Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 49 страниц)

Глава 13

Газ пришёл в январе.

Не весной, как обещали в письме из Мингазпрома, – раньше. На два месяца раньше. Проектно‑изыскательские работы – осень, как по графику. Строительство отвода – начали в ноябре, когда земля ещё не промёрзла до конца, и – гнали. Двенадцать километров трубы – от магистрали до Рассветово – уложили за шесть недель. Бригада трубоукладчиков из Курска – двадцать человек, два экскаватора, сварочный агрегат – работали в две смены. Я ездил смотреть каждые три дня: труба ползла по полю, как жёлтая змея, – метр за метром, от магистрали к деревне.

Подключение – четырнадцатого января. Четверг. Минус восемь, ветер, солнце – зимнее, белое, декоративное. У газораспределительной станции на въезде в деревню – человек двадцать: я, Сухоруков (приехал – куда без него: газификация передового хозяйства – его строчка в отчёте), инженер из Курскоблгаза – молодой, серьёзный, в оранжевой каске, – и деревенские. Просто пришли – посмотреть.

Инженер проверил давление, открыл вентиль, посмотрел на манометр. Кивнул.

– Газ подан, – сказал он.

Два слова. Без пафоса, без речей, без красных ленточек. Инженер сделал свою работу – открыл вентиль и сказал два слова. Но – эти два слова означали: Рассветово – больше не деревня с печным отоплением. Рассветово – деревня с газом. Как город. Почти.

Сухоруков пожал мне руку – крепко, с выражением человека, который записывает чужие заслуги в свой актив и не стесняется этого.

– Поздравляю, Дорохов, – сказал он. – Первое газифицированное хозяйство в районе.

– Спасибо, Пётр Андреевич. Это – общая работа.

– Общая, общая, – согласился он. И добавил тише: – Только в отчёте – я напишу, что район обеспечил. Не возражаешь?

– Не возражаю, – сказал я. – Пишите.

Сухоруков – предсказуем, как восход солнца. Чужие заслуги – свой отчёт. Но – прикрывает. Но – помогает. Баланс.

Первые дома подключали неделю.

Правление – первым. Не потому что председатель – главный, а потому что – «проверить». Газовый котёл – в подвале, который Ион углубил осенью (молдаване – по‑прежнему в Рассветово; Ион сказал: «Ещё одна зима, потом – домой»; я не верил – Ион говорил это каждую осень). Котёл – ГК‑1, советский, чугунный, тяжёлый как совесть. Василий Степанович подключил за день – и правление перестало пахнуть углём. Впервые за всю свою историю.

Школа – вторым. Валентина стояла у нового котла и смотрела так, как смотрят люди на чудо: молча, с блестящими глазами. Школьная котельная – бич её директорства: кочегар, уголь, зола, вечный страх, что трубы лопнут, что кочегар запьёт (не запил – Павел проследил, но – страх оставался). Теперь – газовый котёл. Автоматика. Нет кочегара – нет проблемы.

– Паш, – сказала Валентина, – я три года мечтала, чтобы школа не пахла углём.

– Теперь – не пахнет.

– Теперь – не пахнет, – повторила она. И – улыбнулась. Той улыбкой, которая стоила двенадцати километров трубы.

Клуб – третьим. Таисия Ивановна обошла помещение, потрогала батареи (тёплые!), подняла голову к потолку (не капает!) и сказала: «Палваслич, теперь у нас – как в городском Доме культуры. Только лучше. У нас – Мишкин радиоузел.»

Кузьмичёвы – четвёртыми. Тамара – ждала газ, как ждут праздника: с утра – вымыла кухню, поставила на новую газовую плиту (двухконфорочную, привезённую из Курска) чайник и – включила. Синий огонь – ровный, послушный, без дыма, без копоти, без двадцати минут растопки.

Чайник закипел за четыре минуты.

Тамара – заплакала. Привычно, по‑тамариному: от счастья, от облегчения, от того, что тридцать лет колоть дрова и топить печь – кончились. За четыре минуты.

