Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 49 страниц)
Знал – конечно. Конец июля. Дождь. Август – нормальный. Всё – как в памяти.
Но – чертовски приятно. Знать – одно. Чувствовать, как капли бьют по лицу, и слышать, как Кузьмич хохочет на поле, и видеть, как Антонина крестится у коровника, и знать, что Крюков – сейчас – стоит где-нибудь на краю поля и гладит мокрые колоски кончиками пальцев, – это другое.
Это – жизнь. Не из книги. Не из памяти. Настоящая.
Дождь шёл до вечера. Потом – ещё ночь. Потом – утром – снова. Два дня. Земля – напилась. Пруд – начал наполняться. Речка – поднялась. Трещины в земле – закрылись.
Тридцатого июля – утро после дождя. Солнце. Свежесть. Воздух – чистый, промытый, пахнущий мокрой землёй и травой. Температура – двадцать четыре (после недель за тридцать пять – как курорт).
Я стоял на краю четвёртого поля. Пшеница – зелёная, мокрая, блестящая. Капли – на колосках, как бусы. Земля – тёмная, влажная, живая.
Потери – двенадцать-пятнадцать процентов. Как считали. Как планировали. Как – знали.
Дождь прошёл. Засуха – позади. Впереди – август, уборка, результат.
И – «Рассвет» – на виду. У района. У области. У всех.
Блокнот. Карандаш.
'30 июля. Дождь. Два дня. Засуха – закончилась.
Потери «Рассвета» – 12–15%. Потери по району – 30–35%. Потери Хрящева – 45%+ (его проблемы).
Сухоруков – приедет на следующей неделе. С инструктором обкома. Показать поля. Показать результат.
Хрящев – враг. Открытый, злой, с обкомовскими связями. Запомнить.
Кузьмич – хохотал под дождём. Антонина – крестилась. Крюков – гладил колоски. Люди – стояли на улице и мокли. И – улыбались.
Теперь – уборка. Первая настоящая проверка. Всё, что мы сделали – посевная, мульча, полив, ночи без сна – всё сойдётся в одной цифре: центнеры с гектара.
Эта цифра – или спасёт нас. Или – похоронит.
Не похоронит. Я – знаю.
Но – работы впереди – ещё столько же.'
Закрыл блокнот. Посмотрел на поле – зелёное, мокрое, живое.
Работаем.
Глава 19
Август пришёл – и принёс золото.
Не метафору – буквально. Пшеница на четвёртом и пятом полях – шестьсот гектаров, «Одесская 51» – вызрела, набрала цвет и вес, и стояла теперь – стеной, тяжёлой, густой, золотой в утреннем свете. Триста из них – бригада Кузьмича. Колосья – полные, тугие, наклонённые к земле от тяжести зерна. Я сорвал один – растёр в ладони. Зёрна – крупные, янтарные, сухие. Крюков – рядом – тоже сорвал, тоже растёр, поднёс к глазам (близорукость), и сказал:
– Палваслич. Это – двадцать пять. Минимум.
Двадцать пять центнеров с гектара. Когда средняя по области – восемнадцать. Когда соседи после засухи – двенадцать-четырнадцать. Когда Хрящев – десять (если честно считать, а не приписывать).
– Минимум, – повторил я. – Может – больше?
Крюков снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на поле – долго, профессионально, щурясь.
– Может, – сказал он. – Двадцать семь – двадцать восемь. Если уберём без потерь. Если комбайны не подведут. Если погода…
– Погода – будет, – сказал я. И – не объяснял откуда знаю.
Уборка. В сельском хозяйстве – это как финал чемпионата. Всё, что делал весь год – пахал, сеял, удобрял, поливал, мульчировал, не спал ночами, – всё сходится в одной точке: комбайн идёт по полю, зерно – в бункер. Цифра. Центнеры с гектара. Приговор или оправдание.
Два комбайна. «Нива» – СК-5, основная рабочая лошадка советского зернового хозяйства. Первый – штатный, колхозный, ходивший десять сезонов (но обслуженный Василием Степановичем с нежностью, которую другие мужики проявляли к жёнам). Второй – воскрешённый на рембазе Зуева в марте, перебранный Сидоренко, с новыми подшипниками и отрегулированным молотильным барабаном.
