Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц)
В корпоративном мире есть понятие «экспертиза, которую невозможно заменить». Антонина – была такой экспертизой. Не потому что у неё диплом или сертификат. Потому что она знала каждую корову по имени, по характеру, по надою и по болячкам. И – потому что двадцать лет думала, как сделать лучше, и не имела возможности.
– Антонина Григорьевна, – сказал я. – Ваш проект – за основу. Крюков поможет с кормовой частью. Василий Степанович – с механикой, молокопроводом. Нужно: кирпич, цемент, трубы, шифер. Арматура. Стекло. Двери. Рабочая сила.
Я перечислял – и с каждым словом список становился длиннее, а лицо Зинаиды Фёдоровны – бледнее. Зинаида Фёдоровна – наш бухгалтер, хранитель цифр, женщина, которая три раза пересчитывала каждую копейку и ставила точку с такой силой, будто забивала гвоздь.
– Палваслич, – сказала она, когда я закончил. – А деньги?
Справедливый вопрос. Деньги – вечная проблема. В советской экономике деньги – не главный ресурс (главный – фонды, связи, бартер), но – без денег тоже никуда. Рабочим надо платить. Материалы – даже по «фондовым» ценам – стоят. Транспорт – стоит. Документация – стоит (в смысле – проект нужно утвердить, а утверждение – это поездки, печати, согласования, и каждая поездка – бензин, командировочные, суточные).
– Зинаида Фёдоровна, – сказал я. – Давайте считать. Сколько у нас в фонде капитального строительства?
Она раскрыла свою толстую книгу – бухгалтерскую, гроссбух, в которой каждая цифра была написана каллиграфическим почерком и подчёркнута линейкой.
– Двенадцать тысяч четыреста рублей, – сказала она. – И тридцать семь копеек.
Двенадцать тысяч. На коровник нужно – по моим прикидкам – минимум тридцать. А реалистично – сорок‑пятьдесят, с учётом «советского коэффициента»: когда всё стоит в полтора раза дороже, чем по смете, и занимает в два раза больше времени.
– Мало, – сказала Зинаида Фёдоровна. Тоном человека, который констатирует очевидное – как «зимой холодно» или «в магазине нет колбасы».
– Мало, – согласился я. – Но – есть варианты. Первый: районный бюджет. Сухоруков может выделить целевые – на строительство объектов социальной инфраструктуры. Коровник – это инфраструктура.
– Сколько?
– Десять‑пятнадцать тысяч. Если повезёт.
– Второй вариант?
– Шефская помощь. Зуев. Военная часть может выделить людей на подсобные работы – фундамент, земляные работы. Это сэкономит тысяч пять‑семь на рабочей силе.
Зинаида Фёдоровна записывала. Точка. Подчёркивание. Записала.
– Третий?
– Третий – материалы. Кирпич и цемент – через фонды. Если Сухоруков поможет с заявкой – получим по государственной цене. Это – вдвое дешевле, чем «доставать».
– А если не поможет?
– Если не поможет – будем искать. Есть каналы.
«Каналы» – слово, которое в советской экономике означало всё: от официальных поставщиков до «знакомого знакомого, у которого на складе лежит вагон цемента без документов». Я пока не знал, кто будет этим каналом. План главы седьмой – Артур Мкртчян, московский снабженец, «решальщик», – ещё не появился в моей жизни. Но – появится. Я чувствовал: система «ты мне – я тебе» работает как нейросеть – чем больше связей, тем больше возможностей. Один контакт ведёт к другому, тот – к третьему. Попов знает Левченко, Левченко знает кого‑то в Москве, кто‑то в Москве знает человека, у которого есть цемент. Цепочка. Логистика связей. В двадцать первом веке это называется «нетворкинг». В советском семьдесят девятом – «блат». Суть – одна.
– Палваслич, – сказала Антонина. – Я вот что скажу. Деньги – ладно, найдёте. Вы всегда находите. Но – проект. Его надо утвердить. В районе. А в районе – архитектор.
Архитектор. Перепёлкин. Районный архитектор, который утверждал все строительные проекты на территории района. Без его подписи – ни один кирпич не ляжет на другой, ни один метр фундамента не будет залит. Бюрократия. Согласования. Печати. Советская строительная вертикаль – не менее монументальная, чем то, что она строила.