Потом – напекла пирогов. И пришла в правление – с противнем, горячим, в полотенце.

– Палваслич, – сказала она, ставя противень на мой стол, рядом с квартальным отчётом и Катиным рисунком (школа с газовой трубой и кошкой на крыше), – пироги. На газу. Быстро – в два раза. Вкус – тот же. Нет, лучше!

– Лучше? – спросил я, беря пирог (с капустой – горячий, пышный, пахнущий так, что квартальный отчёт мгновенно потерял привлекательность).

– Лучше! Жар – ровный. Не как в печке – то перегреет, то остынет. Ровный! Тесто – поднимается правильно!

Тамара объясняла термодинамику газового нагрева с точностью, которой позавидовал бы профессор физики. Только без терминов – на языке пирогов. Деревенская наука – не хуже академической, просто единицы измерения другие.

Дороховы – пятыми. Наш дом. Газовая плита – на кухне, котёл – в пристройке. Катя включила конфорку – и стояла, смотрела на синее пламя, завороженная.

– Голубой, – сказала она тихо. – Правда – голубой.

– Правда, – сказал я.

– Красиво.

– Красиво.

Мишка – из своей комнаты – крикнул:

– А паяльник от газа можно запитать?

– Нельзя, – сказал я.

– Жалко.

Мишка.

К концу января – подключили двадцать домов. К концу февраля – все. Вся деревня – на газе. Печи – не разбирали (резерв, на случай аварии; Кузьмич сказал: «Мало ли – труба лопнет, а зима – зима»; практичный, как всегда). Но – топили теперь редко: зачем, если из трубы – огонь?

Дед Никита – девяносто один год, валенки круглый год, комментарий ко всему – стоял у своей калитки, смотрел, как монтажники тянут трубу к соседскому дому, и сказал:

– Огонь из трубы. Что дальше – вода из стены?

– Будет и вода, дед Никита, – сказал я. – Потом.

– Потом – это когда?

– Когда‑нибудь.

– Ну, – сказал дед Никита, – я подожду.

Ему девяносто один. Он – подождёт. Потому что «пока дышу – праздную» – его формула. И газ из трубы – ещё один повод.

Февраль. Правление. Кабинет.

На столе – план на восемьдесят второй год. Крюков – справа, с тетрадью. Зинаида Фёдоровна – слева, со счётами и ведомостями. Я – посередине, с блокнотом.

Совещание – втроём. Без бригадиров, без Нины, без Лёхи. Стратегическое планирование – узким составом. В «ЮгАгро» это называлось «стратегическая сессия топ‑менеджмента». Здесь – «Палваслич, Иван Фёдорович, посидим, посчитаем».

– Итого по площадям, – говорил Крюков, водя карандашом по тетради. – Четыре тысячи гектаров.

Четыре тысячи. Было три шестьсот – станет четыре тысячи. Рост – за счёт залежей третьей очереди: ещё четыреста гектаров, которые подняли осенью. Итого залежей – тысяча двести: первая очередь (третий сезон, ожидание – двадцать семь – двадцать восемь), вторая очередь (второй сезон, ожидание – двадцать два), третья (первый сезон, ожидание – пятнадцать – шестнадцать). «Рассвет» за четыре года вырос на сорок процентов по площади. На сорок – без единого гектара, купленного или отнятого. Только залежи, только восстановление того, что было заброшено.

– По культурам – без сюрпризов, – продолжал Крюков. – Озимая пшеница – основная. Ячмень, свёкла, кукуруза на силос – как в прошлом году. Новое – подсолнечник, сто гектаров, пробный участок. На залежах второй очереди – почва подходит.

– Подсолнечник? – переспросил я.

– Масличная культура. Рентабельность – выше зерновых. Семечка – дефицит, подсолнечное масло – тоже. Если получится – это ещё одна линия переработки.

Крюков думал – на два хода вперёд. Подсолнечник → подсолнечное масло → переработка → прибыль. Вертикальная интеграция – второй этаж. Антонина со своим сливочным маслом – первый. Подсолнечное – второй. Когда‑нибудь – третий: мука, хлеб. Но это – потом.