Два комбайна на две тысячи восемьсот гектаров – мало. Катастрофически мало. В «ЮгАгро» – двенадцать «Клаасов» на пятнадцать тысяч гектаров, и считалось – впритык. Здесь – два на две восемьсот. Значит – работать с рассвета до темноты. Без выходных, без перерывов (кроме заправки и обеда – в поле, на ходу). Гонка со временем: до осенних дождей – три-четыре недели. Если не успеть – зерно прорастёт в колосе, и всё – зря.
Первого августа – вышли.
Кузьмич – за штурвалом лично. Не потому что обязан – потому что «не доверяю пацанам мой участок». Его триста гектаров – его пшеница – его бригадный подряд. Он сам сеял, сам поливал ночами, сам раскладывал мульчу – и сам убирать будет. Точка.
Я стоял на краю четвёртого поля – в пять утра, в рассветном тумане – и смотрел, как Кузьмич заводит «Ниву». Двигатель – рыкнул, чихнул (привычка старой техники – чихать для приличия, прежде чем работать), и – заревел. Жатка – опустилась. Хедер вошёл в пшеницу – и поле начало отдавать зерно.
Гул комбайна. Пыль – золотистая, мелкая, зерновая – повисла в воздухе, подсвеченная рассветом. Колосья – ложились под жатку ровно, послушно. Молотильный барабан – ровный гул, без стука (Сидоренко отрегулировал идеально). Зерно – рекой – в бункер.
Я смотрел и думал: каждый раз – как в первый раз. В «ЮгАгро» – пятнадцать уборочных кампаний. Пятнадцать раз – одно и то же: комбайны в поле, зерно в бункер, пыль, жара, цифры. И каждый раз – волнение. Потому что – земля. Потому что – результат живой, осязаемый, который можно взять в горсть и сказать: «Вот. Это – наше. Это мы вырастили.» Никакой PL-отчёт не даёт такого чувства.
Ток – площадка за правлением, бетонированная (частично – остальное – утоптанная земля), с весами, с зернохранилищем (бывший амбар – деревянный, но крепкий), с навесом от дождя. Здесь – принимали зерно. Здесь – взвешивали, сушили, сортировали. Здесь – рождалась цифра.
Лёха Фролов – на месте. Кладовщик – при весах, при бумагах, при зерне. Лёха за девять месяцев изменился: не тот испуганный парень, который мямлил «я ж не умею». Другой – спокойный, собранный, с журналом приёмки в руках, с карандашом за ухом (научился у Зинаиды Фёдоровны). Каждый грузовик – взвесить, записать, оформить. Всё – чисто. Ни одного килограмма мимо ведомости.
Я стоял рядом – проверял. Не потому что не доверял Лёхе. Потому что – привычка из «ЮгАгро»: контролировать ток лично. Первый день. Первый грузовик. Первое зерно.
Грузовик – ГАЗ-53, кузов – открытый, полный зерна. Толик за рулём (кто ещё). Подъехал, встал на весы. Лёха – записал вес полного, потом – пустого. Разница – три тонны двести. Чистое зерно. С четвёртого поля.
– Есть, – сказал Лёха. И – улыбнулся. Первый раз за уборку – улыбнулся.
К вечеру первого дня – двадцать тонн на току. С четвёртого поля. Бригада Кузьмича.
Ко второму дню – сорок. К третьему – шестьдесят пять. Темп – нарастал. Комбайны работали от рассвета до темноты. Кузьмич – за штурвалом по двенадцать часов (я пытался сменить – отказался: «Мой участок, Палваслич»). Серёга – на втором комбайне, на пятом поле (озимые, попроще). Грузовики – челноком: поле – ток – поле – ток. Толик – без перерыва. Второй водитель – Генка Прохоров (тот самый, Михалычев бывший подельник, – теперь на грузовике, честно, под присмотром Лёхи).
Пыль. Жара. Гул двигателей. Запах зерна – тёплый, сладковатый, хлебный. Запах, который невозможно спутать ни с чем – и который означает: урожай.
Пятнадцатого августа – бригада Кузьмича закончила. Триста гектаров – убраны. Всё зерно – на току. Лёха – подсчитал. Крюков – перепроверил. Зинаида Фёдоровна – пересчитала ещё раз (привычка – не верить первой цифре).
Цифра: двадцать восемь центнеров с гектара.
Двадцать восемь.