– Перепёлкина я возьму на себя, – сказал я. – Приеду, покажу проект, получу подпись. Это – мои переговоры.
Антонина кивнула. Но в глазах – всё ещё та осторожная надежда. Двадцать лет обещаний – тяжёлый груз. Она поверит, когда увидит фундамент. Не раньше.
– Антонина Григорьевна, – сказал я. – Будет коровник. Обещаю.
Она посмотрела на меня. Долго. Оценивающе – так же, как смотрела год назад, когда я впервые заговорил о подряде. Тогда – не поверила. Потом – поверила. Результат – ноль падежа, плюс восемь процентов надоев.
– Ладно, Палваслич, – сказала она. – Верю. Но – если не будет… – она не договорила. Не нужно было. Мы оба знали: если не будет – доверие кончится. А доверие в деревне – валюта, которая не восстанавливается.
После совещания я остался один. Блокнот на столе – исписанный, с загнутыми страницами. Список задач – длинный, как январские ночи.
Тракторы – в работе. Василий Степанович и Сидоренко – лучшая инженерная команда, которую можно было собрать в радиусе ста километров от Рассветово. К марту – девять машин. Хватит – если не сломается что‑то ещё (а что‑то ещё сломается обязательно, потому что это советская техника, и закон Мёрфи здесь работает с двойным коэффициентом).
Посевная – план готов. Крюков – молодец. Три тысячи двести гектаров, агрохимия по полям, севооборот – грамотно, профессионально. Осталось – ресурсы: удобрения, семена, горючее. Три звонка, три поездки.
Коровник – проект есть (Антонинин, корявый, но гениальный). Нужно: деньги, материалы, рабочая сила, согласования. Четыре проблемы, каждая из которых в советской экономике – не проблема, а квест. С боссом, мини‑боссами и финальным боссом в лице районного архитектора Перепёлкина.
Я закрыл блокнот. Посмотрел на ватман на стене – схему Крюкова. Поля, залежи, деревня. Мой мир. Мой стартап – на три тысячи двести гектаров, с бюджетом в двенадцать тысяч рублей и тридцать семь копеек, с девятью тракторами (из которых два ещё в реанимации) и ста восьмьюдесятью коровами, которые пока не знали, что скоро переедут в новый дом.
Масштаб задач рос быстрее ресурсов. Это нормально – для стартапа. Ненормально – для нервной системы председателя колхоза, которому сорок лет (телу) и тридцать пять (душе), и который каждое утро просыпался с мыслью: «Сегодня нужно сделать двенадцать дел, ресурсов хватит на семь, остальные пять – на смекалке, наглости и бартере.»
Но – работали. Как говорил Кузьмич, «ежели не мы – то кто?» Риторический вопрос, на который в Рассветово ответ был один: никто. Только мы. Только здесь. Только сейчас.
Январь. Ремонты. Планы. Тракторы в реанимации. Коровник в мечтах. Посевная – через три месяца.
Глава 6
Идея пришла ко мне в феврале – в том месяце, когда зима уже надоела, но весна ещё не пришла, и деревня жила в состоянии хмурого ожидания, которое русский народ переносит стоически, но без энтузиазма. Впрочем, «пришла» – неточное слово. Идея не пришла – она лежала на поверхности, как монета на тротуаре, которую все видят и никто не поднимает. Потому что – советское. Потому что – «а вдруг нельзя». Потому что – привычка не высовываться.
Личное подсобное хозяйство. ЛПХ. Три буквы, за которыми – огород, корова, куры и возможность заработать своими руками на своей земле. Не колхозной – своей. Ну, условно своей, потому что в Советском Союзе слово «своё» всегда произносилось шёпотом и с оглядкой.
В моей прошлой жизни я бы назвал это «микропредпринимательством» или «самозанятостью». Каждый двор – маленький стартап: вырастил огурцы – продал на рынке. Вырастил картошку – продал. Вырастил свинью – забил, продал мясо. Простая экономика, которая работала тысячи лет до того, как её попытались отменить декретами и пятилетними планами.
