Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 49 страниц)
Глава 24
Двадцать восьмое декабря. Утро. Кабинет правления. Я – один.
Люся ушла на почту (последняя отправка перед праздниками – открытки, отчёты, письмо Тополеву с планом посевной на восемьдесят первый). Крюков – на ферме, с Антониной, считают надои за месяц (первый полный месяц нового коровника – Антонина каждый день приносила цифры и каждый день сияла ярче). Зинаида Фёдоровна – дома, закрывает годовой баланс (забрала гроссбухи домой, потому что «дома – тихо, а в правлении – ходят»). Кузьмич – тоже дома: Тамара печёт к Новому году, и Кузьмич «помогает» – то есть пробует пироги и даёт советы, которые Тамара игнорирует с тридцатилетним стажем.
Тихо. Пусто. Блокнот на столе. Карандаш. Чай – остывший, забытый.
Два года. Ровно два года и два месяца – если считать от инсульта, от ноября семьдесят восьмого. Два года – в чужом теле, которое стало своим. В чужой жизни, которая стала моей. В чужом мире, который – нет, не стал моим. Остался – чужим. Потому что я помнил другой. Помнил – и молчал.
Блокнот. Чистая страница. Итоги.
Не для Сухорукова – для себя. Не отчёт – рефлексия. Слово, которое в деревне никто не произносил, потому что в деревне рефлексировать некогда – нужно пахать. Но я – не совсем деревенский. Я – попаданец, менеджер из будущего, человек, который привык раз в квартал садиться перед экраном (тогда – монитором, теперь – блокнотом) и честно считать: что сделано, что нет, что впереди.
Считал.
Колхоз «Рассвет». Ноябрь 1978 – декабрь 1980. Два года. До и после.
До: тысяча шестьсот гектаров, из которых половина – плохо обработана. Семь тракторов, три – мёртвые. Один пьющий председатель. Один запуганный агроном. Один пьющий ветеринар. Один ворующий кладовщик. Коровник – развалина. План – невыполнение десять лет подряд. Кадры – бегут. Молодёжь – бежит. Деревня – умирает.
После: три тысячи двести гектаров (включая четыреста залежей). Девять тракторов, все на ходу. Три комбайна. Пять грузовиков. Новый коровник на двести голов – с молокопроводом, вентиляцией, танком‑охладителем. Три бригады на подряде. Сорок два двора с подсобными хозяйствами. Радиокружок – двенадцать человек. Школьный огород – вся школа. Текучка кадров – ноль. Ноль. Впервые за десять лет – ни один человек не уехал.
Цифры. План – сто восемь процентов при повышенном встречном. Кузьмич – тридцать центнеров. Молоко – плюс четырнадцать процентов за первый месяц нового коровника. Мясо – сто семь. Олимпийские поставки – выполнены. Две проверки (ОБХСС, обкомовская комиссия) – пройдены без нарушений.
Финансы. Колхоз – в плюсе. Фонд развития – восстановлен после строительства. Зарплаты – выплачены. Бонусы – выплачены. Зинаида Фёдоровна – каждую цифру пересчитала трижды и поставила точку. С нажимом. Окончательно.
Люди. Я закрыл глаза. Увидел – не цифры, а лица.
Кузьмич – усы, ушанка, тридцать центнеров. «Палваслич, откуда ты это знаешь?» – спрашивал в бане. «Лишь бы работало» – отвечал сам себе. Наставник, учитель, мужик, которому пятьдесят два года – и который впервые в жизни зарабатывает то, что заслужил. Андрей – жив, в учебном центре. «Пока» – но жив.
Крюков – очки, тетрадь, чернозём в горсти. «Лучшая посевная за двадцать лет» – его слова, его правда. Впервые – самостоятельный. Впервые – с коллегой (через Тополева). Впервые – счастливый (насколько может быть счастлив человек, который забывает надеть очки, потому что смотрит на поле).
Антонина – ватник, белый халат, двести коров по именам. Коровник – стоит. Мечта – сбылась. Начинает думать масштабнее: «А если – переработка? Масло, сметана?» Двадцать лет «если бы» – закончились. Началось – «а что если».
