Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 49 страниц)

Глава 4

Третья посевная.

Первая – в семьдесят девятом – была разведкой: я не знал людей, не знал землю, не знал, что такое «сеять по Курску». Сеяли на ощупь, на нервах, на Крюковской тетрадке и кузьмичёвском упрямстве. Получилось – двадцать два в среднем. Не рекорд, но для колхоза, который до меня давал пятнадцать, – прорыв.

Вторая – в восьмидесятом – была войной: встречный план, три бригады на подряде, четыреста гектаров залежей, новый коровник, ОБХСС на хвосте и Фетисов в засаде. Получилось – двадцать восемь в среднем, тридцать у Кузьмича. Два Красных Знамени подряд. Встречный план – сто восемь процентов.

Третья – должна была стать системой.

Не подвигом, не рывком, не «а давайте попробуем» – а работающей машиной, которая даёт результат не потому, что люди надрываются, а потому, что процесс выстроен. В «ЮгАгро» это называлось «переход от ручного управления к операционной модели». Здесь – просто «третий год, мужики знают, что делать».

Мужики знали.

Крюков разложил план посевной на моём столе третьего апреля – за неделю до начала, как делал теперь каждый год. План – это его тетрадь, размноженная Зинаидой Фёдоровной на пишущей машинке в четырёх экземплярах: мне, Кузьмичу, Степанычу, Митричу. Каждый экземпляр – три страницы: площади, культуры, сроки, нормы высева, удобрения, график техники.

Три года назад Крюков приносил мне план и ждал одобрения – как студент ждёт оценки. Теперь – клал на стол и говорил:

– Смотри, Павел Васильевич. Вопросы – задавай.

Не «что прикажете», а «вопросы – задавай». Эволюция в четырёх словах.

Я смотрел.

Итого по хозяйству: три тысячи шестьсот гектаров. Из них – две тысячи восемьсот основного фонда (те самые поля, которые были всегда) плюс восемьсот залежей: четыреста первой очереди – второй сезон – и четыреста второй очереди, поднятых зимой. «Рассвет» за три года вырос на четверть – территориально. Это если считать только пашню. Если считать покосы, пастбища и подсобные – ещё больше.

Культуры: озимая пшеница – основная, тысяча четыреста гектаров. Ячмень яровой – шестьсот. Сахарная свёкла – четыреста. Кукуруза на силос – триста. Картофель – сто. Прочие – сто. На залежах первой очереди – пшеница (Крюков сказал: «Чернозём дозрел, пшеница возьмёт»). На залежах второй очереди – ячмень и однолетние травы («Первый год – неприхотливое, пусть земля привыкнет»).

– Удобрения? – спросил я.

– Закрыто, – сказал Крюков.

Это слово – «закрыто» – три года назад было бы фантастикой. Удобрения в Курской области – вечный дефицит, вечный квест, вечные переговоры с Тараканом – Таракановым Виктором Кузьмичом из облснаба, который «решает» за мясо и личные отношения. Мы по‑прежнему работали через Тараканова – основная масса аммиачной селитры и суперфосфата шла через него. Но в этом году появился второй канал.

Мельниченко.

После курского совещания – звонок. Короткий, деловой, без лишних слов:

– Дорохов. Удобрения – проблема?

– Всегда проблема, Василий Григорьевич.

– Заявку на областной фонд подавал?

– Нет. Через район – подавали. Получили – шестьдесят процентов от заявки.

– Подай напрямую. На мой отдел. Я визирую.

Вот так – одним звонком – появился канал, о котором в прошлом году нельзя было и мечтать. Областной фонд удобрений – это не районные крохи, которые делят между всеми хозяйствами поровну (читай – никому не хватает). Это – целевые фонды, которые распределяются по решению обкома. То есть – по решению Мельниченко. Для «передовых хозяйств». Мы – передовые. Документально.

Заявку я подал на следующий день. Через две недели – пришло подтверждение: восемьдесят тонн аммиачной селитры, сорок тонн суперфосфата, двадцать тонн калийной соли. Плюс – и это было неожиданно – десять тонн микроудобрений: борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка.

Микроудобрения. Крюков, когда увидел накладную, посмотрел на меня так, будто я показал ему билет в космос.

– Откуда? – спросил он.

– Областной фонд. Мельниченко.

– Микроэлементы? Из области? – Он помолчал. – Я три года заявки писал – ни разу не дали.

– Ты заявки писал в район. Район – не давал. Область – дала.