Формально – ЛПХ было разрешено. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от тысяча девятьсот семьдесят седьмого года «О личных подсобных хозяйствах колхозников, рабочих и служащих» – документ, который я нашёл в подшивке «Сельской жизни» в правлении и прочитал дважды, с карандашом в руке. Параграф третий: «Колхозы оказывают помощь колхозникам в обработке приусадебных участков, обеспечении кормами, молодняком скота и птицы». Чёрным по белому. ЦК и Совмин. Высшие инстанции. Святее – только Ленин.
Практически – ЛПХ было задавлено. Не запрещено – задавлено. Тихо, без скандала, без репрессий – просто системным равнодушием. Негде пахать (трактор колхозный – для колхозных полей, не для бабкиного огорода). Нечем сажать (семена – дефицит, купить – негде). Некуда продать (рынок в райцентре – далеко, транспорт – нет). Результат: приусадебные участки – маленькие, убогие, едва хватает на собственный стол. Излишков – нет. Денег от ЛПХ – нет. Всё – через колхоз, всё – через зарплату, всё – через систему.
А что если – помочь? Что если колхоз – вместо того, чтобы давить подсобные хозяйства – поддержит их? Выделит дополнительные участки. Даст трактор – вспахать. Даст семена – по себестоимости. Поможет с транспортом – до рынка. Что тогда?
Тогда – деревня оживёт. Люди почувствуют вкус заработка. Собственного, честного, «от земли» заработка, который не зависит от плана, от района, от настроения начальства. Появятся деньги – появится мотивация. Появится мотивация – люди перестанут уезжать в город. Перестанут уезжать – будут кадры. Будут кадры – будет колхоз. Замкнутый круг – только не порочный, а добродетельный.
В «ЮгАгро» это называлось «стимулирование лояльности персонала через нематериальные и материальные бенефиты». Здесь – проще: «помоги людям – и люди помогут тебе».
Оставалась одна проблема.
Нина Степановна.
Я решил не выносить вопрос на общее собрание – сначала. Сначала – Нина. Потому что если Нина узнает постфактум, если увидит, что «подсобное» запущено без её ведома – блокнот вернётся из шкафа на стол быстрее, чем я скажу «параграф третий». Перемирие – хрупкое. Его нужно беречь. А беречь – значит, информировать. Включать, а не обходить.
Я пригласил её в кабинет. Отдельно. Без Крюкова, без Зинаиды Фёдоровны – один на один. Потому что Нина – человек, который лучше всего разговаривает без свидетелей. При людях – она парторг, официальная, с формулировками из решений съезда. Наедине – она Нина Степановна, умная женщина с тяжёлой жизнью, которая тридцать лет в партии и знает систему изнутри лучше, чем я когда‑либо узнаю.
Она пришла ровно в назначенное время – четырнадцать ноль‑ноль. Каракулевый воротник. Строгий костюм. Значок «Ветеран труда» на лацкане. Блокнот – в руке. Не открытый – но в руке. Готовность номер один.
– Нина Степановна, – начал я. – Хочу обсудить одну инициативу. Прежде чем выносить на правление.
Она села. Положила блокнот на колено. Не открыла – но пальцы лежали на обложке. Как на кнопке «пуск».
– Слушаю, Павел Васильевич.
– Личные подсобные хозяйства. Хочу помочь колхозникам расширить огороды. Выделить дополнительные участки – до тридцати соток на двор. Дать трактор для вспашки. Помочь с семенами.
Пауза. Короткая – секунды три. Но я видел, как изменилось её лицо. Не враждебно – настороженно. Складки у рта – глубже. Глаза – уже. Парторг включился.
– Подсобное хозяйство, – повторила она. Нейтрально. Слишком нейтрально.
– Подсобное хозяйство. Люди выращивают – продают на рынке. Дополнительный доход. Живые деньги. Продукты на столе. И – стимул остаться в деревне, а не бежать в город.
– Павел Васильевич, – сказала Нина. Медленно, взвешивая каждое слово. – Это – частное предпринимательство.