Семёныч – два года трезвый. Семьсот тридцать дней. «Ты нужен» – держит. Изолятор в новом коровнике – его. Стол, аптечка, порядок. Человек, которого водка чуть не убила – и которого два слова вернули к жизни.
Лёха – двадцать четыре года, карандаш за ухом, три проверки – выстоял. Олимпийские поставки – координировал. Маша из соседнего села – девушка (Люся доложила). Мальчик, который мямлил – стал мужиком, который говорит «подтверждаю».
Нина – блокнот на столе, не в шкафу. «Повестку – во вторник.» Тридцать лет в одной позиции – сдвинулась. Партнёр – не враг. Ещё не союзник – но партнёр.
Валентина – директор школы. Кочегар не пьёт. Огород – вся школа. Учебники – нашла. Мел – нашла. Два блокнота на одном столе. Тандем.
Мишка – шестнадцать лет, усилитель работает, «поеду в политехнический». Видит будущее – «пишущая машинка с экраном». Не знает, что описал персональный компьютер. Узнает – через пять лет.
Катя – десять лет, первое место на конкурсе, «тракторист – с большой буквы!». Тетрадка для стихов – под подушкой. Грамота – на стене. Заяц – безухий.
Я записывал – и видел: неузнаваемо. Колхоз – неузнаваем. Деревня – неузнаваема. Семья – неузнаваема. Два года – и всё изменилось. Не волшебством, не послезнанием (послезнание – козырь, но не джокер) – работой. Ежедневной, тяжёлой, часто – неблагодарной. Работой трёхсот человек, каждый из которых – вложил. Кто – центнеры, кто – литры молока, кто – пироги, кто – паяные платы, кто – фиолетовые стихи.
Два года. Много это или мало? В «ЮгАгро» – один инвестиционный цикл. Здесь – целая жизнь. Другая жизнь, в которой нет Excel, нет интернета, нет горячего душа (к которому я, впрочем, привык обходиться) – но есть чернозём, люди и – смысл. Тот смысл, которого не было в «ЮгАгро» – при всех Excel, при всём интернете.
Закрыл блокнот. Встал. Оделся – телогрейка, кирзачи, шапка. Вышел.
Холм за деревней. Тот самый – на который я ходил с первых дней. Невысокий – метров двадцать над деревней, не Эверест. Но – с него видно всё. Зимой – особенно: снег убирал детали, оставлял – суть. Крыши. Дымы. Линии заборов. Силуэт церкви без креста (сняли в тридцатых, никто не вернул). Школа – Валентинина, с дымком из котельной (дядя Вася – топит, трезвый). Правление – с Красным Знаменем за окном. Клуб – с Мишкиными динамиками на стенах. Коровник – белый, новый, с паром из вентиляционных труб (коровы дышат – и пар поднимается, видно издалека, как от паровоза). Поля – за деревней, под снегом, спящие. Три тысячи двести гектаров – скрытые белым, но – живые. Под снегом – озимые, корни, семена, черви. Жизнь, которая ждёт весны.
Моя деревня. Два года назад – чужая. Теперь – моя. Не по документам (по документам – колхозная, государственная, «общенародная»), а – по сути. По тому чувству, которое появляется, когда знаешь каждый дом, каждую крышу, каждый забор. Когда знаешь, что за этим окном – Кузьмич с Тамарой, а за тем – Семёныч, а вон там, на краю – Нина с рыжим котом. Когда – идёшь по улице и здороваешься не по обязанности, а потому что хочешь. Потому что – свои.
Стоял. Смотрел. Дышал – морозным воздухом, который пахнул дымом, снегом и – чуть‑чуть – навозом (от коровника, ветер с юга). Запах деревни. Запах дома.
Внутренний монолог. Тот, который не записывается в блокнот, не произносится вслух, не слышен никому – кроме меня.
Два года.