Средняя по колхозу (остальные бригады, без подряда) – двадцать два. Тоже хорошо – выше областной нормы. Но – двадцать два. А Кузьмич – двадцать восемь. Разница – шесть центнеров. На трёхстах гектарах – сто восемьдесят тонн дополнительного зерна. Того самого, «сверхпланового», который по договору – семьдесят процентов бригаде, тридцать – колхозу.
Кузьмич узнал – вечером, на току. Я подошёл к нему – он сидел на перевёрнутом ведре, курил, пил чай из термоса (Тамара собрала – с пирогами, разумеется). Мужики из бригады – рядом, кто сидел, кто лежал на мешках, – все уставшие, пыльные, золотистые от зерновой пыли.
– Иван Михалыч, – сказал я. – Двадцать восемь.
Он посмотрел на меня. Не сразу понял – усталость. Потом – понял. Папироса – замерла.
– Двадцать восемь? – переспросил он.
– Двадцать восемь центнеров с гектара. Крюков считал. Зинаида Фёдоровна – перепроверила.
Кузьмич – молчал. Пять секунд. Десять. Папироса – догорала. Мужики – притихли, слушали.
Он медленно поднялся. Подошёл к штабелю мешков – полных, тяжёлых, с зерном, которое его бригада вырастила. Сел на мешок. Достал новую папиросу. Закурил. Долго курил – молча.
Потом сказал:
– Палваслич. Я тридцать лет на этой земле. Ни разу – ни разу – мне не было выгодно работать хорошо. Работай – не работай – девяносто рублей. А теперь – выгодно. – Помолчал. – И знаешь что? Так и надо было с самого начала.
Мужики – молчали. Серёга – присвистнул (по-своему – оценил). Дед Тимофей – кивнул (по-своему – «а я говорил… нет, не говорил, но – правильно»). Остальные – переглядывались: двадцать восемь. Рекорд. Их рекорд.
Я – молчал тоже. Потому что – не нужно было слов. Цифра – говорила сама. Двадцать восемь. Бригадный подряд. Работает.
К первому сентября – уборка завершена. Все поля. Все бригады. Всё зерно – на току, просушено, отсортировано.
Крюков и Зинаида Фёдоровна сидели в бухгалтерии – трое суток подряд, с калькулятором (механическим, «Феликс», с ручкой, которую крутить – как мясорубку), с ведомостями, с журналами. Считали. Пересчитывали. Снова считали.
Итог:
Колхоз «Рассвет» – план выполнен на сто двенадцать процентов. По зерну. При засухе. Когда средняя по району – восемьдесят пять. Когда Хрящев – семьдесят два (и это – с приписками; без приписок – шестьдесят).
Молоко – подтянулось: план – сто четыре процента. Антонина – расцвела (четыреста голов, все живы, падёж – ноль с апреля; доильные аппараты – два из четырёх починены на рембазе Зуева; кормовая база – обеспечена, несмотря на засуху).
Свиноферма – стабильно: план – сто один процент. Семёныч – держал. Не блестяще, но – держал. Рожу – не допустил. Привесы – в норме. Петрович (свинарь, пьющий, но управляемый) – под контролем.
Зинаида Фёдоровна – считала и не верила. Маленькая, сухонькая, с карандашом за ухом, в очках – она сидела над ведомостями и смотрела на цифры, как астроном – на новую звезду: видит, но не верит.
– Палваслич, – сказала она, – у нас такого не было с… – она задумалась, перебирая в памяти годы (двадцать три года бухгалтерского стажа – это двадцать три отчёта), – с… я даже не помню. Нет, не было. Никогда. Сто двенадцать при засухе – это… Палваслич, это – невозможно.
– Возможно, – сказал я. – Зинаида Фёдоровна. Это – ваши цифры. Точные?
– Обижаете, – она поджала губы (привычка – когда сомневались в её арифметике). – Три раза пересчитала. И Крюков – тоже. Сто двенадцать. Точка.
– Будет ещё лучше, – сказал я. – Это – только начало.
Она посмотрела на меня. Поверх очков. Тем самым взглядом – строгим, бухгалтерским, – который означал: «Поживём – увидим.» Но – в уголке рта – улыбка. Маленькая. Бухгалтерская.
Вечер на току. Сентябрь – тёплый, мягкий, с первыми жёлтыми листьями на берёзах. Уборка – закончена. Зерно – в хранилище. Цифры – подбиты. Можно – выдохнуть.
