Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 49 страниц)
Глава 4
Толик приехал за мной пятнадцатого в девять утра – на председательском УАЗике, который выглядел так, словно пережил три войны и проиграл все три. Зелёный, с облупившейся краской, с трещиной на лобовом стекле (косая, через весь обзор – как молния), с дверью, которая закрывалась только если хлопнуть и одновременно поддать коленом. На бампере – грязь. На крыше – грязь. На колёсах – грязь. Грязь здесь была не дефект, а часть конструкции.
Толик – водитель председателя. Тридцать лет, тихий, тощий, с вечно настороженными глазами лемура. Из разведданных Матвеича: «Толик – парень нормальный, не пьёт за рулём – и то хлеб. Молчун. Развёлся, один живёт. Бывший дальнобойщик, гонял фуры по Союзу – вернулся в деревню, к матери ближе. В колхозе – при председателе. Предан – не потому что идейный, а потому что работа хорошая: при начальстве – значит, при кормушке.»
Кормушка, ага. УАЗ-469 без обогрева салона – роскошная кормушка.
– Здравствуйте, Павел Васильевич, – сказал Толик, открывая мне дверь. – С выздоровлением.
– Здорово, Толик, – сказал я и сел в машину. Сиденье – протёртое, с торчащей пружиной, которую кто-то замотал тряпкой. Запах – бензин, табак, казённая ткань. Стандартный запах советского служебного автомобиля, как я теперь понимал.
– Домой? – спросил Толик.
– В правление.
Толик кивнул. Не удивился – видимо, «прежний» Дорохов тоже предпочитал правление дому. Завёл мотор – УАЗик кашлянул, чихнул, подумал и нехотя затарахтел. Поехали.
Дорога от Красногвардейского до Рассветово – тридцать два километра. Из них асфальт – первые восемь, до поворота на трассу. Остальные двадцать четыре – грунтовка. В ноябре, после дождей – не грунтовка, а направление. Колея, заполненная жидкой глиной, с колдобинами, из которых УАЗик выпрыгивал, как блоха с матраса. Подвеска стучала, руль дёргался, стекло дребезжало. Толик рулил спокойно – привык. Я держался за ручку над дверью и думал: а ведь по этой дороге каждый день ездят – молоковоз, зерновоз, автобус рейсовый, легковые. Каждый день – по этому аду. И никого это не удивляет.
В 2024-м я ездил по трассе М4 – четыре полосы, разделительная, отбойники, знаки, заправки каждые пятьдесят километров, макдональдс на развязке. Здесь – глина, лужи, знак «Осторожно: тракторный переезд» и ни одного населённого пункта на двадцать километров. И это – Курская область, не Сибирь. Черноземье. Хлебная корзина страны.
Записываем в мысленный блокнот: дорога. Без нормальной дороги – всё остальное бессмысленно. Можно вырастить рекордный урожай, а потом потерять треть на перевозке, потому что зерновоз застрял в колее и стоял четыре часа, пока трактор вытаскивал. Дорога – это логистика, а логистика – это кровеносная система хозяйства. В «ЮгАгро» мы тратили на логистику восемнадцать процентов выручки, и директор считал, что это много. Здесь – даже считать не нужно: дорога убивает экономику эффективнее любого Михалыча.
Но дорога – это район. Это бюджет, которого нет. Это Сухоруков, которому нужно объяснить, зачем тратить деньги на щебёнку для колхоза, когда в райцентре крыша райкома течёт. Это – задача не первого месяца. Но – задача.
А пока – я ехал по колдобинам и смотрел в окно. И впервые видел мир, в котором мне предстоит жить.
Деревня Рассветово открылась внезапно – за поворотом, за лесополосой, как будто кто-то отдёрнул занавес. Сначала – поле, серое, ноябрьское, с торчащей стернёй. Потом – лесополоса: тополя без листьев, чёрные, как линия на графике. А за ней – крыши. Дымы. Заборы. Деревня.
Триста сорок дворов. Тысяча двести человек. Мой колхоз.
Первое впечатление – серость. Не в метафорическом смысле – в буквальном. Серые заборы из неструганых досок. Серые крыши – шифер, местами просевший. Серая дорога – та же глина, только с добавлением навоза. Серое небо – ноябрьское, низкое, давящее. Единственное яркое пятно – красный транспарант на столбе у въезда: «Колхоз „Рассвет“ – навстречу решениям XXV съезда КПСС!»