– Павел Васильевич, – сказал Крюков тихо, – вы понимаете, что с этими микроэлементами мы можем сделать?

– Понимаю, – сказал я. – Именно поэтому – попросил.

Техника.

Десять тракторов. Три года назад было семь – из них на ходу четыре с половиной, если считать «Беларусь», который заводился через раз и ехал с креном на правый борт, как подбитый корабль. Теперь – десять. Все – на ходу. Василий Степанович – наш механик, человек‑легенда, способный воскресить любой агрегат из любого состояния, вплоть до «груды ржавого железа в овраге», – зимой довёл до ума десятый: старый МТЗ‑50, списанный в соседнем хозяйстве, купленный за символические деньги, разобранный до последнего болта и собранный заново.

– Новый, – сказал Василий Степанович, похлопав трактор по капоту с нежностью, которую другие мужчины приберегают для жён и собак.

– Новый? – переспросил я, глядя на капот, который был покрашен в три разных оттенка синего, потому что одной банки краски не хватило.

– Внутри – новый, – уточнил он.

Ладно. Внутри – новый. Снаружи – произведение абстрактного искусства. Но – едет, пашет, не ломается. А это – главное.

Три комбайна – на уборку, до них ещё четыре месяца. Десять тракторов – на посевную. Сеялки – шесть штук, две из них – с боронами в агрегате. Культиваторы, плуги, дисковые бороны – весь арсенал, перебранный Василием Степановичем за зиму с той же тщательностью, с какой часовщик перебирает механизм.

По технике мы были обеспечены – впервые за три года – нормально. Не роскошно, не с запасом – но нормально. Это значило: не ждать МТС, не клянчить трактор у соседей, не подстраивать график посевной под чужое расписание. Свои машины, свои люди, свой темп.

В «ЮгАгро» это называлось «операционная автономия». Здесь – просто: «мужики, всё наше, поехали».

Совещание перед посевной – седьмого апреля, понедельник, девять утра.

В правлении: Крюков, Кузьмич, Степаныч, Митрич, Василий Степанович, Лёха. Шесть человек. Плюс я – семь. Нина заглянула, послушала пять минут, кивнула и ушла – у неё была своя посевная: повестка партсобрания, отчёт в райком, оформление «социалистических обязательств», которые мы каждый год принимали торжественно и формально, а потом спокойно перевыполняли.

Совещание длилось сорок минут. Три года назад на таком совещании было бы два часа криков, взаимных обвинений и обиженного молчания. Теперь – сорок минут. Крюков доложил план. Бригадиры взяли свои экземпляры, просмотрели, задали вопросы – по делу, без «а почему мне меньше удобрений». Василий Степанович доложил по технике: «Десять машин, все на ходу, запчасти есть, горючее – Лёха?»

Лёха кивнул:

– Горючее – через Попова. Договорился. Двенадцать тонн солярки, три – бензина. Привезут к десятому.

– Десятого – поздно, – сказал Кузьмич.

– Привезут к девятому, – поправился Лёха, покраснев. – Я уточню.

– Уточни, – сказал Кузьмич. – Десятого мне уже пахать.

Я слушал и думал: вот оно. Рабочая команда. Не «коллектив», не «бригада» – команда. Каждый знает свою роль, каждый делает свою часть, каждый – спрашивает с других. Кузьмич спрашивает с Лёхи – не потому что начальник, а потому что ему нужна солярка к девятому. Лёха краснеет – не от страха, а от профессионального стыда: пообещал и чуть не подвёл.

Три года на выстраивание этого. Три года – и вот: сорокаминутное совещание без единого конфликта. Ну, почти без единого.

– У меня вопрос, – сказал Кузьмич, когда Крюков закончил.

– Давай, – сказал я.

Кузьмич положил руки на стол – обе, большие, тёмные, с въевшейся землёй, которую никакое мыло не берёт. Этот жест я знал: так Кузьмич готовился к серьёзному разговору.

– Тридцать пять, – сказал он.

В правлении стало тихо.

Тридцать пять центнеров с гектара.

Чтобы понять, что это значит, – немного цифр. Средняя урожайность по Курской области в тысяча девятьсот восьмидесятом году – восемнадцать центнеров с гектара. Это – средняя. Есть хозяйства, которые дают двенадцать, есть – которые двадцать два. Тридцать – рекорд. Кузьмич показал его в прошлом году – и это стало одной из причин, по которой меня позвали на доклад в Курск.