Через год – умрёт Брежнев. Ноябрь восемьдесят второго. Леонид Ильич – на трибуне Мавзолея, в последний раз. Потом – Андропов. Потом – Черненко. Потом – Горбачёв. «Ускорение». «Перестройка». «Гласность». Слова, которые в восьмидесятом году ещё не существовали – и которые через пять лет перевернут всё.
Через четыре года – Чернобыль. Апрель восемьдесят шестого. Четвёртый реактор. Облако, которое пройдёт – в том числе – над Курской областью. Не смертельно (далеко), но – ощутимо. Йодные таблетки, проверка молока, тревога, которая войдёт в каждый дом.
Через одиннадцать – развал. Декабрь девяносто первого. Беловежская пуща. Три подписи – и нет страны. Нет – Советского Союза, нет – планов, нет – фондов, нет – Госплана, нет – райкомов, нет – обкомов. Есть – хаос. Приватизация. «Шоковая терапия». Миллионы – нищих. Тысячи – разбогатевших. И – деревня, которая останется один на один с рынком, который не знает жалости.
Я стоял на холме и видел всё это – как фильм, прокрученный вперёд. Кадр за кадром. Год за годом. Событие за событием. Послезнание – не суперсила, как я думал в первые месяцы. Послезнание – тяжесть. Тяжесть знания, которым не можешь поделиться. Тяжесть видения, которое не можешь предотвратить.
Я не могу остановить смерть Брежнева. Не могу – Чернобыль. Не могу – развал. Не могу – ни одно из событий, которые идут – неотвратимо, как поезд по рельсам, – к своему финалу.
Но – могу другое.
Могу – готовить людей. Учить их жить – не в этом мире (этот мир – закончится), а в том, который придёт после. Давать им – навыки, которые работают при любой системе: считать, планировать, отвечать за результат. Давать – связи, которые не зависят от райкома и обкома: Артур, Зуев, Тополев, Попов – сеть, которая будет работать и после девяносто первого, потому что построена на доверии, а не на должностях. Давать – уверенность, которую не отнимет ни засуха, ни проверка, ни перестройка: «мы – можем. Мы – доказали. Два года подряд – доказали.»
«Рассвет» – устоит. Я не знал этого наверняка – послезнание не распространялось на конкретную судьбу одного колхоза в Курской области. Но – верил. Потому что «Рассвет» – это не гектары, не тракторы, не коровник. «Рассвет» – это люди. Кузьмич, который умеет давать тридцать центнеров. Крюков, который знает каждое поле. Антонина, которая знает каждую корову. Семёныч, который – не пропьёт. Лёха, который – не подведёт. Валентина, которая – организует. Мишка, который – построит. Катя, которая – напишет.
Людей – если правильно подготовить – не сломает ни засуха, ни проверка, ни перестройка. Людей, которые умеют работать на результат, а не на план, – не сломает рынок. Людей, у которых есть связи, навыки и уверенность, – не сломает хаос.
Мой «Рассвет» – устоит. Потому что «Рассвет» – это не колхоз. Это – люди. А людей – не ломают. Люди – стоят.
Если – правильно подготовить.
Ветер. Холодный, декабрьский, колючий. Снег – на ресницах, на шапке, на плечах. Деревня внизу – тихая, в дымах, в мерцании окон. Коровник – белый силуэт. Поля – белая бесконечность.
Через год – восемьдесят первый. Продовольственная программа. Область. Обкомовское совещание – доклад по бригадному подряду. Новый масштаб. Новые враги. Новые задачи.
Через пять лет – перестройка. Которая всё изменит.
Через десять – рынок. Который всё проверит.
Но – это потом. Сейчас – декабрь. Сейчас – холм. Сейчас – моя деревня, мои люди, мой дом.
Я постоял ещё минуту. Посмотрел – в последний раз за этот год – на крыши, на дымы, на белые поля. Потом – спустился. По тропинке, протоптанной моими же ногами за два года – от холма к деревне, от мыслей к делу, от рефлексии к работе.
Внизу – деревня. Тепло. Люди.
Впереди – восемьдесят первый.
Глава 25
Ёлка была – до потолка.