Навстречу решениям. Решений, судя по виду деревни, здесь ждали давно. И не дождались.
Но – это было первое впечатление. А первое впечатление, как учил нас профессор Кравцов на MBA, обманчиво. За серыми заборами были дворы. За дворами – огороды. За огородами – люди. И люди были – живые. Бабка в телогрейке гнала корову по улице. Мужик чинил забор – колотил молотком, ругался вслух. Двое пацанов бежали по канаве, размахивая палками. Собака – рыжая, лохматая, с добродушной мордой – трусила по обочине.
Жизнь. Обычная, деревенская, ноябрьская жизнь. Не столица, не курорт – но и не кладбище. Люди живут, работают, чинят заборы, гоняют коров. И зависят от меня.
Толик притормозил у первого перекрёстка. Мужик, чинивший забор, обернулся, увидел УАЗик – и застыл с молотком в руке.
– Палваслич! – крикнул он. – Живой⁈
– Живой! – крикнул я в открытое окно.
– Ну, слава те господи! А то тут без тебя – ну, сам знаешь!
Не знаю. Но – узнаю.
Правление колхоза «Рассвет» располагалось в одноэтажном кирпичном здании в центре деревни, рядом с клубом и магазином. Здание было построено, судя по архитектуре, в пятидесятых: красный кирпич, деревянные рамы, крыльцо с козырьком, на козырьке – транспарант: «Выполним план 1978 года!» Из «1978» кто-то дописал фломастером «и 1979!» Оптимизм, видимо, был в дефиците не меньше масла.
Я вошёл. Коридор – узкий, с облупившейся масляной краской (зелёной – вся советская провинция почему-то выбирала зелёный). Пол – деревянный, скрипучий. Двери – в обе стороны, с табличками: «Бухгалтерия», «Агроном», «Парторг», «Зоотехник». В конце коридора – дверь побольше: «Председатель».
Я открыл эту дверь и вошёл в свой кабинет.
Кабинет председателя колхоза «Рассвет»: двенадцать квадратных метров. Стол – канцелярский, тяжёлый, из тёмного дерева, с зелёным сукном, которое протёрлось до дыр на локтевых местах. Стул – деревянный, с высокой спинкой, из тех, что одновременно скрипят и шатаются. Два стула для посетителей – попроще. Шкаф – металлический, серый, с замком. Сейф – маленький, тоже с замком. Телефон – чёрный, дисковый, с гербом на корпусе. На стене – портрет Брежнева (стандартный, в раме), карта района (выцветшая, с пометками от руки), доска почёта (три фотографии – три передовика, лица суровые, как на иконах). На подоконнике – герань в горшке. Живая – значит, кто-то поливал.
Портрет Ильича на стене, чернильница на столе, муха на портрете Ильича. Всё – как в методичке.
Я сел в кресло. Оно скрипнуло – как будто поздоровалось. И подумал: «Здесь я буду работать. Из этого кабинета – управлять тысячей двумя стами жизнями, двумя тысячами восемью стами гектарами, четырьмя стами коровами, шестью стами свиньями и семью тракторами, из которых три не на ходу.»
В «ЮгАгро» у меня был кабинет с кондиционером, двумя мониторами и кофемашиной в коридоре. Здесь – герань и муха.
Ладно. Работаем с тем, что есть.
Дверь открылась – без стука.
– Павел Васильевич? Чаю?
Люся. Секретарь. Я знал о ней от Матвеича: «Людмила Сергевна – девка тихая, исполнительная, печатает на машинке – пулемёт позавидует. Мужа нет, ребёнок есть, живёт с матерью.» Невысокая, с крупным носом и цепким взглядом, в аккуратной блузке – незаметная, но видно: расторопная.
– Чаю – да. И позови ко мне Кузьмича. И Нину Степановну. И агронома – Крюкова. Через полчаса. Всех.
Люся кивнула и исчезла. Через три минуты на столе стоял стакан с чаем в подстаканнике, два куска рафинада и сушка.
Кузьмич пришёл первым. Вошёл – и заполнил собой полкабинета. Квадратный мужик с усами, как у Будённого – густыми, пышными, ухоженными. Лицо – загорелое даже в ноябре. Руки – лопаты. Телогрейка, кирзачи, кепка – снял, зажал в кулаке. Посмотрел на меня – оценивающе. Как бригадир смотрит на новый трактор: работает или нет?