– Переработка, – сказал я. – Расширение. Колбасный цех.

Зинаида Фёдоровна подняла голову от счётов. Колбасный цех – это новые затраты, новая бухгалтерия, новая головная боль. Зинаида Фёдоровна не любила головную боль – она любила, когда цифры сходились. Новые цифры – это риск, что не сойдутся.

– Колбасный цех – это оборудование, – сказала она. – Мясорубки промышленные, коптильня, формы, холодильник. Откуда?

– Артур, – сказал я.

Зинаида Фёдоровна вздохнула. «Артур» в бухгалтерии «Рассвета» – слово, которое означало: деньги пойдут по сложным каналам, накладные будут нестандартные, а Зинаида Фёдоровна будет пересчитывать четыре раза вместо трёх.

– Оформление – через подсобное производство, как молочный цех, – продолжил я. – Нина – проверит. Антонина – управляет. Реализация – рынок, как масло. Мясная продукция – колбаса варёная, колбаса копчёная, сосиски. Из нашего мяса – подсобные хозяйства, плюс закуп у населения.

– Сосиски? – переспросил Крюков. – Павел Васильевич, мы – колхоз, не мясокомбинат.

– Мы – колхоз, который производит, перерабатывает и продаёт, – ответил я. – Полный цикл. От поля до прилавка. Это – модель.

Крюков молчал. Думал. Потом – кивнул:

– Модель – правильная. Но – сосиски оставьте на потом. Начните с колбасы. Проще.

– С колбасы, – согласился я.

Зинаида Фёдоровна записала: «Колбасный цех – весна 82. Оборудование – А. Г. М. Оформление – Н. С. К.» Инициалы вместо имён – зинаидофёдоровнинский стиль. Экономия чернил. Экономия – на всём.

– Молоко, – продолжил я. – Коровник – на полную мощность. Двести голов. Надои – цель: плюс тридцать процентов к прошлому году. Антонина подтвердила – реально, если кормовая база обеспечена.

– Кормовая база – обеспечена, – сказал Крюков. – Кукуруза на силос – триста гектаров. Плюс покосы. Плюс комбикорм через Тараканова. Хватит.

– Хорошо. Итого по плану‑82: четыре тысячи гектаров, переработка – расширение, молоко – плюс тридцать, колбасный цех – к лету, подсолнечник – пробный. Амбициозно?

– Амбициозно, – сказал Крюков.

– Реалистично, – сказала Зинаида Фёдоровна. – Если цифры сойдутся.

– Цифры – сойдутся, – сказал я. – Это – наша четвёртая посевная. Мы – умеем.

Крюков закрыл тетрадь. Зинаида Фёдоровна – убрала счёты. Совещание – двадцать пять минут. Без слайдов, без флипчартов, без «давайте запаркуем этот вопрос и вернёмся на следующей итерации». Тетрадь, счёты, блокнот. Три инструмента – и план на год.

Нина пришла после обеда.

Не по вызову – сама. Это было – её стиль: Нина появлялась тогда, когда считала нужным, и задавала вопросы, которые другие не задавали. Три года назад она была антагонистом – парторгом, который «сигналил» и блокировал. Теперь – партнёр, который проверял, визировал и – наблюдал.

Наблюдала – внимательно.

– Павел Васильевич, – сказала она, садясь, – я просмотрела документы, которые вы подготовили за последний месяц.

– Какие документы?

– Отчёты. Показатели. Планы. – Пауза. – Вы оформили всё – по‑новому. Не как обычно. Структура – другая. Формулировки – другие. «Продовольственное обеспечение», «переработка на месте производства», «развитие подсобных промыслов», «комплексный подход к сельскому хозяйству». Это – не наш язык. Это – язык… чей‑то ещё.

Нина – умная женщина. Тридцать лет в системе – не дурак. Она – заметила.

Я заметил, что она заметила.