Мужики – сидели на мешках, на ящиках, на перевёрнутых вёдрах. Курили. Пили чай (не водку – как-то так вышло, что на току – чай; я не запрещал – никогда не запрещал, – но не пил сам, и Кузьмич не пил на работе, и остальные – как-то подтянулись; не трезвость, не обет – просто привычка, которая менялась, медленно, как русло реки). Тамара привезла пироги (с капустой и с яйцом – два вида, на выбор). Тётя Маруся – бидон молока (парного, вечернего – «от моей Зорьки, лучшей коровы на ферме, а Антонина подтвердит!»).
Разговоры – лёгкие. О жизни, об урожае, о ценах на рынке (Серёга: «Мне бы мотоцикл. „Яву“. Мечта.» Дед Тимофей: «„Яву“ ему. В мои годы – лошадь, и ладно.»). О бабах (Серёга опять – двадцать пять лет, неженатый, влюблён в продавщицу из сельпо). О футболе («Спартак» – в лидерах, чемпионство – близко; Блохин у киевлян – всё равно гений, но «наш 'Спартак" – пора уже, давно пора!»).
Кузьмич рассказывал анекдот. Тот самый, который знала вся страна, но который каждый раз – смешной:
– Приходит Брежнев к Никсону. Говорит: «У нас урожай – рекордный. Если всё зерно сложить – до Луны достанет.» Никсон: «У нас тоже рекордный. Если всё сено сложить – до Солнца достанет.» Брежнев: «А оно не сгорит?» Никсон: «А оно не долетит.»
Смех. Громкий, хриплый, вечерний. Дед Тимофей – закашлялся (от смеха и от папиросы одновременно). Серёга – хохотал, хлопая себя по коленям. Мужики – смеялись – тем смехом, который бывает, когда работа сделана, усталость – в костях, но – хорошая усталость, правильная, заработанная.
Я сидел рядом. На мешке зерна (тёплом – дневное солнце нагрело). Пил чай. Слушал. И чувствовал – впервые за десять месяцев – то, что на языке менеджмента называется belonging, а на нормальном языке – «свой».
Не начальник, который сидит с подчинёнными. Не председатель, который «снизошёл». Свой. Мужик, который пахал вместе с ними – ночами на поливе, днём – на поле, с лопатой, в грязи. Который стоял рядом, когда ломалась сеялка. Который не ушёл, когда засуха жгла поля. Который – с ними.
Кузьмич повернулся ко мне. Усы – в чае (макнул – привычка). Лицо – уставшее, загорелое, в морщинах. И – спокойное. Довольное. Так, как бывает довольно лицо мужика, который сделал работу – и знает, что сделал хорошо.
– Палваслич, – сказал он, – а знаешь – я ведь не верил. Когда ты в феврале пришёл – с вырезками, с расчётами – я не верил. Думал: «Ну, очередной… председатель. Наобещает и забудет.» А ты – не забыл.
– Не забыл, – согласился я.
– Ну и ладно, – сказал Кузьмич. И – кивнул.
Ладно. Высшая похвала.
Пятого сентября – районный центр. Райком. Кабинет Сухорукова.
Я привёз отчёт. Папка – тонкая (цифры не занимают много места, когда они – хорошие). Зинаида Фёдоровна подготовила – идеально: каждая строчка – выверена, каждая цифра – подтверждена ведомостями, каждый показатель – с пояснением.
Сухоруков – читал. Молча. Маленькие глаза – бегали по строчкам. Лицо – не менялось (двадцать лет практики). Дочитал. Закрыл папку. Откинулся в кресле.
– Сто двенадцать, – сказал он. – При засухе.
– При засухе, – подтвердил я.
– Когда район – восемьдесят пять.
– Когда район – восемьдесят пять.
Сухоруков – молчал. Считал. Не тонны – расклад. Если «Рассвет» – сто двенадцать, а район – восемьдесят пять, то средняя по району – подтягивается. Не до ста – но подтягивается. А средняя по району – это то, что уходит в область. А область – докладывает в Москву. А Москва – не любит плохие цифры. Но – хорошие – любит.
– Дорохов, – сказал Сухоруков, – молодец. Район – на хорошем счету будет. Благодаря тебе – в том числе.
«В том числе.» Красиво. Записал – на свой счёт. Как и предвидел: Сухоруков – не злодей, но – чиновник. Хорошие цифры – его цифры. Плохие – «объективные трудности». Нормальная советская арифметика, которая – если честно – мало отличалась от корпоративной арифметики 2024-го.