– Здоров, Палваслич. Ну, как ты?
– Живой, Иван Михалыч. Спасибо, что держал.
– А чего «держал», – Кузьмич сел, стул жалобно скрипнул. – Мужики работают, я – за ними слежу. Только без тебя – бумаги стоят. Зинаида замучилась – не знает, кому отчёты нести. И Нина… – он помолчал, пожевал ус. – Нина, Палваслич, шевелится.
– Знаю. Расскажи по порядку. Что в хозяйстве.
И Кузьмич рассказал. Полчаса, подробно, без бумажки – всё в голове. Бригадир – не управленец, это правда. Но – честный, знающий, с памятью на цифры, которой позавидовал бы любой CRM.
Зерновые: сданы. План – на 87%. Недобор – «засуха, техника встала на неделю, плюс – ну, Михалыч, ты ж знаешь».
Молоко: план – почти выполнен. Антонина тянет. Но ферма старая, крыша течёт. «Если эту зиму не починим – к весне коровы в грязи утонут.»
Свиноферма: плохо. Петрович – пьёт. Скотники – пьют. Падёж – выше нормы. Ветеринар Семёныч – «не появлялся неделю, запой».
Техника: из семи тракторов – четыре на ходу. Один – «Василь Степаныч чинит, обещает к концу недели». Два – металлолом, но «если запчасти достать – можно поднять». Запчастей нет.
Люди: молодёжь уезжает. Четыре семьи за год. Двое парней – в армию (один – Андрей, сын Кузьмича; тут голос бригадира дрогнул). Механизаторов не хватает.
Я слушал – и внутри нарастало знакомое чувство. Смесь ужаса и азарта. Ужас – масштаб проблем. Азарт – потому что проблемы решаемые. Каждая. По отдельности. Техника – вопрос запчастей и связей. Молоко – вопрос фермы и кормов. Свиноферма – вопрос кадров. Зерно – вопрос агротехники и честного учёта. Люди – вопрос мотивации.
– Иван Михалыч, – сказал я. – Спасибо. Честно – спасибо, что рассказал как есть, а не как в отчёте.
Кузьмич посмотрел – удивлённо. «Прежний» Дорохов, видимо, не благодарил.
– У меня вопрос. Если бы ты решал – что бы ты сделал первым делом?
Пауза. Кузьмич пожевал ус.
– Михалыча убрал бы, – сказал тихо. – Ворует. Все знают. И Зуева – полковника из части – позвал бы. Технику чинить. У них – мастерская, солдаты, инструмент. Мы им – мясо, молоко. Они нам – ремонт. Все так делают. А мы – нет. Потому что ты… ну, прости… не до того было.
– Не до того, – повторил я. – Понял. Спасибо. Иди пока – я подумаю.
У двери – обернулся.
– Палваслич. Мужики говорят – ты пить бросил. Правда?
– Правда.
– Ну… ну и хорошо. Давно пора.
Вышел. А я сидел и думал: вот он, первый союзник. Не друг – пока. Но – честный мужик, которому не всё равно. Таких – беречь.
Нина Степановна пришла через десять минут. Вошла – не постучав. Парторг стучать не обязан. Парторг – это партия.
Среднего роста, сухощавая, жилистая. Лицо – узкое, строгое. Глаза – тёмно-карие, цепкие. Смотрели на меня, как рентгеновский аппарат. Одета – строго: тёмный костюм, белая блузка, значок «Ветеран труда». Ни грамма косметики, ни грамма лишнего – ни на лице, ни в словах.
– Здравствуйте, Павел Васильевич. Рада, что вы вернулись. Есть ряд вопросов.
– Здравствуйте, Нина Степановна. Присаживайтесь.
Она села, раскрыла папку – толстую, с тесёмками. Бумаги. Много бумаг.
– Первое. Отчёт о мероприятиях, посвящённых годовщине Октября. Нужна ваша подпись. Второе. План мероприятий на ноябрь-декабрь. Партучёба, соцобязательства на следующий год. Третье. – Пауза. – Павел Васильевич. Пока вы находились в больнице, я сочла необходимым проинформировать районный комитет партии о ситуации. Это – мой долг как секретаря партийной организации.