Тридцать – это Курская область. Чернозём, хороший агроном, грамотный бригадир, удобрения, техника, везение с погодой.

Тридцать пять – это Краснодарский край. Кубань. Где климат мягче, осадков больше, вегетационный период длиннее, а чернозём – не просто чернозём, а – «суперчернозём», гумусовый горизонт в полтора метра.

Тридцать пять в Курске – это как пробежать стометровку за десять секунд. Технически возможно. Практически – единицы.

Кузьмич хотел быть одним из единиц.

– Иван Михайлович, – начал Крюков.

По полному имени‑отчеству. Это значило – разговор серьёзный и Крюков не согласен. Когда Крюков был согласен, он говорил «Кузьмич». Когда не согласен – «Иван Михайлович».

– Тридцать пять – это Краснодар, не Курск, – сказал Крюков.

– А тридцать – тоже было «не Курск», – ответил Кузьмич. – Три года назад.

– Три года назад было двадцать два. Двадцать два до тридцати – это восемь центнеров за два сезона. Тридцать до тридцати пяти – это пять центнеров, но каждый из этих пяти даётся втрое тяжелее. Закон убывающей отдачи.

– Закон чего? – спросил Кузьмич.

– Убывающей отдачи, – повторил Крюков. – Это значит: чем выше поднимаешься, тем больше усилий на каждый следующий шаг.

– Знаю, как это работает, – сказал Кузьмич. – На своих ногах. Не из книжки. – Он повернулся ко мне. – Палваслич. Я не говорю – по всей бригаде. По всей бригаде – тридцать два, может, тридцать три. Но участок – двести гектаров на южном склоне, лучший чернозём – там я тридцать пять возьму. Если дадут то, что нужно.

– Что нужно? – спросил я.

– Микроэлементы, – сказал Кузьмич. – Иван Фёдорович мне объяснял: бор, марганец – это последний кусок, которого не хватает. Азот есть, фосфор есть, калий есть. А микроэлементов – нет. Вот и потолок.

Я посмотрел на Крюкова. Крюков – молчал. Это было красноречивее любых слов: агроном, который три года назад прятал тетрадь, научил бригадира говорить «микроэлементы» и «бор» – и теперь этот бригадир использует его же аргументы против него.

– Иван Фёдорович, – сказал я, – у нас есть микроэлементы. Десять тонн из областного фонда. Борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка. Это – достаточно?

Крюков помолчал. Вздохнул.

– Достаточно, – сказал он.

– Тогда – вопрос, – продолжил я. – Если мы выделяем Кузьмичу двести гектаров под усиленную подкормку микроэлементами – это реально даст тридцать пять?

Крюков думал. Долго – секунд пятнадцать, что для совещания – вечность. Степаныч смотрел на Кузьмича с выражением, которое я мысленно классифицировал как «уважительное недоверие». Митрич – молчал, как обычно, но глаза – внимательные.

– Реально, – сказал наконец Крюков. – Теоретически. На южном склоне, при условии нормальных осадков, при полной дозе основных удобрений плюс микроэлементная подкормка в фазе кущения и в фазе выхода в трубку – бор и марганец по листу – тридцать пять возможны. Но.

– Опять «но», – сказал Кузьмич.

– «Но» – это моя работа, – ответил Крюков. – «Но» первый: погода. Если июль будет сухим, как в семьдесят девятом, – не тридцать пять, а тридцать, и скажем спасибо. «Но» второй: сроки подкормки. Микроэлементы по листу – это двое суток окно. Раньше – рано, позже – поздно. Нужна опрыскивательная техника, нужен раствор, нужен человек, который не перепутает дозировку.

– Человек – я, – сказал Крюков. – Раствор – я приготовлю. Опрыскиватель – есть?

Он посмотрел на Василия Степановича.

– Есть, – сказал тот. – ОПШ‑пятнадцатый. Рабочий. – Подумал. – Форсунки надо прочистить.

– Прочисти, – сказал Крюков.

– Прочищу.

Я слушал этот разговор и чувствовал то, что в прошлой жизни чувствовал на лучших стратегических сессиях: команда решает задачу. Не «начальник приказал – подчинённые побежали», а – люди с разными компетенциями складывают пазл. Кузьмич – амбиция и опыт. Крюков – наука и осторожность. Василий Степанович – техника. Каждый вносит свой кусок. Результат – общий.