За последний месяц я – тихо, без объяснений – переоформил всю документацию «Рассвета». Не содержание – формулировки. Отчёты, которые раньше писались в стандартном районном формате («план – факт – отклонение»), теперь были оформлены в другом стиле: с терминологией, которая через три месяца станет ключевой. «Продовольственное обеспечение», «комплексный подход», «переработка на месте» – это были слова из Продовольственной программы. Программы, которая будет объявлена в мае восемьдесят второго. Которую ещё никто не объявлял. Которую я знал – из будущего.

Я готовил колхоз к программе, которая ещё не существовала. Оформлял документы в формулировках, которые через три месяца станут официальными. Чтобы, когда программу объявят, «Рассвет» выглядел так, будто всегда работал в этом русле. Не «подстроился» – а «всегда так и было». Готовый. Образцовый. Идеальный.

Это было – жульничество. Самое безобидное из возможных: не приписки, не подтасовка, не ложь. Просто – знание будущего, использованное для правильного оформления настоящего. Но – жульничество.

И Нина – почуяла.

– Павел Васильевич, – сказала она, глядя на меня поверх блокнота, – вы как будто знаете, что будет.

Я посмотрел на неё. Нина Степановна Козлова, пятьдесят шесть лет, парторг с тридцатилетним стажем, блокнот на столе, ручка наготове. Женщина, которая за три года прошла путь от «я всё доложу в райком» до «я всё проверила – чисто». Партнёр. Но – партнёр, который замечает.

– Чувствую, Нина Степановна, – сказал я. – Чувствую.

– Чувствуете, – повторила она. Не вопросительно – фиксируя. Записала что‑то в блокнот – одну строчку, коротко, быстро. Не показала.

– Павел Васильевич, – продолжила она, – я работаю с вами три года. За три года вы – ни разу не ошиблись. Ни разу. Знамя – предсказали. Залежи – предсказали. Подряд – предсказали. Газ – организовали за полгода, хотя другие ждут пять лет. Переработку – запустили, когда никто ещё не думал. Я – не спрашиваю, откуда вы знаете. Но – замечаю.

– Замечайте, – сказал я. – Это – ваша работа.

– Моя работа, – согласилась она. – И моя работа – убедиться, что всё, что мы делаем, – законно, правильно и подотчётно. Документы – в порядке?

– В полном.

– Тогда – продолжайте. «Чувствовать.» – Она встала. Блокнот – в руке, ручка – за ухом. – Я – рядом. Если что – подстрахую.

– Спасибо, Нина Степановна.

Она вышла. Дверь – закрыла аккуратно, как закрывала всегда: без стука, без хлопка. Нина – аккуратна во всём. Включая наблюдения.

Я сидел и думал: она знает. Не что – но знает, что я знаю. Не спрашивает – потому что не хочет ответа. Ответ – опасен: для неё, для меня, для всех. Пока результат – есть, пока документы – в порядке, пока «Рассвет» – передовик, – Нина будет молчать. Наблюдать, записывать, думать – но молчать.

«Лишь бы работало.»

Кузьмичёвская формула. Которая, очевидно, стала – общей.

Март. Снег тает. До посевной – месяц. До Продовольственной программы – два.

Я стоял у окна правления и смотрел на деревню. Другая деревня – не та, что четыре года назад. Газовые трубы – жёлтые, тонкие, вдоль стен домов. Из труб – ни дыма, ни копоти. Новые крыши – кое‑где: подсобные деньги пошли на ремонт, люди вкладывали. Белый коровник – на краю деревни, с дымком из вентиляции (молочный цех работает). Школа – окна целые, из трубы – не чёрный дым, а лёгкий газовый пар.

Живая деревня. Не умирающая, не стагнирующая – живая.

Через два месяца Брежнев встанет на пленуме ЦК и скажет: «Продовольственная программа – важнейшая задача партии и народа.» И начнётся: совещания, директивы, планы, проверки, «образцовые хозяйства», «передовой опыт». Москва начнёт искать – кого показать. Область начнёт искать – кого предъявить. Район начнёт искать – кем отчитаться.

И все – найдут «Рассвет».