Вот оно. Открытым текстом. «Я позвонила в район. Я сказала, что вы недееспособны. И я это повторю, если понадобится.» Не угроза – констатация.
– Правильно сделали, Нина Степановна, – сказал я.
Она моргнула. Один раз. Быстро. Это было – удивление. «Прежний» Дорохов ответил бы криком.
– Правильно, – повторил я. – Партийная организация должна контролировать ситуацию. Вы действовали по Уставу. Я это ценю.
Пауза. На её лице – за маской бесстрастности – работал вычислительный процессор. Председатель похвалил за «правильные действия по Уставу». Это – не в её модели. Сбой.
– Благодарю, – сказала она наконец. Осторожно. – Значит, правление – послезавтра?
– Послезавтра. Как обычно.
– Я подготовлю повестку.
Она встала и вышла. Спина – прямая, как штык. Каблуки – чёткие, по-военному.
Раунд первый – ничья. Она показала зубы – я показал, что вижу, но не боюсь. Обозначил: я здесь. Я – председатель.
Надолго ли – посмотрим. Нина будет смотреть. Каждый день, каждый час. Рентгеновские глаза – не выключаются.
Крюков – агроном – пришёл последним. Пятьдесят лет, среднего роста, сутулый, в мятом пиджаке поверх свитера. Лицо – умное, усталое, из тех, которые когда-то горели, а потом – потухли. Пальцы – жёлтые от курения. Голос – тихий, с интонацией человека, привыкшего, что его не слушают.
Он сел, положил руки на колени и стал ждать – что скажет председатель. Привычка. Председатель говорит – агроном кивает. Так было при «прежнем». Так, видимо, ожидалось и сейчас.
– Алексей Михалыч, – сказал я. – Расскажи мне про землю. Как будто я ничего не знаю.
Он посмотрел на меня. Удивление – третье за день, от третьего человека. Хорошая тенденция: удивляю – значит, меняю.
– В каком… смысле? – спросил он осторожно.
– В прямом. Севооборот. Удобрения. Что сеяли, что сеять будем. Состояние почвы. Проблемы. Перспективы. Всё.
И Крюков заговорил. Не сразу – первые пять минут осторожничал, ощупывал почву (профессиональная привычка). Потом – разговорился. И я понял: передо мной – профессионал. Настоящий. Знающий. Грамотный. Он знал всё: какие поля нуждаются в отдыхе, какие – в удобрениях, где нужно менять культуру, где – углублять пахоту. Знал про мульчирование, про бригадный подряд, про новые сорта из ВНИИ зерна. Знал – и молчал. Потому что «прежний» Дорохов не спрашивал. «Прежний» Дорохов спускал план, подписывал отчёт – и шёл пить.
– Алексей Михалыч, – сказал я, когда он закончил. – Почему ты мне этого раньше не говорил?
Он помолчал. Крутил пуговицу на пиджаке.
– Говорил, Павел Васильевич. В семьдесят третьем. И в семьдесят пятом. Вы… ну, вы тогда сказали – «не умничай, Крюков, делай что велено».
Вот тебе и «прежний» Дорохов. Агроном с золотыми мозгами – и председатель, который эти мозги десять лет использовал как подставку для стакана.
– Так вот, – сказал я. – Теперь будет по-другому. Готовь план – на весну. Что сеять, где сеять, чем удобрять, какие сроки. Подробный. С цифрами. К концу ноября – на стол.
Крюков смотрел на меня, и в его потухших глазах – впервые за разговор – мелькнуло что-то живое. Не вера – ещё нет. Но – искра. Маленькая, хрупкая, готовая погаснуть от первого дуновения. Но – искра.
– Хорошо, Павел Васильевич, – сказал он. – Сделаю.
Вышел. А я подумал: вот он, второй потенциальный союзник. Не сразу – нужно доказать, что на этот раз «не умничай» не прозвучит. Нужно дать ему пространство. Дать почувствовать, что его мнение – имеет значение. Это – не быстро. Но результат – стоит.
Три встречи. Три человека. Три разных реакции. Кузьмич – готов работать, нужна конкретика. Нина – наблюдает, нужна осторожность. Крюков – потушен, нужно время.
И это – только начало. Ещё – Зинаида с её нарисованными цифрами. Михалыч с его нарисованными тоннами. Семёныч с его бутылкой. Петрович на свиноферме. Василий Степаныч с мёртвыми тракторами. Антонина с протекающей фермой. И – Сухоруков в райкоме, который ждёт результатов. И – Хрящев в соседнем колхозе, о котором я пока почти ничего не знаю.