– Пётр Андреевич, – сказал я, – спасибо. Но – это не я. Это – люди. Крюков, Кузьмич, Антонина, Семёныч, Фролов. Триста дворов. Тысяча двести человек.
– Ну, – Сухоруков улыбнулся (скупо, одними губами – глаза не улыбались), – людей ты – подобрал. Это – тоже уметь надо.
– Не подбирал. Они – были. Я – не мешал.
Он посмотрел на меня. Долго. Маленькие внимательные глаза.
– Ладно, Дорохов. Иди. Работай. И – аккуратнее.
Опять «аккуратнее». Любимое слово. Я встал, взял папку (копию – оригинал остался у Сухорукова). У двери – остановился.
– Пётр Андреевич. Одна просьба.
– Ну?
– Вручение переходящего Красного знамени. За третий квартал. Колхоз «Рассвет» – претендует?
Сухоруков – замер. Знамя – символ. Не тряпка на палке – символ: лучшее хозяйство района. Вручают – раз в квартал, торжественно, на районном совещании. Получить – честь. Не получить, когда заслужил, – обида.
– Посмотрим, – сказал он. – Комиссия решит.
– Конечно, – сказал я. – Комиссия.
Вышел. В коридоре – столкнулся. Хрящев. Геннадий Фёдорович. «Заря коммунизма». Крупный, грузный, багровый. Стоял – видимо, ждал своей очереди к Сухорукову. С папкой (толстой – когда цифры плохие, объяснений нужно больше).
Увидел меня – и лицо стало ещё багровее. Глаза – маленькие, злые.
– Ну, Дорохов, – сказал он. Тихо. Не для зала – для меня одного. – Красиво поёшь. Посмотрим, что будет, когда план поднимут.
– Посмотрим, Геннадий Фёдорович, – сказал я. Спокойно. Без нажима.
Прошёл мимо. Вышел. Толик – у входа, кивнул. УАЗик. Дорога.
Хрящев – злился. Тихо. Опасно. Его «Заря коммунизма» – семьдесят два процента плана (с приписками). «Рассвет» – сто двенадцать (без приписок). Контраст – болезненный. Для человека, который шестнадцать лет был «крепким середняком», а теперь – стал аутсайдером.
Это – аукнется. Я знал. Записал в блокнот: «Хрящев – злится. Связи в обкоме. Запомнить.»
Но – сегодня – не об этом. Сегодня – сто двенадцать процентов. Двадцать восемь центнеров. Бригадный подряд. И – Кузьмич, сидящий на мешке зерна и говорящий: «Так и надо было с самого начала.»
Сегодня – достаточно.
Вечер двенадцатого сентября. Дом Нины Степановны Козловой – двухквартирник на улице Колхозной. Чистенькая квартирка: занавески накрахмалены, пол – вымыт, на столе – скатерть, на скатерти – чай, блокнот, ручка.
Портрет мужа – на стене. Козлов. Молодой. Навсегда молодой.
Кот – рыжий, толстый, безымянный – спал на диване. Мурлыкал. Ему было всё равно.
Нина – не спала. Нина – писала.
Не в блокнот – в блокноте она наблюдала. Десять месяцев наблюдений, страница за страницей, аккуратным мелким почерком. Сейчас – другое. Сейчас – официально. На чистом листе бумаги. Формат А4, в линеечку, из тетради для собраний.
Заголовок: «В Н-ский районный комитет КПСС. Первому секретарю тов. Сухорукову П. А. Информация о нарушениях партийной и хозяйственной дисциплины в колхозе „Рассвет“.»
Сигнал. Донос. На языке партии – «информирование вышестоящего органа о фактах, требующих реагирования». На языке деревни – «настучала». На языке Нины – «выполнила долг».
Она писала – медленно, тщательно, взвешивая каждое слово. Нина Степановна Козлова – не из тех, кто пишет сгоряча. Она – десять месяцев наблюдала. Десять месяцев записывала. Десять месяцев – думала. И только теперь – когда уборка прошла, когда цифры легли на стол, когда стало ясно, что «новый» Дорохов – не аномалия, а тенденция, – только теперь решилась.
Не из злобы. Это важно – понять. Нина Степановна Козлова не была злой женщиной. Не была завистницей, не была сплетницей, не была «кляузницей». Она была – идейной. Она верила. В партию, в дисциплину, в систему, которая дала ей всё после того, как жизнь забрала мужа. И система говорила: если нарушение – сообщи. Не молчи. Не прикрывай. Сообщи – и пусть разберутся.