– Значит, так, – сказал я. – Двести гектаров южного склона – экспериментальный участок. Полная программа: основные удобрения по норме плюс двадцать процентов, микроэлементная подкормка по листу – бор и марганец – по графику Крюкова. Цель – тридцать пять. Если получится – отлично. Если не получится, но будет тридцать два – тридцать три – тоже отлично. Опыт – бесценный.

Кузьмич кивнул. Крюков – тоже. Без восторга, но – с согласием.

– Попробуем, – сказал Кузьмич.

– Попробуем, – повторил Крюков. – Только если не получится – я говорил.

– Записано, – сказал я. – Иван Фёдорович Крюков, агроном колхоза «Рассвет», предупреждал. Занесено в протокол.

Крюков хмыкнул. Кузьмич – улыбнулся. Степаныч – сказал:

– А мне? Мне – тридцать. В этом году – тридцать. Можно?

Вот оно. Амбиция – заразительна. Степаныч в семьдесят девятом давал двадцать, в восьмидесятом – двадцать четыре. Тридцать – это рост на шесть за сезон. Много. Но – Степаныч в прошлом году скрещивал руки на совещаниях и говорил «нормально». Теперь – просит тридцать. Это – другой человек.

– Можно, – сказал Крюков, прежде чем я успел ответить. – Если будешь делать всё, что я скажу. По срокам. По нормам. По технологии. Без самодеятельности.

– Буду, – сказал Степаныч.

– Записываем, – сказал Крюков.

Митрич молчал. Я посмотрел на него.

– Митрич?

– Двадцать шесть, – сказал он. – Нормально будет.

Двадцать шесть. Было двадцать два. Рост – четыре за сезон. Скромно? Для Митрича – нет. Митрич никогда не обещал больше, чем мог дать. Зато – давал всегда. Тихий, надёжный, без амбиций, но с результатом. В любой команде нужен такой человек: не звезда, не лидер – фундамент.

– Двадцать шесть – хорошо, – сказал я. – Итого: Кузьмич – тридцать пять на экспериментальном, тридцать два – тридцать три по бригаде. Степаныч – тридцать. Митрич – двадцать шесть. Среднее по хозяйству – если всё сложится – тридцать – тридцать один. Это – лучший результат в области.

– Ежели, – сказал Кузьмич.

– Ежели, – согласился я. – Но мы делаем всё, чтобы «ежели» стало «получилось».

После совещания – Крюков задержался.

Это был наш ритуал: после общего совещания – разговор вдвоём, без бригадиров, без свидетелей. Павел и агроном. Стратегия и тактика.

– Залежи, – сказал он.

– Залежи, – повторил я. – Рассказывай.

Он раскрыл тетрадь. Та самая тетрадь – потрёпанная, с закладками из обрывков газет, исписанная так плотно, что между строчками можно было бы ещё одну строчку вписать, и Крюков, кажется, иногда вписывал.

– Первая очередь. Четыреста гектаров. Второй сезон. – Он провёл пальцем по записям. – В прошлом году – восемнадцать. В этом году – двадцать пять. Я обещал. И обещаю снова.

– Уверен?

– Уверен. Гумус отработал. Первый год на залежах всегда слабее – земля привыкает, корневая система выстраивается, почвенная биота восстанавливается. Второй год – рывок. Корневая – сильная. Органика – в работе. Двадцать пять – минимум. Может – двадцать семь.

Крюков, когда говорил о земле, менялся. Уходил куда‑то – в другое пространство, где существовали только почвенные горизонты, корневые системы и молекулы гумуса. Голос – ровнее, увереннее. Глаза – горят. Три года назад этот человек прятал тетрадь под стол, когда входил председатель. Теперь – объяснял мне, как работает почвенная биота, и не оглядывался.

– Вторая очередь, – продолжил он. – Четыреста гектаров. Подняли зимой. Состояние – хуже первой: залежь дольше, десять – двенадцать лет, мелколесья было больше. Ион – выкорчевал, молодцы. Но почва – беднее, восстанавливаться будет дольше.

– Прогноз на первый год?

– Пятнадцать – восемнадцать. Не больше. Ячмень и однолетние травы – неприхотливое, пусть земля привыкает. Второй год – двадцать два – двадцать три. Третий – на уровне основного фонда.

– Итого по залежам: восемьсот гектаров.

– Восемьсот, – подтвердил Крюков. – Первая очередь – двадцать пять. Вторая – пятнадцать. Средневзвешенное – двадцать. Не блестяще. Но через два года – эти восемьсот гектаров будут давать столько же, сколько основной фонд. А может – больше: залежная земля после восстановления – как отдохнувший спортсмен.