Вот оно. Ключевое слово. «Частное». В советском лексиконе – почти ругательство. «Частное предпринимательство» – это спекуляция, нетрудовой доход, статья Уголовного кодекса. Не то чтобы Нина не понимала разницы между огурцами на рынке и подпольным цехом. Понимала. Но – рефлекс. Тридцать лет в партии – это тридцать лет рефлексов, которые работают быстрее мысли.
– Нина Степановна, – сказал я. Спокойно. Без иронии, без давления – уважительно. Потому что с Ниной иначе нельзя: почувствует давление – закроется. Почувствует неуважение – ударит. – Это – Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от тысяча девятьсот семьдесят седьмого года «О личных подсобных хозяйствах колхозников, рабочих и служащих». Параграф третий. Дословно: «Колхозы оказывают помощь колхозникам в обработке приусадебных участков, обеспечении кормами, молодняком скота и птицы.» ЦК и Совмин, Нина Степановна. Не я придумал.
Я достал из ящика подшивку «Сельской жизни» – заранее заложенную на нужной странице – и положил перед ней. Закладка – точно на параграфе третьем. Подчёркнуто карандашом.
Нина взяла газету. Прочитала. Медленно, внимательно – как читают юридические документы. Перечитала. Посмотрела на дату – 1977 год. Посмотрела на подписи – ЦК и Совмин. Положила газету на стол.
Тишина. Длинная. Я ждал. В переговорах с Ниной – как в шахматах: торопиться нельзя. Каждый ход – продуманный. Каждая пауза – часть стратегии.
– Параграф третий, – повторила она. Другим тоном. Не настороженным – задумчивым. Нина – принципиальная. Но принципиальность – это не слепота. Если документ подписан ЦК – значит, линия партии. А линия партии для Нины – закон. Не обсуждается.
– Параграф третий, – подтвердил я. – Мы не изобретаем велосипед, Нина Степановна. Мы выполняем решение ЦК и Совмина. Помогаем колхозникам – как постановление и требует.
Она посмотрела на меня. Долго. Оценивающе. Потом – открыла блокнот. Я напрягся – но она не стала писать жалобу. Она записала: «Постановление ЦК и СМ 1977 г. Пар. 3. ЛПХ.» Закрыла.
– Хорошо, – сказала она. – Но – я хочу знать: кому, сколько, на каких условиях. Заранее. Не задним числом.
– Договорились, – сказал я. И – подумал: вот оно. Первый раз Нина не сказала «нет». Не сказала «я проверю». Сказала – «хочу знать заранее». Это – не контроль. Это – участие. Маленький шаг – от «контролёра извне» к «контролёру изнутри». От «сигнальщика» к «партнёру».
Или – я выдавал желаемое за действительное. С Ниной – никогда нельзя быть уверенным. Но – направление движения обнадёживало.
– Нина Степановна, – сказал я на прощание. – Спасибо. Что выслушали.
Она кивнула. Встала. Застегнула пальто. У двери – остановилась.
– Павел Васильевич. Постановление – это хорошо. Но – люди есть люди. Если кто‑то начнёт торговать не огурцами, а водкой – это будет уже не подсобное хозяйство. Это будет – другая статья.
– Согласен. Контроль – нужен. И – он будет.
– Вот это я и хотела услышать, – сказала она. И ушла. Каблуки – стук‑стук‑стук – по коридору правления.
Я сидел и думал: Нина – умнее, чем кажется. Она не спросила «зачем» – она спросила «как контролировать». Это – вопрос не врага. Это – вопрос управленца. В другое время, в другой системе – Нина Степановна была бы отличным compliance‑офицером. Человеком, который следит за правилами – не чтобы душить, а чтобы защищать. Система испортила её инструменты – но не суть. Суть – правильная.
Общеколхозное собрание – в марте. Но – подготовку я начал в феврале. Потому что в деревне любая инициатива должна сначала – прорасти. Не через собрание, не через приказ – через разговоры. Через тётю Марусю.
Тётя Маруся – доярка, пятьдесят шесть лет, неформальный лидер женской половины деревни. Если тётя Маруся одобряет – значит, вся деревня одобряет. Если тётя Маруся сомневается – деревня будет чесать затылок. Если тётя Маруся против – можно сворачивать шатры и уходить. Мнение тёти Маруси – более надёжный индикатор общественного настроения, чем любой соцопрос. И – более оперативный: результаты – в течение дня.