'Довожу до Вашего сведения, что председатель колхоза «Рассвет» тов. Дорохов П. В. после перенесённого заболевания (инсульт, ноябрь 1978 г.) систематически внедряет методы хозяйствования, не согласованные с партийной организацией колхоза и не соответствующие решениям пленумов ЦК КПСС.
В частности:
1. Введение так называемого «бригадного подряда» на посевной 1979 г. без одобрения обкома КПСС и вышестоящих хозяйственных органов. Бригада Кузьмичёва И. М. (12 человек) работала по «хозрасчётному» принципу с распределением сверхплановой продукции, что носит характер частнопредпринимательской инициативы.
2. Установление бартерных отношений с воинской частью 12458 (командир – полковник Зуев А. И.) без санкции райкома КПСС и вышестоящих органов. Колхоз поставляет продовольствие, часть ремонтирует технику. Оформлено как «шефская помощь», однако по существу является натуральным обменом.
3. Самовольные кадровые перестановки: увольнение Жаркова Н. М. (кладовщик, член КПСС с 1952 г.) и назначение Фролова А. Т. (комсомолец, 23 года, без опыта) без предварительного обсуждения на заседании партбюро. Кадровые решения были утверждены партбюро задним числом (протокол №2 от 17.01.1979), что является нарушением Устава КПСС.
Считаю необходимым проведение проверки деятельности тов. Дорохова П. В. на предмет соответствия партийной и хозяйственной дисциплине.
Секретарь партийной организации колхоза «Рассвет» Козлова Н. С. 12 сентября 1979 г.'
Нина перечитала. Дважды. Каждое слово – выверено. Каждый факт – подтверждён (протоколы, даты, фамилии). Ни одного домысла, ни одного оценочного суждения сверх необходимого. Чистый, грамотный, убедительный документ.
Формально – всё правда. Каждый пункт. Бригадный подряд – не согласован с обкомом. Бартер с частью – не санкционирован райкомом. Кадры – утверждены задним числом. Нина – не врала. Она – информировала. По совести. По убеждению. По уставу.
Она сложила лист. Вложила в конверт. Написала адрес: «Н-ский РК КПСС. Лично тов. Сухорукову П. А.» Заклеила.
Посмотрела на портрет мужа. Козлов – улыбался. Как тридцать лет назад. Молодой. Не знающий, что через два года – обвал в шахте, темнота, конец.
– Правильно? – спросила она. Тихо. У портрета.
Портрет – не ответил. Кот – мурлыкнул.
Нина встала. Надела пальто. Каракулевый воротник – подняла. Вышла. До почты – триста метров. Тёмный сентябрьский вечер, звёзды, тишина.
Письмо – опустила в ящик. Железный, синий, с надписью «Почта СССР».
Вернулась домой. Легла. Не спала – долго.
Шестнадцатого сентября – понедельник – мне позвонили из райкома.
– Павел Васильевич, – голос секретарши Сухорукова, сухой, казённый, – Пётр Андреевич просит вас прибыть завтра, семнадцатого, к десяти ноль-ноль. Кабинет первого секретаря.
– Тема?
– Пётр Андреевич сообщит лично.
Повесили трубку. Я – тоже. Сел за стол. Посмотрел в окно – сентябрь, жёлтые берёзы, сухие листья на дороге.
Так. Приехали.
Я знал – рано или поздно это случится. Нина – десять месяцев наблюдала. Десять месяцев записывала. Вопрос был не «напишет ли», а «когда». Ответ: после уборки. Логично. До уборки – рано: ещё нет результатов, обвинения повиснут в воздухе. После уборки – самое время: результаты есть, цифры на столе, и теперь можно сказать: «Да, результаты хорошие – но какой ценой? Какими методами?»
Умная. Нина Степановна – умная женщина. Тактически грамотная. Ждала – и ударила в правильный момент.
Паника? Нет. В «ЮгАгро» – бывало хуже: налоговая проверка, прокурорский запрос, журналистское расследование. Всё – переживали. Рецепт один: не паниковать, подготовить аргументы, показать результат.
Результат – сто двенадцать процентов. При засухе. Это – аргумент, который перевешивает любой «сигнал». Сухоруков – не дурак. Сухоруков – чиновник-выживальщик. Убрать председателя, который только что вытянул район, – самоубийство. Сухоруков это понимает.