Потому что «Рассвет» – готов. Документы – оформлены в терминологии программы. Цифры – лучшие в области. Переработка – работает. Газ – подключён. Подсобные – шестьдесят дворов. Подряд – три бригады, четвёртый год. Всё – на месте. Всё – как нужно.

Не потому что я – гений. Потому что я – знаю расписание. И стою на перроне, когда поезд приходит.

Три месяца. Три месяца – и «Рассвет» из районной истории станет областной. Из областной – московской. Корытин – ждёт. Мельниченко – ждёт. Программа – придёт.

Мы – готовы.

Глава 14

Двадцать четвёртого мая тысяча девятьсот восемьдесят второго года Леонид Ильич Брежнев встал на трибуну Пленума ЦК КПСС и начал читать.

Читал – с трудом. Это было видно даже по телевизору: губы двигались медленно, слова – растягивались, буквы проглатывались, паузы – длинные, нетвёрдые. Семьдесят пять лет, и каждый из них – на лице, в голосе, в тяжёлых руках, которые лежали на трибуне, как на костылях. Брежнев читал по бумажке – и бумажка была единственным, что держало его речь вместе.

Я смотрел – в правлении, с Ниной, Крюковым и Люсей. Телевизор – «Рекорд‑312», чёрно‑белый, с полосой помех внизу экрана, который Мишка починил в прошлом году и который с тех пор работал стабильнее, чем большинство советских телевизоров. Антенна – на крыше, Мишкина же, самодельная, из алюминиевых трубок и медной проволоки. Принимала два канала: Первую программу и Вторую. Пленум шёл по Первой.

«Товарищи! Центральный Комитет КПСС и Советское правительство вносят на рассмотрение Пленума Продовольственную программу СССР на период до 1990 года…»

Продовольственная программа. Три слова, которые я ждал три года. Три слова, которые знал – заранее, из будущего, из учебников истории, из тех самых справочников, которые когда‑то листал в офисе «ЮгАгро», готовя аналитическую записку по «перспективам агропромышленного комплекса в историческом контексте». Тогда – это была строчка в справочнике. Теперь – реальность, которую Брежнев произносил с трибуны, глотая буквы.

Деревня – смотрела. Кто по телевизору – кто нет. Программу не все понимали: «Ну, ещё одна программа. Что нам от неё?» Деревня привыкла к программам: пятилетки, планы, «решения съезда» – слова, которые звучали по радио и с трибун и мало что меняли в жизни конкретного тракториста или доярки. Программы – приходили и уходили. Трактор – оставался тот же, дорога – тоже, зарплата – та же.

Но эта программа – другая. Не потому что лучше – потому что касалась именно того, чем мы занимались: продовольствие. Производство, переработка, хранение, сбыт. Всё – про нас. Всё – то, что «Рассвет» делал последние три года.

– Нина Степановна, – сказал я, не отрывая глаз от экрана, – вы слышите формулировки?

Нина слушала. Внимательно – с блокнотом, который лежал на колене. Записывала. Не стенограмму – ключевые слова. Я видел – краем глаза – что она записывала.

– «Развитие подсобных промыслов», – тихо произнесла она. – «Переработка на месте производства». «Комплексный подход к продовольственному обеспечению».

Те самые формулировки. Те самые слова, которые я – два месяца назад – вписал в документацию «Рассвета». Слова, которые Нина тогда заметила и спросила: «Вы как будто знаете, что будет.»

Теперь – Брежнев произносил эти слова с трибуны Пленума. И Нина – слышала. И – смотрела на меня. Коротко, одним взглядом – и отвернулась. Но – я заметил.

Крюков – смотрел на экран с профессиональным интересом: ловил цифры, нормативы, показатели. Люся – смотрела с тем выражением, с которым деревенские женщины смотрят на Брежнева: с почтительным непониманием и лёгким сочувствием к старому больному человеку, который зачем‑то стоит на трибуне вместо того, чтобы лежать на даче.

Брежнев закончил. Зал – аплодировал. Телевизор – захрипел помехами.

Я выключил.