Я «случайно» зашёл к Антонине на ферму – знал, что Маруся будет там, утренняя дойка заканчивалась в девять. Зашёл, поздоровался, спросил про коров (всегда спрашивал – и Антонина, и доярки это ценили: председатель интересуется, значит – уважает). Потом – «между делом»:
– Маруся, а у тебя огород большой?
Маруся – женщина крепкая, громкоголосая, с руками, которые одинаково ловко доили корову и замешивали тесто, – посмотрела на меня с подозрением. Не потому что вопрос подозрительный – потому что председатель спрашивает про огород. Значит – что‑то затевает.
– Двенадцать соток, Палваслич. Картошка, огурцы, помидоры. Ну и зелень – укроп там, петрушка. На себя хватает.
– А если бы тридцать? – спросил я. – Тридцать соток, вспаханных трактором, с семенами от колхоза – по себестоимости?
Маруся замолчала. Положила ведро. Посмотрела на меня – тем взглядом, которым деревенские бабы смотрят на предложения, от которых хочется согласиться, но страшно.
– Тридцать? – переспросила она. – А – можно?
– Можно. Постановление ЦК и Совмина. Колхоз обязан помогать.
– Обязан? – Маруся подняла бровь. – С каких это пор колхоз что‑то кому‑то обязан?
Справедливый вопрос. Деревенский опыт – штука тяжёлая: двадцать лет обещаний, которые не выполняются, формируют здоровый скептицизм, граничащий с паранойей. Колхоз «обязан помогать» – на бумаге. На практике – колхоз помогал себе, район помогал району, область – области. Люди – помогали себе сами, украдкой, по ночам, с оглядкой.
– С этих пор, Маруся, – сказал я. – Я – серьёзно. Тридцать соток. Трактор пришлю – вспашет. Семена дам. Огурцы, помидоры, картошка – что хочешь. Вырастишь – продашь на рынке в райцентре. Деньги – твои. Все.
– Все?
– Все. Это – личное подсобное хозяйство. Твоё.
Маруся молчала. Считала. Деревенская женщина считает быстро – когда речь о её деньгах. Тридцать соток огурцов – это, если посчитать по рыночным ценам, рублей триста‑четыреста за сезон. Триста рублей – это четыре месячных зарплаты доярки. На ровном месте. За огурцы.
– А обманки не будет? – спросила она. – Что потом скажут – «частное предпринимательство», статья?
– Постановление ЦК, Маруся. ЦК. Кто тебе скажет «статья», если ЦК разрешил?
Она подумала ещё. Потом – медленно, как человек, который прыгает с вышки и не уверен, что вода внизу:
– Ладно, Палваслич. Попробую. Но – если что – я вас не знаю, и огурцы – сами выросли.
Я засмеялся. Маруся – тоже. Антонина, слушавшая из‑за перегородки, хмыкнула.
Механизм запущен. Тётя Маруся – сказала «попробую». К вечеру об этом знала вся деревня. К следующему утру – ко мне в кабинет пришли четыре человека: «Палваслич, а правда – тридцать соток? А трактор – правда пришлёте? А семена – почём?»
Деревенский маркетинг. Вирусный. Бесплатный. Эффективнее любого рекламного агентства.
Собрание прошло в первых числах марта. Не парадное – рабочее. Пришли те, кому интересно, – человек семьдесят. Я объяснил: колхоз выделяет дополнительные участки – до тридцати соток на двор. Из земель, не используемых в севообороте – пустыри, окраины, полосы вдоль дорог. Трактор – вспашет по графику, за символическую плату: три рубля за участок (себестоимость горючего). Семена – от колхоза, по закупочной цене. Транспорт на рынок – раз в неделю, колхозный грузовик, пять рублей за место.
Зинаида Фёдоровна – подготовила ведомости. Кто, сколько соток, где участок, какие семена. Всё – по документам, всё – аккуратно, каллиграфическим почерком, с печатью. Потому что – Нина. Потому что – «заранее». Потому что – если будет проверка, а проверка будет (Хрящев не дремлет), – у нас должна быть бумага на каждый квадратный метр.