Но – игнорировать «сигнал» от парторга – тоже не может. Система. Парторг пишет – начальство реагирует. Не отреагировать – нарушение. А Сухоруков – не из тех, кто нарушает. Сухоруков – из тех, кто лавирует.
Значит – будет «разговор». Официальный, но – управляемый. Сухоруков вызовет, покажет «сигнал», послушает объяснения, примет решение. Решение – предсказуемое: «Аккуратнее, Дорохов. В следующий раз – согласовывай.»
Но – нужно дать ему повод для такого решения. Не слова – зрелище. Не объяснения – доказательства.
Я снял трубку. Набрал райком.
– Пётр Андреевич на месте?
– Минуту.
Щелчок. Гудки. Потом – голос Сухорукова, одутловатый, начальственный:
– Дорохов?
– Пётр Андреевич, я приеду завтра, к десяти. Но – у меня предложение.
– Ну?
– Я могу объяснить в кабинете. Но лучше – покажу. Приезжайте в колхоз. Послезавтра. С кем хотите – хоть с инструктором обкома. И – посмотрите. Своими глазами.
Пауза. Сухоруков – думал. Я слышал – кресло скрипнуло (повернулся, привычка).
– Послезавтра – не могу. В пятницу. Двадцать первого. Колесникова прихвачу – он как раз из обкома, инструктор по сельскому хозяйству. Устроит?
– Устроит. Спасибо, Пётр Андреевич.
– Не благодари. – Голос – жёстче. – Дорохов, тут на тебя… пишут. Серьёзно пишут. Ты – знаешь?
– Догадываюсь.
– Догадываешься. – Пауза. – Ладно. В пятницу. В десять. У тебя.
Повесил трубку.
Семнадцатого – я поехал в райком. К десяти. Как просили.
Кабинет Сухорукова. Знакомые стены, знакомый портрет, знакомый графин. Сухоруков – за столом, в костюме, при галстуке. На столе – лист. Тот самый. Аккуратный почерк, линованная бумага, «секретарь партийной организации Козлова Н. С.».
– Читай, – сказал Сухоруков. Протянул.
Я читал. Медленно. Не потому что не знал содержания – потому что нужно было показать: читаю внимательно, отношусь серьёзно. Не отмахиваюсь. Не фыркаю. Читаю.
Три пункта. Бригадный подряд. Бартер с частью. Кадры. Всё – точно, грамотно, по существу. Нина – не дура. Нина – профессионал. В своём – партийном – деле.
Внутренний монолог: «Так. Нина. Ожидаемо. Даже позже, чем я думал – десять месяцев. Ожидал – через полгода. Она – терпеливее, чем казалось. Или – ждала убедительного повода.»
– Прочитал? – спросил Сухоруков.
– Прочитал.
– Ну?
– Пётр Андреевич, – сказал я. Спокойно. Ровно. Как на переговорах – когда оппонент выложил козыри, а ты знаешь, что у тебя – тузы. – По форме – Нина Степановна права. Я – кое-что нарушил. Бригадный подряд – не согласовал с обкомом. Бартер с частью – оформил как шефство, но по сути – да, обмен. Кадры – утвердил задним числом.
– Признаёшь, – Сухоруков чуть поднял бровь.
– Признаю. По форме – нарушил. По существу – каждый пункт могу объяснить. Бригадный подряд – передовой опыт, «Правда» писала, «Сельская жизнь» писала, на Кубани – успешно работает. Бартер с частью – шефская помощь, постановление Совмина, документы – в порядке. Кадры – Жарков ушёл добровольно, Фролов – утверждён партбюро, протокол подписан.
– Это я знаю, – сказал Сухоруков. – Это – слова. А мне – «сигнал» на столе. От парторга. Который я – обязан – рассмотреть.
– Обязаны, – согласился я. – Поэтому – приезжайте. В пятницу. С Колесниковым. И – посмотрите. Не слова – результат. Поля. Ферму. Склад. Цифры. Живые, настоящие. Без приписок. И тогда – решайте.
Сухоруков смотрел на меня. Маленькие глаза – прищуренные. Считал. Расклад: приехать – увидеть – написать положительный отчёт – закрыть «сигнал» результатом. Чисто. Грамотно. Системно. Сухоруков – понимал: результат перевешивает. Сто двенадцать процентов – перевешивают любой пункт любого «сигнала». Потому что в советской системе – как и в любой другой – цифра решает.