Длинный список. Длинный путь.
Начинаем.
Дом Дороховых стоял на улице Ленина – главной и единственной нормальной улице деревни. Третий от перекрёстка, за штакетником, с палисадником, где летом росли цветы, а сейчас – мёрзлая земля и сухие стебли.
Дом – деревянный, рубленый, пятистенок. По деревенским меркам – хороший, председательский. Крыша – шифер, целый. Окна – с наличниками, некогда голубыми, теперь – облезлыми. Крыльцо – три ступеньки, перила. На крыльце – валенки, два размера: детские и огромные. Мои, значит.
Я вошёл.
Сени. Запах – дерево, сырость, что-то кисло-сладкое. В углу – корзина с антоновкой, румяной, плотной. На стене – одежда: телогрейки, плащ, Катина курточка (красная, единственное яркое пятно). На полу – резиновые сапоги, ботинки, калоши.
Кухня – она же столовая, она же гостиная, она же центр жизни. Русская печь – большая, белёная, тёплая (Валентина протопила с утра). Стол – деревянный, накрытый клеёнкой в цветочек. Четыре табуретки. Буфет – старый, с резьбой, за стеклом – посуда. На стене – часы-ходики. Тикают. На подоконнике – герань. Радио – чёрная тарелка на стене, бормочет.
И – рукомойник. Железный, с носиком. Под ним – ведро. Горячей воды – нет. Водопровода – нет. Туалет – на улице. Баня – по субботам.
В 2024-м я жил в двушке с горячей водой, посудомоечной машиной, стиралкой, микроволновкой и роботом-пылесосом, который сам объезжал кота Маркса. Здесь – рукомойник и ведро.
Шок? Нет. Шок я пережил в больнице. Это – данность. Бытовая данность, с которой живут миллионы людей в этой стране, и будут жить ещё долго, а потом станет ещё хуже, потому что девяностые ударят по деревне так, что рукомойник покажется роскошью.
Записываем: газификация. Водопровод. Не мечта – программа. Газификация села идёт, медленно, но идёт. В восьмидесятых – массово. Если протолкнуть «Рассвет» в программу – к середине восьмидесятых будет газ. А газ – это горячая вода, отопление, нормальная готовка. Аргумент против отъезда молодёжи: «Зачем в город? У нас тут – как в городе.»
Но это – потом. Сейчас – ведро и рукомойник. И – комнаты. Две. Супружеская – кровать с железной спинкой, шкаф, зеркало (трюмо, круглое – и я наконец увидел себя в полный рост: здоровый мужик в мешковатых штанах и рубашке, с животом, с лицом, которое всё ещё казалось чужим). Детская – перегороженная занавеской: Мишкина половина – приёмники, провода, журнал «Юный техник» на табуретке; Катина – книжки, кукла, тетрадки в стопке.
Это – мой дом. Теперь – мой.
Валентина вернулась из школы в четыре. Катя – с ней. Мишка – к шести, где был – не сказал.
Я весь день провёл в правлении. Кроме Кузьмича, Нины и Крюкова успел ещё встретиться с Зинаидой Фёдоровной – бухгалтером. Маленькая, кругленькая, в очках, с папкой под мышкой – вросла в неё, как в часть тела. Испуганная – это было видно сразу: ждала разноса за приписки. Я не стал разносить. Сказал: «Зинаида Фёдоровна, мне нужна реальная картина. Не отчётная – реальная. Сколько у нас зерна. Сколько молока. Сколько денег. Без приписок, без округлений, без „на бумаге“. Можете?» Она посмотрела на меня поверх очков, побледнела, потом – покраснела, потом – кивнула. «Могу, Павел Васильевич. Только… только вы же понимаете, что реальные цифры – они…» – «Хуже отчётных? Понимаю. Давайте реальные. Мне нужна правда, а не красота.» Она ушла – и, кажется, чуть не расплакалась. От облегчения.
Вечером – ужин. Картошка варёная, селёдка, хлеб чёрный, квашеная капуста, чай. Просто – еда. Не голод и не изобилие.
За столом – вчетвером. Катя щебетала про школу. Мишка – молчал, ел, смотрел в тарелку. Валентина – следила, подкладывала, наливала чай.