Нина сидела в президиуме. Блокнот – открытый. Записывала. Но – другое. Не «сигнал». Не «нарушение». Записывала – факты. Сколько дворов записалось (сорок два из восьмидесяти – больше половины). Сколько соток выделено (суммарно – около тысячи). Какие культуры – огурцы, помидоры, картошка, лук, морковь, капуста. Записывала как бухгалтер – для учёта. Не как контролёр – для дела.
Я заметил. Не прокомментировал. Хрупкое – не трогай.
Степаныч поднял руку:
– Палваслич, а если на подсобном вырастим больше, чем на колхозном – нас не посадят?
Зал засмеялся. Я – тоже.
– Степаныч, если ты на тридцати сотках вырастишь больше, чем бригада на четырёхстах гектарах – я тебя не посажу, я тебе памятник поставлю. Бронзовый. На площади у правления.
Смех. Степаныч – красный, но довольный. Хороший вопрос, хороший ответ, хорошее настроение. Собрание – это как презентация перед инвесторами: настроение зала – половина успеха.
Записались – сорок два двора. Больше половины деревни. Остальные – «посмотрим». «Посмотрим» – это нормально. Деревня никогда не бросается в новое всем колхозом. Сначала – авангард. Потом – середняки. Потом – арьергард, который присоединяется, когда видит, что авангард не погиб.
Крюков – подготовил список семян. Из колхозного фонда – по себестоимости: огурцы, помидоры (сорт «Белый налив» – проверенный, холодостойкий), картошка (семенная, от прошлого урожая), лук‑севок, морковь. Раздали – по ведомости, под роспись. Зинаида Фёдоровна проследила, чтобы каждый грамм был учтён.
Трактор – по графику. Василий Степанович – составил расписание: пять дворов в день, начиная с апреля, как сойдёт снег. Один ДТ‑75 на полдня – и огород вспахан. Мужик с лопатой – три дня. Трактор – два часа. Разница – как между конной почтой и телеграфом.
Результаты пришли летом. Но – первые сигналы – уже в мае.
Тётя Маруся посадила огурцы – на всех тридцати сотках. Не только огурцы – помидоры, капусту, лук. Вспаханная трактором земля – рыхлая, чистая, без корней и камней – приняла семена как родные. Поливала – из колодца, вёдрами, утром и вечером. Подкармливала – навозом от своей коровы (бесплатная органика, как сказали бы в моей прошлой жизни). И – разговаривала с огородом, как деревенские бабы разговаривают: «Ну давай, милый, расти, не подведи.»
К июлю – огурцов было столько, что Маруся не знала, куда девать. Собирала – вёдрами. Солила – банками. Продавала – мешками. Каждую субботу – на колхозном грузовике, вместе с десятком других «подсобников» – ехала на рынок в райцентр.
Первую выручку она принесла домой в июле. Пересчитала – три раза, как Зинаида Фёдоровна. Двадцать семь рублей. За одну субботу. Двадцать семь рублей – это треть месячной зарплаты доярки. За день на рынке. За огурцы.
Она пришла ко мне в понедельник. Утром. С выражением лица, которое я видел однажды – у Кузьмича, когда он получил бонус за подряд. Выражение человека, который понял: система – работает. Не «обычная» система, в которой работай‑не‑работай – получишь одинаково. Другая система. В которой усилие = результат = деньги. Простая формула, которую капитализм открыл триста лет назад, а советская деревня – только сейчас.
– Палваслич, – сказала Маруся. – Ну надо же – работает.
Четыре слова. «Ну надо же – работает.» Те самые – которые год назад сказал Кузьмич после подряда. Те самые – которые стоили для меня дороже любого отчёта, любого Знамени, любой статьи в газете. Потому что за ними – не план, не показатель, не «процент выполнения». За ними – живой человек, который впервые за пятьдесят шесть лет почувствовал, что его труд – стоит денег.