– Ну вот, – сказал я. – Продовольственная программа.

– И что нам – делать? – спросила Люся.

– Нам, Люся, – ничего нового. Мы – уже делаем.

Мельниченко позвонил через два дня.

Утром. Восемь часов – его время. Голос – не деловой, как обычно, а – приподнятый. Мельниченко на подъёме – редкое зрелище. Значит – дело серьёзное.

– Дорохов, – сказал он. – Поздравляю.

– С чем, Василий Григорьевич?

– С тем, что вы – образец.

Пауза. Я ждал – подробности.

– Пленум вчера закончился, – продолжил Мельниченко. – Продовольственная программа – принята. Область получила директиву: определить передовые хозяйства, которые уже реализуют принципы программы. Для отчётности, для делегаций, для пропаганды. Список – составляем сейчас. Угадайте, кто – первый.

– «Рассвет», – сказал я.

– «Рассвет», – подтвердил Мельниченко. – Бригадный подряд – есть. Переработка – есть. Подсобные хозяйства – шестьдесят дворов. Газификация – есть. Урожайность – лучшая в области. Документация – оформлена… – пауза, – … в формулировках программы. До программы. Дорохов, я не спрашиваю, как вы это сделали. Я – констатирую: вы – готовы. Вы были готовы – до того, как программу объявили.

– Мы старались, Василий Григорьевич.

– Старались, – повторил он. Не иронично – задумчиво. – Ладно. Вот что будет: вас – будут показывать. Делегации – увеличатся. Журналисты – приедут. Не районные – областные. Может – союзные. «Сельская жизнь» – запросила материал по Курской области. Я дал – ваши цифры.

«Сельская жизнь». Союзная газета. Тираж – шесть миллионов. Не «Курская правда» с тиражом в пятьдесят тысяч, не районная «Заря» с тремя тысячами – шесть миллионов. Это – другая лига. Это – страна.

– Фотограф от них приедет, – продолжил Мельниченко. – Подготовьтесь. Коровник – чтобы блестел. Поля – чтобы зеленели. Кузьмичёв – чтобы стоял, как памятник. Понятно?

– Понятно, Василий Григорьевич.

– И ещё. Корытин – звонил мне вчера. Из Москвы. Просил передать: «Дорохов – на совещание в Минсельхоз. Сентябрь. Доклад об опыте.»

Минсельхоз. Москва. Доклад. Не на областном совещании в Курске, где триста человек и чай в подстаканниках, – а в Минсельхозе РСФСР, где – замминистры, начальники управлений, люди, которые определяют политику сельского хозяйства страны.

– Принял, – сказал я.

– Дорохов, – голос Мельниченко стал тише, серьёзнее, – вы понимаете, что происходит?

– Понимаю.

– Вы – витрина. Не районная, не областная – витрина Продовольственной программы. Это – слава. Это – ресурсы. Это – защита. Но – это и мишень. Каждый, кому ваш успех – как кость в горле, – теперь будет искать, к чему прицепиться. Потому что витрину – всегда проверяют.

– Нина Степановна – гарантирует, – сказал я. – Документы – безупречны.

– Нина Степановна – хорошо. Но – следите. За каждой бумажкой. За каждой копейкой. За каждым словом. Витрина – должна быть чистой. Насквозь.

– Будет чистой, Василий Григорьевич.

– Жду, – сказал он. И повесил трубку.

Последствия – начались немедленно.

Делегации – утроились. Если раньше – два вторника в месяц (кузьмичёвский лимит, который я установил весной прошлого года), то теперь – каждую неделю. Кузьмич пришёл – предсказуемо – и сказал:

– Палваслич, опять?

– Опять, Кузьмич. Но – временно. Программа – две‑три недели ажиотажа, потом – спадёт.

– Спадёт, – повторил он с сомнением, которое было слышно как скрип несмазанной двери. – Ладно. Только – Крюкова не забирай с поля каждый день. У нас – посевная по ходу.