После ужина Катя убежала делать уроки. Мишка – к себе, за занавеску, к приёмникам. Мы с Валентиной – на кухне. Она мыла посуду. Рукомойник, ведро, тряпка.
Я встал и подошёл.
– Дай помогу.
Она замерла. Обернулась. Посмотрела на меня – снизу вверх, потому что я – этот новый я, в теле старого Дорохова – был на голову выше. В её глазах – то выражение, которое я уже видел: надежда и неверие, перемешанные так плотно, что не разделить.
– Ты… – начала она. – Ты серьёзно?
– Серьёзно. Я буду вытирать. Ты – мыть.
– Паш, ты за пятнадцать лет ни разу…
Она не закончила. Потому что голос дрогнул. И потому что – я уже взял полотенце и первую тарелку. Обычную, белую, с голубой каёмкой, из тех, что были в каждом советском доме. Вытер. Поставил в буфет.
Валентина стояла, не двигаясь. Руки – в мыльной пене. Губы – сжаты. А по щеке – медленно, тихо – катилась слеза. Одна. Она её смахнула – быстро, сердито, как будто злилась на себя за слабость.
– Дурак ты, Дорохов, – сказала она. Шёпотом. – Пятнадцать лет – ни разу. А теперь – «дай помогу». Дурак.
– Дурак, – согласился я. – Был. Теперь – поумнел.
Она фыркнула. Не засмеялась – фыркнула, как фыркают, когда плачут и одновременно хотят рассмеяться и не могут решить, что из двух. Повернулась к рукомойнику, продолжила мыть. Я – вытирать.
Мы стояли рядом – молча, в маленькой кухне, освещённой шестидесятиваттной лампочкой, с тикающими ходиками на стене и бормочущим радио. Она мыла. Я вытирал. Четыре тарелки, четыре вилки, четыре стакана, кастрюля, сковородка. Десять минут. Ничего особенного. Рутина. Быт.
Но для неё – и, если честно, для меня – это было больше, чем мытьё посуды. Это было – начало. Начало чего-то, чему я пока не мог дать название. Не любви – рано. Не доверия – ещё рано. Может быть – надежды. Хрупкой, осторожной, как Катино «правда-правда?».
Правда.
Ночью – первая ночь в чужом доме, в чужой кровати, рядом с чужой женой – я лежал и слушал. Тишина. Абсолютная. Не городская тишина, в которой гудит холодильник, шуршат машины за окном и мерцает экран телефона. Деревенская тишина, в которой слышно, как тикают ходики на кухне, как потрескивает остывающая печь, как дышит Валентина рядом – ровно, спокойно, уснула. Где-то за стенкой – Мишка ворочается (не спит – думает о чём-то, подросток). Катя – тишина (спит, как все дети, мгновенно и крепко). За окном – ветер. Собака лает – далеко, через три двора. Другая – отвечает. Потом – тишина снова.
Первый день. Что сделано: вернулся. Обозначился. Встретился с ключевыми людьми. Обозначил позицию: я – здесь, я – председатель, я – другой.
Что предстоит: правление послезавтра. Нужна повестка. Нужен план – хотя бы на первый месяц. Михалыч. Семёныч. Свиноферма. Ферма. Техника. Дорога. Зинаидины реальные цифры. Крюковский план на весну. Нина – под контролем. Сухоруков – на связи. Зуев – контакт. Всё – в голове, потому что записную книжку «прежнего» я использовать не могу (почерк другой – заметят), а новую – ещё не завёл.
Завтра – заведу. Завтра – первый полный рабочий день. Завтра – объезд хозяйства: фермы, поля, склад, техника. Своими глазами. Потому что одно дело – отчёты Кузьмича, и совсем другое – увидеть самому. Увидеть – и начать.
Валентина повернулась во сне, положила руку мне на грудь. Бессознательно – привычка. Рука – маленькая, тёплая. Я накрыл её своей – этой огромной, заскорузлой ладонью, которая ещё десять дней назад принадлежала другому человеку.
Теперь – мне.
Всё – теперь мне. Дом, семья, колхоз, триста дворов, тысяча двести человек, чернозём до горизонта, протекающая ферма, пьяный свинарь, ворующий кладовщик, рентгеновский парторг, потухший агроном и семь тракторов, из которых три не на ходу.
Интересный будет год.