К осени – считали. Сорок два двора. Средний доход от подсобного – от двухсот до четырёхсот рублей за сезон. Маруся – рекордсменка: пятьсот тридцать. Другие – поменьше, но – все в плюсе. Все. Ни один двор не остался в убытке, потому что себестоимость – три рубля за вспашку и копейки за семена – отбивалась с первого ведра огурцов.
Деревня – зашевелилась. Те, кто «посмотрел» – записывались на следующий год. «Арьергард» – подтягивался. На рынке в райцентре у рассветовских – своё место. Свои покупатели. Своя репутация: «У Маруси огурцы – хрустят. У Клавы – помидоры как у бабушки. У Степанычихи – картошка – рассыпчатая, белая, с маслом – оторваться невозможно.»
Живые деньги. Живой заработок. Живая деревня.
В «ЮгАгро» я бы написал в квартальном отчёте: «Запущена программа стимулирования лояльности персонала через развитие микропредпринимательских инициатив. ROMI – 1200%. Retention rate – 100%.» Здесь – проще: люди перестали уезжать. Впервые за десять лет – ни одна семья не уехала из Рассветово. Ни одна. Потому что – зачем? Здесь – подряд, бонус, подсобное. Здесь – деньги. Здесь – жизнь.
Но – была и тень.
Нина пришла в конце августа. Без предупреждения – как в прежние времена. Но – другая. Не с «сигналом». С – вопросом.
– Павел Васильевич. Двор Петренко – записался на подсобное?
– Записался. Двадцать пять соток. Картошка, лук.
– Двор Петренко продаёт на рынке не только своё. Петренко скупает у соседей – по три рубля за ведро – и перепродаёт по пять. Это – спекуляция. Статья сто пятьдесят четыре УК РСФСР.
Я помолчал. Посмотрел на неё. Нина – знала. Нина – следила. Не потому что «стукачка» – потому что парторг. И – потому что я сам сказал: «контроль будет». Она – контролировала. И – нашла.
Петренко. Василий Петренко – мужик лет сорока, тихий, неприметный. Работал в бригаде Митрича. Не лучший, не худший – серединка. Но – с жилкой. С торговой жилкой, которая в другое время и в другой стране сделала бы его бизнесменом, а в Советском Союзе – делала потенциальным подсудимым.
Скупать у соседей по три и продавать по пять – да, формально это спекуляция. Статья 154 УК РСФСР – до двух лет. На практике – применялась редко, обычно за крупные суммы. Но – если Хрящев узнает… если Фетисов узнает… если ОБХСС получит сигнал… – «подсобное» «Рассвета» превратится из «выполнения Постановления ЦК» в «рассадник спекуляции». И вся программа – под ударом.
– Нина Степановна, – сказал я. – Спасибо, что сказали. Я – разберусь.
Она кивнула. Встала. У двери – остановилась.
– Павел Васильевич. Я – не жалуюсь. Я – предупреждаю. Разница есть.
– Есть, – согласился я. – И я её ценю.
Она ушла. А я – думал. Вот оно – то, о чём предупреждала та же Нина на первой встрече: «Люди есть люди.» Дай возможность – и большинство будет честно работать. Но найдётся один, который схитрит. И этот один – может подставить всех.
С Петренко я поговорил вечером. Без свидетелей, без протокола – один на один. Объяснил просто: «Василий, если хочешь торговать – торгуй своим. Скупаешь чужое – это статья. Не моя – уголовная. Я тебя прикрывать не буду. Хочешь зарабатывать больше – возьми больше соток, посади больше, продай больше. Своё. Понял?»
Петренко – понял. Побледнел, покивал, пообещал. Перестал ли скупать – не знаю. Но – осторожнее стал. А Нина – смотрела. И это – как ни парадоксально – было хорошо. Потому что внутренний контроль – лучше внешнего. Нина, которая предупреждает, – лучше, чем инспектор ОБХСС, который приезжает.
Система работала. С трением, с рисками, с «людьми, которые есть люди». Но – работала. Подсобное хозяйство – запущено. Деревня – зарабатывает. Нина – контролирует. Петренко – предупреждён.
А впереди – май. Проверка. ОБХСС. По доносу Хрящева – я был в этом почти уверен. Но – это потом. Сейчас – февраль. Сейчас – подготовка. Сейчас – работаем.