Настоящая – из леса, привезённая Кузьмичом и Серёгой на грузовике, с комьями снега на ветках и запахом хвои, который заполнил клуб ещё до того, как её поставили. Таисия Ивановна командовала установкой: «Левее! Нет, правее! Кузьмич, да держи ровно, кривая стоит!» Кузьмич держал, молчал, терпел.
Клуб – украшен. Таисия Ивановна превзошла себя. Гирлянды – бумажные, самодельные (Катя с подругами клеили три вечера). Снежинки на окнах – из «Сельской жизни». Транспарант: «С Новым 1981 годом!» – рукой Люси.
И – Мишкин радиоузел. Динамики на стенах, усилитель за кулисами, магнитофон «Маяк», подключённый через самодельный переходник. Не баян – как в прошлые годы. Магнитофон. Пугачёва – «Миллион алых роз» (кассета от Артура). Высоцкий – «Кони привередливые» (Мишкина, переписанная у друга в Курске). Магомаев – «Синяя вечность» (Таисии Ивановны, бережно хранимая с семьдесят шестого).
Мишка – за «пультом»: стол за кулисами, «Маяк», усилитель, стопка кассет. Выражение лица – диджей на московской дискотеке. Генка – рядом, подавал кассеты. Двенадцать пацанов из кружка – по залу, с видом людей, причастных к чуду.
Все пришли. Все.
Кузьмич с Тамарой – в первом ряду, Кузьмич в пиджаке, Тамара в новом синем платке, купленном на бонус. Крюков – один, но улыбался. Антонина – в новом платье. Тёмно‑зелёном, с воротничком, с пуговицами. Купленном на бонус от молока – первый бонус нового коровника. Антонина в платье – зрелище, от которого деревня на секунду замерла: двадцать лет в ватнике – и вот.
Семёныч – трезвый. Третий Новый год подряд. Стакан с лимонадом. Прямой, седой, спокойный. И – никто не предлагал «ну хоть глоточек», потому что все знали и все уважали.
Лёха – с Машей. Из соседнего села, познакомились на уборке у весовой. Оба – красные. Два яблока на ёлке. Карандаш за ухом – даже на Новый год.
Зинаида Фёдоровна – в строгом платье, с брошью. Люся – рядом. Две женщины правления – как на параде.
Дед Никита – девяносто лет. С палкой, в тулупе. «Пока дышу – праздную.»
Тётя Маруся – в праздничном белом платке. С осанкой женщины, которая заработала пятьсот тридцать рублей на подсобном и теперь – знала себе цену.
Триста человек. Вся деревня. Клуб – полный. И – музыка из Мишкиных динамиков. Пугачёва пела – и голос летел по залу, усиленный, живой. Другой Новый год. Новый.
Нина пришла в платье.
Тёмно‑бордовое. Строгое – конечно: Нина не умела «не строгое». С длинными рукавами, с воротничком‑стоечкой. Без значка «Ветеран труда». Но – платье. Не костюм. Женская одежда, которую Нина, по моим подсчётам, не надевала лет десять.
Кот – дома, один. Нина – с людьми. Впервые за два года – на празднике не в президиуме с блокнотом, а – среди. Как гостья. Как соседка. Как человек.
Она села рядом с Валентиной.
Я видел через зал, через головы, через мерцание гирлянд. Директор школы и парторг. Жена председателя и женщина, которая год назад писала на этого председателя «сигнал». Рядом. На одной скамейке.
Разговаривали. О чём – не слышал: зал, музыка, Пугачёва. Но видел: Валентина улыбалась. Нина кивала. Валентина наклонялась, говорила что‑то. Нина отвечала – коротко, по‑нинински. Валентина смеялась. Нина – нет. Но уголки губ – чуть дрогнули. Может быть.
Две женщины. Год назад – враг и жена врага. Теперь – коллеги? Соседки? Подруги? Рано для «подруг» – это слово не раздают. Но – шаг. В тёмно‑бордовом платье – шаг.
Полночь.
Куранты – по телевизору «Рубин», поставленному на сцену (идея Мишки: «Бать, давайте телик в клуб, все вместе смотреть будут»). Двенадцать ударов. Зал – молчал.