– Иван Фёдорович, – сказал я, – «Рассвет» за три года вырос на четверть.

– На двадцать девять процентов, – поправил Крюков. – Я считал.

Конечно, считал. Крюков считал всё. Это его способ существования – через цифры, через данные, через тетрадь. Мне иногда казалось, что если бы Крюков родился в другое время и в другом месте, он был бы аналитиком в большой консалтинговой фирме: строил бы модели в Excel, рисовал бы графики в PowerPoint и получал бы шестизначную зарплату. Вместо этого – тетрадь, карандаш и чернозём Курской области. Впрочем, чернозём, пожалуй, честнее Excel.

– Двадцать девять процентов роста площадей за три года, – повторил я. – При этом – рост урожайности на основном фонде с пятнадцати до двадцати восьми. Это – удвоение.

– Почти.

– Почти удвоение, – согласился я. – Крюков, ты понимаешь, что это значит?

Он посмотрел на меня.

– Понимаю, – сказал он. – Это значит, что мы делаем всё правильно. И что останавливаться нельзя.

– Именно.

Он закрыл тетрадь. Помолчал.

– Статья, – сказал он вдруг.

– Что – статья?

– В «Земледелие». – Он посмотрел в окно. – Я начал писать. Черновик. По микроэлементным подкормкам. Данные за два сезона – есть. Если в этом году подтвердится на экспериментальном участке Кузьмича – будет третий сезон. Три сезона – это уже серьёзно.

– Пиши, – сказал я. – Это – важно. Не только для журнала. Для тебя.

Он кивнул. Не стал спрашивать, что я имел в виду. Понял.

Крюков ушёл. Я остался в правлении.

Три тысячи шестьсот гектаров. Десять тракторов. Три бригады. Двести гектаров экспериментального участка – тридцать пять центнеров, если земля и небо позволят. Восемьсот гектаров залежей – в работе. Удобрения – из области и из района. Микроэлементы – впервые. Команда – готова.

Это – самая сильная позиция, которую «Рассвет» занимал за все три года моего председательства.

Посевная началась десятого апреля.

Я не буду описывать каждый день – потому что каждый день был похож на предыдущий, и это – хороший знак. Хорошая посевная – скучная посевная. Без авралов, без поломок, без «Палваслич, трактор встал посреди поля и не заводится». Техника – работала. Люди – работали. Крюков – командовал. Кузьмич – пахал. Степаныч – пахал. Митрич – пахал. Серёга Рябов – на тракторе, первый, как всегда: встаёт затемно, ложится затемно, в перерывах – ест бутерброды, приготовленные Тамарой (да, Тамара готовила бутерброды не только Кузьмичу, но и всей первой бригаде; это не входило в её обязанности, но – Тамара).

Я приезжал на поля дважды в день – утром и вечером. Не чтобы контролировать – контролировал Крюков. Чтобы – видеть. Три года назад я приезжал и думал: «Господи, как это всё работает? Как эти люди в этих условиях что‑то выращивают? Как вообще существует сельское хозяйство в стране, где запчасти к трактору нужно 'доставать", а удобрения – 'выбивать"?»

Теперь – приезжал и видел систему. Не идеальную – идеальных систем не бывает. Но – рабочую. Тракторы шли ровно, один за другим, по полю, разлинованному крюковскими вешками. Сеялки – стучали. Земля – переворачивалась, чёрная, влажная, пахнущая тем запахом, который нельзя описать и нельзя забыть: запах весенней пашни. В «ЮгАгро» я сидел в офисе с кондиционером и смотрел на графики посевной на экране монитора. Здесь – стоял на краю поля, и земля была под ногами, и запах был настоящим, и тракторы были настоящими, и люди были настоящими.

Знаете, в чём разница между управленцем и председателем? Управленец управляет процессами. Председатель – стоит на краю поля и чувствует, как земля просыпается.

Через три года я начал это чувствовать.

Кузьмичёв участок – южный склон – засеяли двенадцатого.

Кузьмич отнёсся к этим двумстам гектарам как к личному проекту. Не «работа», не «задание» – проект. В его понимании – и в моём тоже, хотя мы использовали разные слова для одного и того же.

Крюков лично – лично! – проверил каждый мешок семян. Протравка – двойная. Норма высева – расчётная, по граммам, не «на глаз, как привыкли». Удобрения – внесены с точностью, которую Крюков обеспечивал, стоя рядом с разбрасывателем и считая обороты.

