёт – посмотрите. Агроном – с красным дипломом Курского сельскохозяйственного. Цифры – реальные.
Тараканов взял папку. Открыл. Начал читать – медленно, водя пальцем по строчкам (привычка). Я молчал. В переговорах – когда документ на столе – молчать. Пусть цифры говорят.
Через три минуты – поднял голову.
– Крюков? – спросил. – Иван Фёдорович?
– Он самый.
– Знаю его. По институту – помню. Толковый парень был. Его ж Дорохов – то есть ты… – запнулся, – в угол загнали. Двадцать лет агроном – и ни одного предложения за двадцать лет.
– Теперь – предложения есть. Вот они. – Я кивнул на папку.
Тараканов листал. Хмыкал. Листал. Хмыкал.
– Расчёт – грамотный, – признал он наконец. – Если сделаете – красиво будет. Если не сделаете – мне в область отчитываться, почему дефицитные семена ушли в заштатный колхоз.
– Сделаем, – сказал я.
– Все так говорят.
– Я – не все.
Он смотрел на меня. Маленькие глаза – не глупые, нет; маленькие глаза, видевшие тысячу председателей, тысячу обещаний и тысячу невыполненных планов, – смотрели и оценивали. Привычка: «Этот – сделает или нет?»
– Зайди послезавтра, – сказал он. – В десять. Подумаю.
Не «нет». Не «да». «Подумаю» – в языке советского чиновника означало: «Я готов, но мне нужно что-то ещё, и ты должен догадаться что.»
Я догадался. Записная книжка «прежнего» Дорохова – подчёркнутое дважды слово «мясо».
– Виктор Кузьмич, – сказал я, поднимаясь, – я слышал, у вас скоро юбилей? Жена…
Тараканов – замер. Усы – дрогнули. Маленькие глаза – потеплели. На полградуса.
– Двадцать пятого, – сказал он. – Серебряная свадьба.
– Поздравляю. А мясо – достали? В Курске – дефицит, я слышал.
– Дефицит, – согласился он. – Жена – уже три месяца ищет. Парную свинину – нигде нет. Ну, есть – на рынке, по три пятьдесят за кило, но на двадцать гостей – это…
– Виктор Кузьмич, – сказал я, – я – председатель колхоза. У нас – свиноферма. Шестьсот голов. Парная свинина – двадцать кило – к двадцать пятому – будет у вас дома. С доставкой. В подарок. От колхоза «Рассвет» – с уважением и поздравлениями.
Тишина. Секунда. Две. Три. Тараканов – смотрел на меня. Потом – на папку Крюкова. Потом – снова на меня.
– В десять, – повторил он. – Послезавтра. И – семена обсудим.
Я кивнул и вышел.
В коридоре – выдохнул. Не потому что был на грани – нет; в «ЮгАгро» переговоры бывали жёстче (попробуй уговори Россельхозбанк на рефинансирование при отрицательном EBITDA). Выдохнул – от ощущения сюрреализма. Двадцать кило свинины – это цена десяти тонн элитных семян. В 2024-м десять тонн элитной пшеницы стоят миллион двести тысяч рублей. Здесь – двадцать кило мяса и рукопожатие. Советская экономика – это не экономика. Это – антропология.
Из правления – позвонил по межгороду.
– Лёша, – сказал я (Лёха Фролов, кладовщик, первое «боевое задание»), – мне нужна свинина. Двадцать кило. Отборная, парная. К двадцать пятому марта. Доставить в Курск, адрес – скажу. Справишься?
– Ну… это… я… – Лёха мялся. – А это… для кого?
– Для нужного человека.
Пауза. Потом – голос стал другим. Деловым. Собранным. Лёха учился.
– Сделаю, Палваслич.
– Молодец. И – оформи через бухгалтерию. Зинаида Фёдоровна знает как.
– Понял.
Первое задание. Первый шаг от «я ж не умею» к «сделаю». Лёха рос – медленно, но верно, как озимые.
Послезавтра – двенадцатого марта – я снова был в кабинете 214. В десять. Тараканов – за столом. Другой: лицо – мягче, усы – приглажены, даже галстук – другой (видимо, настроение повлияло на гардероб).
– Садись, Дорохов. – Без «ну». Прогресс. – Значит так. «Одесскую 51» – десять тонн – выделю. Со семеноводческого фонда области, по статье «передовой опыт». Бумагу – подпишу сегодня, получишь на областной базе, к первому апреля. Селитру – двадцать одну тонну сверх фонда, итого тридцать пять. Тоже по «передовой». Только – Дорохов, – он поднял палец, – если к осени я не увижу двадцати процентов перевыполнения, я тебя в следующем году…
– Увидите, – сказал я.
– Увижу, – повторил он. Не как угрозу – как факт, который он уже решил считать свершившимся. Потому что двадцать кило парной свинины – это не взятка, это – знак серьёзности. Человек, который может организовать доставку мяса в другой город – может организовать и урожай.
Семена – получены. Селитра – сверх фонда. ГСМ – стандарт (но с обещанием «если будет перерасход – звони, решим»). Две подписи – Тараканов и его зам – на двух бумагах, с печатями.
Бумаги – в портфель. Портфель – к сердцу.
Вечер двенадцатого. Гостиница «Соловьиный край». Курск, улица Ленина, четырёхэтажное здание – бывшая купеческая гостиница, перестроенная в советскую, и от купеческой сохранившая только фасад (красивый, с лепниной), а всё остальное – типичный советский «Интурист».
Номер – одноместный (повезло; обычно – двухместный с соседом-храпуном). Кровать – продавленная, с панцирной сеткой, которая прогибалась до пола. Тумбочка – с графином воды (мутной). Обои – цветочные, отклеивающиеся в углу. Окно – выходит во двор, где коты устроили концерт. Радиатор – еле тёплый (экономия). Туалет – общий, в конце коридора (плитка – белая, потрескавшаяся, запах – хлорка).