Шампанское. Через Артура – две коробки, двадцать четыре бутылки. Пробки – в потолок. Пена. Смех. Гранёные стаканы – бокалов не было, но шампанское и в гранёном стекле пенилось одинаково.
Я встал. У стола. С гранёным стаканом. Зал затих.
– За «Рассвет», – сказал я. Тихо, своим голосом. – За людей, которые его построили. За тех, кто с нами. И – за тех, кто далеко.
«За тех, кто далеко.» Андрей Кузьмичёв – далеко. Все поняли.
Кузьмич – ровный, прямой. Тамара – глаза мокрые. Тишина – секунда. Та тишина, когда деревня думает об одном, молча, вместе. Потому что деревня – это когда чужая боль – твоя. Когда «за тех, кто далеко» – не формула, а имя.
Потом – звон. Стаканы – друг о друга.
– С Новым годом!
Триста голосов. Кузьмич обнял Тамару. Крюков пожал руку Степанычу. Антонина чокнулась с Марусей. Семёныч поднял стакан с лимонадом. Лёха чокнулся с Машей – оба красные. Дед Никита: «С Новым годом, ребятишки. Девяносто первый встречаю. Даст бог – не последний.»
Мишка – за пультом – поставил Магомаева. «Синяя вечность» полилась из динамиков – его динамиков, его звук, его клуб.
Катя – уснула. На диване у стены, свернувшись калачиком, обняв безухого зайца. Подушка – Тамарина шаль. Во сне – улыбалась. Потому что десять лет – возраст, когда мир – добрый.
Домой – пешком. По снегу, в темноте, под звёздами. В деревне без фонарей – видно каждую.
Катю я нёс на руках. Двадцать восемь килограммов – щека на моём плече, заяц – в свесившейся руке. Дышала ровно, тепло, в шею.
Мишка шёл рядом. Сам, но едва – не от алкоголя, от усталости: четыре часа за пультом, «я всё сделал». Глаза закрывались, ноги заплетались, раз споткнулся о сугроб.
Валентина – под руку. Молча. В голубом платье под пальто, в пуховом платке, с янтарной брошью, которая чуть мерцала в темноте.
Дом. Тепло – из печки. Запах – свой, родной: дерево, хлеб, канифоль.
Катю – на кровать. Валенки – сняла, остальное – пусть. Заяц – рядом, под одеялом.
Мишка – до комнаты. «Бать, с Новым годом.» Дверь – закрылась. Через минуту – тишина: уснул мгновенно, по‑подростковому.
Тишина. Ходики. Снег за окном.
Валентина – у зеркала. Разбирала волосы – снимала заколки, распускала. Медленно, привычным движением. Женщина, которая разбирает волосы при мужчине, – доверяет. Не секрет – себя. Настоящую. Домашнюю.
– Валь, – сказал я. С кровати. – Ты – красивая.
Она обернулась. Голубые глаза – в свете ночника.
Улыбнулась. Не уголками – широко. Той улыбкой, которую видел – редко. Настоящей. Свободной. Счастливой.
– Паш, – сказала она. – Ты пьяный?
– Нет. Трезвый. Два года трезвый. И два года – счастливый.
Она смотрела. Долго. С улыбкой, которая не уходила – держалась на тысяче дней, в которых муж не пил, приходил домой, говорил «ты красивая», носил дочку на руках, слушал сына. Тысяча дней – фундамент. Крепче бетона.
– Паш, – сказала Валентина. Тихо. – Я тоже. Два года. Счастливая.
Тишина. Ходики – тик‑так. Снег. В соседней комнате – Катя с зайцем, во сне улыбается. В другой – Мишка, а на столе – паяльник, схема, журнал «Радио». За стеной – деревня в дымах и тишине. За деревней – поля под снегом.
Новый год. Тысяча девятьсот восемьдесят первый.
Третий – и лучший. Первый был шоком. Второй – тревогой. Третий – покой. Глубокий, тихий, заслуженный.