– Иван Фёдорович, – сказал Кузьмич, наблюдая, как Крюков шагами отмеряет расстояние между рядками, – ты бы ещё линейку взял.

– Если б была – взял бы, – ответил Крюков без тени иронии.

Кузьмич хмыкнул. Не обидно – уважительно. Два Ивана – бригадир и агроном – за три года научились работать в паре. Кузьмич давал руки, опыт и упрямство. Крюков – знание, расчёт и тетрадь. Вместе – получалось больше, чем по отдельности. Синергия, если по‑корпоративному. Мужики, если по‑деревенски.

Микроэлементную подкормку по листу – первую – Крюков запланировал на конец мая, в фазе кущения. Вторую – в июне, в фазе выхода в трубку. Бор – для зерна: повышает количество зёрен в колосе. Марганец – для корня: усиливает поглощение питательных веществ. Цинк – для стрессоустойчивости: помогает растению пережить жару, если она будет.

Я помнил это не из тетради Крюкова – из «ЮгАгро». Из отчёта, который мы делали по микроэлементным подкормкам на чернозёмах Ростовской области. На Ростовских чернозёмах – работало. На Курских – должно работать тоже: почвы похожие, климат – чуть жёстче, но принцип тот же.

Я не сказал этого Крюкову. Не потому что скрывал – потому что не нужно было. Крюков пришёл к тем же выводам сам. Из своей тетрадки, из своих наблюдений, из журнала «Земледелие», который выписывал и читал от корки до корки. Параллельная эволюция: учёный из двадцать первого века и агроном из двадцатого пришли к одному выводу разными дорогами. Это – лучшее подтверждение того, что вывод правильный.

К первому мая – засеяли всё.

Три тысячи шестьсот гектаров. Двадцать один день. Без аварий, без срывов, без «Палваслич, дождь зарядил и мы стоим». Дождь был – один раз, на три дня, – но Крюков заложил в график резервные дни, и мы уложились.

Первого мая – выходной. Праздник. Демонстрация в райцентре, которую я пропустил (Сухоруков понял: посевная важнее). Вечером – в клубе: Таисия Ивановна организовала концерт, Мишкин радиоузел играл что‑то бодрое, дед Никита сидел в первом ряду и комментировал: «В мою молодость так не сеяли. А сеяли – руками.» Ему девяносто один год. Он помнил время, когда «трактор» было словом из газеты.

Второго мая – Крюков пришёл утром, молча положил на стол тетрадь, раскрытую на последней странице, и ткнул пальцем.

Итоговая таблица. Площадь – 3 612 га (расхождение с планом – двенадцать гектаров, потому что один участок оказался чуть больше, чем на карте). Культуры – все по плану. Сроки – все в графике. Удобрения – внесены по нормам. Семена – использованы полностью, остаток – ноль (Крюков рассчитал с точностью до мешка).

– Чисто, – сказал он.

– Чисто, – согласился я.

Он забрал тетрадь и ушёл. Я знал, куда: на поле. Проверять всходы. Крюков проверял всходы каждый день, начиная с третьего дня после посева. Ходил между рядками, приседал, смотрел на почву, трогал пальцами, что‑то записывал. Агроном – на работе. Не в кабинете, не на совещании – на поле, коленями в земле.

Я сидел в правлении, пил чай и смотрел в окно.

Май. Зелёное – везде. Поля – зеленеют: озимые, посеянные осенью, уже набрали силу; яровые – только взошли, но взошли дружно. Деревья – в листве. Воздух – тёплый, влажный, с запахом земли и свежей травы.

Три года назад – первый май в чужом теле. Не знал, что делать. Не знал, кто эти люди. Не знал, выживу ли.

Теперь – знаю всё. И людей. И землю. И себя – в этом теле, в этом мире, в этом кабинете с портретом Брежнева на стене.

Посеяли.

Теперь – ждём. Лето покажет: тридцать пять – мечта или реальность. Двадцать пять на залежах – расчёт или самонадеянность. Тридцать у Степаныча – амбиция или цель.

Всё – в земле. Всё – зависит от дождя, от солнца, от ста факторов, которые нельзя контролировать. Можно – только подготовиться. Мы подготовились. Лучше, чем когда‑либо.

А дальше – земля решит.

Земля – она не врёт. Кузьмич так говорит. И за три года я понял: он прав.