Крюкова не забирал. На делегациях – стоял сам, рассказывал сам, показывал сам. Иногда – подключал Антонину (молочный цех – её гордость, и Антонина водила экскурсии с видом директора завода, принимающего иностранную делегацию: белый халат, прямая спина, каждый вопрос – ответ с цифрами).

Журналисты – приехали. Первым – Птицын, наш, районный, который считал себя уже почти областным: «Павел Васильевич, я – первый! Я ещё в прошлом году писал!» Птицын – обижался, что не он открыл «Рассвет» для «Сельской жизни». Я объяснил: «Олег Вячеславович, вы – открыли. Ваша статья в 'Курской правде" – основа. Без вас – никто бы не узнал.» Птицын – просиял. Романтик.

Вторым – журналист из «Курской правды». Серьёзный мужчина лет сорока, с фотоаппаратом «Зенит» и блокнотом, в котором уже были – заранее – написаны вопросы. Профессионал. Я провёл его по маршруту: правление (цифры), поле (зелень), коровник (масло), молочный цех (Антонина). Статья вышла через неделю – с фотографией Кузьмича на поле и заголовком, который я не видел заранее: «Председатель, который опередил программу.»

«Опередил программу.» Вот оно. Двенадцать слов в заголовке областной газеты – и «Рассвет» из «одного из лучших» стал – символом. Не потому что мы – лучшие (были хозяйства крупнее, богаче, технически оснащённее). Потому что мы – «опередили». Сделали раньше, чем сказали. Построили модель, которая совпала с программой – до того, как программа была объявлена. Совпадение? Для читателей «Курской правды» – да. Для Нины – нет. Для меня – тоже нет.

Но – пусть. Совпадение – удобная версия.

Третьим – приехал фотограф «Сельской жизни». Из Москвы. Молодой парень с двумя камерами на шее, в джинсах (настоящих, фирменных, каких в Рассветово не видели ни разу), с чемоданом, в котором обнаружились три объектива, вспышка и плёнка «Kodak» – тоже фирменная. Деревня – приняла его с тем благоговейным любопытством, с которым принимала всё московское: «Из Москвы? Из газеты? Настоящий?»

Фотограф – настоящий. Снимал три дня. Коровник – с разных ракурсов (Антонина – позировала с коровой, что для неё было неожиданно: Антонина с трактором позировала бы с удовольствием, а с коровой – стеснялась). Поля – панорамой, с горизонтом и облаками (красиво – даже я признал). Кузьмича – на фоне убранного поля (ну, не убранного – зелёного, но фотограф сказал: «Нестрашно, зелёное даже лучше»). Меня – у правления, с блокнотом в руке и Катиным рисунком на стене за спиной (школа с газовой трубой и кошкой на крыше – рисунок стал непреднамеренной визитной карточкой «Рассвета»).

Статья в «Сельской жизни» вышла в июне. Полполосы. Фотографии – три: коровник, поле, я у правления. Текст – профессиональный, сухой, без птицынского романтизма, но – с цифрами, которые говорили сами за себя. Тридцать два центнера. Переработка. Газификация. Бригадный подряд. Подсобные хозяйства. Модель.

Шесть миллионов тиража. Шесть миллионов читателей – от Бреста до Владивостока – прочитали про «Рассвет». Про Кузьмича. Про масло. Про газ.

Про – нас.

Корытин позвонил в начале июня.

Голос – ровный, как всегда. Стерильный. Профессиональный. Но – с нотой, которую я раньше не слышал: удовлетворение. Не тёплое – корытинское: удовлетворение инвестора, чей актив показал рост.

– Дорохов Павел Васильевич, – сказал он. – Поздравляю. «Сельская жизнь» – хорошая публикация.

– Спасибо, Алексей Павлович.

– Совещание в Минсельхозе – сентябрь. Подтверждаю. Доклад – пятнадцать минут. Тема – «Опыт комплексного развития сельскохозяйственного предприятия в рамках Продовольственной программы.» Название – моё, вы – наполните.

– Наполню.

– И, Дорохов, – пауза, – привезите масло. Два килограмма. Жена – в восторге. Говорит – как деревенское.