Валентина легла рядом. Тепло. Близко.
– Спокойной ночи, Паш.
– Спокойной ночи, Валь.
Тишина. Ходики. Снег.
Впереди – область. Доклад. Новые масштабы. Но – это потом.
Глава 26
Письмо пришло двенадцатого января.
Люся принесла почту – как обычно, стопкой, в девять утра, с чаем. Конверты: район (плановые документы), Попов (счёт за горючее), подписка на «Сельскую жизнь» (январский номер, передовица – «Продовольственная программа – дело всей партии»), открытка от Тополева (с Новым годом, от руки, мелким почерком, на обороте – «Палваслич, подряд запустил, одна бригада, первые результаты к осени, спасибо за всё, Тополев»). И – конверт.
Другой конверт. Не районный – плотный, белый, с гербовой печатью в углу. Обратный адрес – Курский обком КПСС. Машинописный, без ошибок, на хорошей бумаге – той, обкомовской, которая отличалась от колхозной, как шампанское от лимонада.
Я взял конверт. Повертел. Печать – настоящая, круглая, с серпом и молотом. Штамп – «Исходящий № 014/с от 09.01.1981». Адресат – «Председателю колхоза 'Рассвет" тов. Дорохову П. В.» Лично.
Открыл.
Один лист. Машинопись. Через полтора интервала. Аккуратная, без помарок – секретарша обкома печатала на электрической «Оптиме», не на колхозной «Москве», которая жевала ленту и пропускала буквы.
'Уважаемый Павел Васильевич!
Сельскохозяйственный отдел обкома КПСС приглашает Вас принять участие в областном совещании по вопросам повышения эффективности сельскохозяйственного производства, которое состоится 18 февраля 1981 года в здании Курского обкома КПСС.
В рамках совещания Вам предлагается выступить с докладом по теме: «Опыт внедрения бригадного подряда в колхозе ‚Рассвет» и пути повышения урожайности зерновых".
Просим подтвердить Ваше участие до 1 февраля 1981 года.
Заведующий сельскохозяйственным отделом обкома КПСС Мельниченко В. Г.'
Мельниченко. Не Фетисов – Мельниченко. Завотделом – начальник Фетисова. Приглашение – не от замзава, а от зава. Через голову Фетисова? Или – с ведома, но не по инициативе? В любом случае – уровень.
Область.
Я положил письмо на стол. Аккуратно, по центру, рядом с блокнотом. Посмотрел – на конверт с гербовой печатью, на машинописный текст, на подпись.
Область. Доклад. «Опыт внедрения бригадного подряда». Мой опыт – на областном уровне. Не районное совещание, где двадцать два председателя и Сухоруков в президиуме. Областное – где сотни. Где – обком. Где – первый секретарь. Где – люди, которые решают судьбы не деревень, а – районов.
Масштаб – вырос. За два года – от палаты районной больницы до приглашения в обком. От «пьяный председатель, рухнувший в салат оливье» до «товарищ Дорохов, доклад по бригадному подряду». Путь – который в «ЮгАгро» назвали бы «карьерным ростом», а здесь – не имел названия, потому что председатель колхоза не делает «карьеру». Председатель – работает. И если работает хорошо – его замечают. Район замечает. Потом – область. Потом…
Потом – что? Область – это другой мир. Другие правила, другие люди, другие ставки. В районе – Сухоруков, который прикрывает. В области – Фетисов, который точит. И – Мельниченко, который приглашает. И – первый секретарь обкома, которого я ни разу не видел и о котором знал только из газет: портрет, биография, «руководит областью с семьдесят четвёртого». Человек, от которого зависело – больше, чем от всех Сухоруковых и Фетисовых вместе взятых.
Доклад. Трибуна обкома. Сотни лиц. Микрофон. И – я. Председатель колхоза «Рассвет», деревня Рассветово, тысяча шестьсот гектаров основных площадей (плюс четыреста залежей), двести коров, девять тракторов. Маленький – по областным меркам. Но – с результатом, которого нет ни у кого: тридцать центнеров у Кузьмича, новый коровник, три бригады на подряде, сто восемь процентов встречного плана.