– В пятницу, – повторил он. – Десять. У тебя. Колесников – будет. И – Дорохов.
– Да?
– Подготовься. Хорошо подготовься. Потому что если я приеду и увижу – не то, что ты обещаешь, – «сигнал» пойдёт в обком. И тогда – не я решаю.
– Увидите то, что обещаю, – сказал я.
– Посмотрим.
Вернулся. Правление. Кабинет. Закрыл дверь.
Нина.
Я знал – с первой строчки «сигнала». Почерк – аккуратный, мелкий, разборчивый. Канцелярский стиль – «довожу до сведения», «считаю необходимым». Детали – те, которые знал только один человек в колхозе: бригадный подряд (она голосовала «за» на партбюро, но – знала суть), бартер с частью (я докладывал на партбюро, она – записывала), кадры по Михалычу (она – присутствовала).
Нина.
Злость? Нет. Удивительно – но нет. Злость – требует ощущения предательства, а Нина – не предала. Нина – выполнила долг. Свой долг – как она его понимала. Верный солдат партии, который увидел нарушение и – сообщил. Как положено. Как записано в уставе. Как её научили – тридцать лет назад, когда двадцатитрёхлетняя вдова из Донбасса пришла в партию и партия стала ей – всем.
Понимание? Да. Я понимал. В «ЮгАгро» – был начальник юридического отдела. Сухая женщина, пятьдесят лет, безупречная. Каждое нарушение – фиксировала, каждый риск – документировала, каждое отступление от процедуры – сигнализировала. Генеральный – злился. Я – понимал: она делала свою работу. И была – права. По форме. Всегда – по форме.
Нина – та же. Другое время, другая система, другие слова – но та же функция: контроль. Контроль – необходим. Без контроля – хаос. Без Нины – Михалыч ворует двадцать лет, Семёныч пьёт пять, а «прежний» Дорохов – развалит колхоз окончательно.
Проблема – не в Нине. Проблема – в том, что контроль работает одинаково: и когда нарушение вредит, и когда – помогает. Нина не различает. Для неё нарушение – это нарушение. Бригадный подряд – нарушение. Бартер – нарушение. Кадры – нарушение. Неважно, что результат – сто двенадцать процентов. Процедура – нарушена. Точка.
Убирать её – нельзя. «Убрал парторга после сигнала» – это приговор. Это – «пытался скрыть». Это – обком, прокурор, конец.
Подкупить – нельзя. Нина – не берёт. Не потому что святая – потому что ей не нужно: у неё есть партия, и партия – достаточно.
Запугать – глупо. Нина – не из пугливых. Она пережила мужа, одиночество, тринадцать лет в чужой деревне. Не запугаешь.
Значит – третий путь. Не убрать, не подкупить, не запугать. Разговаривать. Как с равной. Как с человеком, у которого – своя правда. И найти – точку соприкосновения.
Но – не сейчас. Сейчас – пятница. Сухоруков. Колесников. Экскурсия. Результат.
Сначала – выиграть. Потом – мириться.
Вечером – дома. Блокнот. Карандаш.
'17 сентября. Сигнал от Нины. Три пункта – подряд, бартер, кадры. Формально – права. По существу – результат перевешивает.
Сухоруков – приедет в пятницу. С Колесниковым (инструктор обкома). Нужно подготовить: 1. Поля – показать стерню, озимые. Чисто, аккуратно. 2. Ферму – Антонина, белый халат, коровы вымыты. 3. Склад – Лёха, документация. 4. Свиноферму – Семёныч. 5. Школу – Валентина, огород. 6. Клуб – Мишкин кружок. 7. Цифры – Зинаида Фёдоровна, таблицы, набело. 8. Обед – Таисия Ивановна, клуб. Всё – своё, колхозное.
Нина – не враг. Нина – солдат системы. Сигнал – по совести, не по злобе. Нужно – не сломать, а перенаправить. Контроль – полезен, если направлен правильно.
Но сначала – пятница. Сначала – результат.'
Закрыл блокнот. Валентина поставила чай. Катя рисовала (трактор – уже двадцатый; кажется, карьера в сельхозтехнике неизбежна). Мишка – за занавеской, журнал «Радио», тишина.
Пятница. Четыре дня. Достаточно – чтобы подготовить.
Достаточно – чтобы победить.