– Оно и есть деревенское, Алексей Павлович.

– Именно поэтому, – сказал он. И – повесил трубку.

Два килограмма масла для жены замминистра. Бартер – универсальная валюта: для Артура – мясо, для Тараканова – мясо, для Корытина – масло. Каждому – своё. Экономика бартера не знает инфляции и не зависит от курса рубля. Адам Смит – плачет, Маркс – аплодирует. Или наоборот.

Вечером – дома. Валентина проверяла тетради (привычка – привычка – привычка). Мишка – готовился к экзаменам: физика, задачник, карандаш, ругательства шёпотом. Катя – рисовала (новый рисунок: папа у правления, с блокнотом и фотографом – зафиксировала визит «Сельской жизни» по‑своему).

– Паш, – сказала Валентина, не отрываясь от тетрадей, – тебя в газете напечатали.

– Напечатали.

– Союзной.

– Союзной.

– И что ты чувствуешь?

Я подумал. Что я чувствовал? Гордость? Да, немного. Тревогу? Да, побольше. Потому что – Мельниченко прав: витрина. А витрину – проверяют. Каждая публикация – это не только слава, это – прицел. Кто‑то читает «Сельскую жизнь» и думает: «Молодцы.» Кто‑то читает – и думает: «Посмотрим.»

– Чувствую, что впереди – много работы, – сказал я.

Валентина кивнула. Она – понимала. Три года рядом – и она читала мои «нормально», «хорошо» и «много работы» как шифровки: точно и быстро.

– Паш, – сказала она, – Брежнев… он – совсем плохо выглядит. По телевизору.

Я замер. Не потому что удивился – потому что Валентина произнесла вслух то, что я думал каждый день. Брежнев – плох. Семьдесят пять лет, артериосклероз, лекарственная зависимость, челюсть еле двигается, речь – невнятная. Генеральный секретарь, который еле стоит на трибуне. Страна – видит. Страна – молчит. Потому что говорить вслух – нельзя.

Валентина – сказала. Дома. На кухне. Шёпотом – но сказала.

– Плохо выглядит, – согласился я.

– Он… долго ещё?

Вопрос, который в этой стране не задавали вслух. Вопрос, на который я – знал ответ. Десятое ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Через полгода. Через сто семьдесят дней.

– Не знаю, Валь, – сказал я. – Не знаю.

Ложь. Единственная ложь, которую я позволял себе – Валентине. Потому что правда – невозможна. Правда – «он умрёт через полгода, и я знаю точную дату, потому что я из будущего» – это слова, которые разрушат всё. Семью, доверие, здравый смысл. Ложь – во спасение. Или – во сохранение.

– Чувствую – перемены будут, – добавил я. Тихо. Почти – для себя.

Валентина посмотрела на меня – долго, внимательно, тем взглядом, которым смотрела, когда чувствовала, что я говорю не всё.

– Ты часто это говоришь, – сказала она. – «Чувствую.» Как Нина.

– Нина тоже говорит?

– Нина мне сказала: «Ваш муж – как барометр. Чувствует погоду раньше, чем она приходит.»

Нина. Замечает. Говорит – Валентине. Валентина – мне. Круг. Маленький, деревенский круг наблюдений, который замыкается – на мне. Две женщины – парторг и жена – смотрят на меня и видят то, что я прячу.

Но – не спрашивают. Не допрашивают. Не давят. Просто – замечают. И – ждут.

Может быть – когда‑нибудь – расскажу. Может быть – нет.

Пока – работа. Пока – Продовольственная программа. Пока – «Рассвет» на обложке «Сельской жизни» и Корытин, который ждёт доклада в сентябре.

Брежнев – слабеет. Полгода. Сто семьдесят дней.

Потом – Андропов. Потом – другие правила. Потом – всё изменится.

Но – мы будем готовы. Как были готовы к программе – будем готовы к переменам. Потому что фундамент – крепкий. Люди – надёжные. Система – работает.

Это – единственное, что я могу контролировать.

Остальное – время.