Результат. Единственное, что имело значение. Единственное – что открывало двери: и районные, и областные, и – может быть – выше. Результат – щит и меч одновременно. Пока есть результат – Фетисов молчит. Пока есть результат – Мельниченко приглашает. Пока есть результат – область смотрит.
Я сидел и думал. Не о докладе – доклад напишу, это техника, за два года освоенная. Думал – о том, что за докладом. О масштабе, который рос быстрее, чем я планировал. О том, что район – пройден. Хрящев – тих. Фетисов – отступил. Сухоруков – доволен. Тополев – внедряет. Нина – партнёр. Всё – в районе – сложилось. И вот – область. Следующий уровень. Следующий масштаб.
Следующие враги?
Потому что – закон: чем выше поднимаешься, тем сильнее ветер. В районе – Хрящев с коньяком и Фетисов с канцеляритом. В области – кто? Другие Хрящевы, другие Фетисовы – крупнее, умнее, опаснее. Система – та же, только масштаб – другой. И – цена ошибки – другая.
Но – и возможности. Область – это фонды, которых район не даст. Область – это защита, которой район не обеспечит. Область – это имя, которое район не создаст. Если «Рассвет» прозвучит на областном совещании – это уже не «чудак Дорохов из Рассветово». Это – опыт. Модель. Пример. То, что можно – тиражировать. То, что Тополев уже начал – один. А если после доклада начнут – десять? Двадцать?
Сеть. Движение. То, о чём я говорил Тополеву на крыльце в июне: «Одного Дорохова задавят. Десять – нет.» Областное совещание – площадка, на которой десять – могут услышать. И – начать.
Или – не начать. Потому что советская система – инертна. Потому что председатели – осторожны. Потому что «а вдруг нельзя» – сильнее, чем «а вдруг можно». Но – Тополев начал. Один. Значит – могут и другие. Если – показать. Если – рассказать. Если – доклад на областном совещании – убедит.
Я посмотрел на стену. Красное Знамя – алое, бархатное, с золотыми буквами. Статья Птицына – '«Рассвет" после грозы», пожелтевшая, но – на месте. Катина грамота – «За творческие достижения», рядом с газетной вырезкой. Портрет Ленина – олимпийское спокойствие, которое не менялось ни от Знамён, ни от комиссий, ни от приглашений из обкома.
Блокнот. Карандаш.
Новая страница. Чистая.
Написал:
«Областное совещание – 18 февраля 1981. Доклад: бригадный подряд. Подготовить: цифры (Крюков), бухгалтерия (Зинаида Фёдоровна), фото коровника (Птицын?). Согласовать: Сухоруков. Предупредить: Нину (партнёр – должна знать заранее). Позвонить: Артуру (Москва, связи, совет). Тополеву (пусть приедет – послушает, поддержит).»
Список задач. Как всегда – в столбик, карандашом, мелким почерком. Как два года назад – в первый день, когда вышел из больницы и начал записывать. Блокнот – третий (первые два – исписаны, лежат в ящике стола, хроника двух лет, которую когда‑нибудь – может быть – прочитает кто‑то, кроме меня). Карандаш – тот же (Зинаида Фёдоровна выдавала карандаши поштучно, как боеприпасы).
Район – пройден. Область – впереди.
За окном – январь. Белый, тихий, холодный. Деревня – в дымах, в снегу, в покое. Коровник – белый силуэт, пар из вентиляции. Поля – под снегом, спящие. Школа – дымок из котельной (дядя Вася – топит, трезвый). Клуб – Мишкины динамики на стенах, тихие до следующего праздника.
Мой мир. Два года – мой.
И – впереди – больше.
Я положил письмо в ящик стола. Рядом с блокнотами, рядом с карандашами, рядом с копией постановления ЦК о подсобных хозяйствах (параграф третий – затёртый от частого показа). Положил – и закрыл ящик.
Посмотрел на Знамя. На статью. На блокнот.
Область – так область.
Ну что ж. Работаем.
