Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 49 страниц)
Глава 2
Слава – штука коварная.
Я это знал ещё из прошлой жизни: в «ЮгАгро» бывало, что проект взлетал, и на тебя начинали ездить со всего холдинга – «делитесь опытом», «расскажите, как вы это», «покажите вашу систему». Первый раз – приятно. Второй – нормально. Третий – начинаешь считать, сколько времени в неделю тратишь не на работу, а на рассказы о работе.
Здесь та же история. Только масштаб, само собой, другой: не командировочные в переговорку бизнес‑центра с кофе и флипчартом, а председатели в резиновых сапогах, которые приезжают на «Волгах» и «газиках», заходят в правление, садятся и смотрят на тебя с таким выражением, с которым смотрят на фокусника: «Покажи фокус.»
Я показывал.
Первая делегация появилась через неделю после курского совещания.
Их приехало двенадцать человек.
Десять председателей из Медвенского района – все разные: один молодой, мой примерный ровесник, один – пожилой, с военными медалями на пиджаке (явно не снимает), остальные – где‑то посередине. Плюс два агронома, которых, судя по виду, взяли для компании: стояли чуть в стороне с блокнотами и на председателей посматривали с лёгким превосходством специалиста перед руководством.
Привёз их Гаврилов – первый секретарь Медвенского райкома, которого я не знал лично, но по описанию Зуева представлял: «человек хозяйственный, но осторожный». Осторожность в советской иерархии – добродетель. Хозяйственность – тоже. Сочетание обеих – это такой тип руководителя, который ничего не испортит, но и не поедет первым.
Гаврилов пожал мне руку у крыльца правления – крепко, но не по‑мельниченковски.
– Слышали про вас в Курске, – сказал он. – Решили посмотреть своими глазами.
– Добро пожаловать, – ответил я. – Будем показывать.
На улице стоял март – не злой, но и не добрый. Снег местами осел, местами нет, дороги перемежались лужами и ледяными островками. Двенадцать гостей оглядывались – кто с интересом, кто с профессиональным прищуром, кто – с непроницаемым видом человека, который приехал, чтобы убедиться: ничего особенного, такое же хозяйство.
Люся поставила чай. Это было предусмотрено.
Я посмотрел на своих.
Крюков стоял у окна с тетрадью – сдержанный, готовый. Это был его выход, и он это понимал. Антонина – специально переоделась в белый халат, пришла заранее и теперь ждала у фермы: я предупредил, что делегация будет, и Антонина отнеслась к этому с серьёзностью комбрига перед смотром. Нина – в своём кабинете, дверь прикрыта: на все вопросы по документам партийного учёта – к ней.
– Начнём с правления, – сказал я, – потом – поля, потом – ферма. Если вопросы по агрономии – Крюков Иван Фёдорович, наш агроном. Если по ферме – Антонина Григорьевна, бригадир КРС. Я – по организации и цифрам.
Гаврилов кивнул. Председатели переглянулись – некоторые достали блокноты.
Хороший знак.
В правлении я рассказывал про подряд.
Не так, как в Курске – там был доклад, здесь – разговор. Разница принципиальная: доклад – это когда ты говоришь, а зал слушает; разговор – это когда тебя перебивают, задают вопросы по ходу, и это хорошо, потому что вопросы – это точки непонимания, а точки непонимания – это то, что нужно закрывать.
Вопросов было много.
– А как вы считаете бонус? – спросил молодой председатель. – По центнерам или по выручке?
– По центнерам, которые сдали государству по плановой цене, плюс – по сверхплановой выработке с повышающим коэффициентом. Схема – в договоре бригады с правлением.
– Договор – покажете?
– Копию – дам.
Это было неожиданно для некоторых. Один из пожилых председателей – тот, с медалями – поднял голову:
– Копию? Прямо так?
– Прямо так. Ничего секретного. Схема – рабочая, законная, на основании типового устава колхоза. Если кому‑то поможет – пожалуйста.
Медали задумался. Это была хорошая задумчивость – не скептическая, а – «надо обдумать».
Крюков вступил в разговор, когда председатели добрались до агрономии.
Вот здесь я отошёл в сторону – намеренно, демонстративно: налил себе чай, встал у окна, дал Крюкову сцену. Потому что Крюков про микроэлементные подкормки говорил так, как говорят люди, которые эту тему прожили: не «рекомендуется вносить», а – «мы вносили вот так, получилось вот это, во второй сезон скорректировали вот здесь, эффект – вот эти цифры». Агрономы из делегации оживились – потянулись к блокнотам. Один что‑то быстро записывал, другой переспрашивал про нормы внесения бора.
Я смотрел и думал: хороший кадровый актив – это когда специалист умеет передавать знание. Крюков три года назад прятал тетрадь и говорил «как прикажете». Теперь – объяснял коллегам нормы внесения марганца в подкормку озимых.
Вертикальный рост без повышения в должности. Это тоже результат.
На поля делегацию везли на двух машинах – я договорился с Василием Степановичем заранее.
Март – не лучший момент для осмотра угодий. Земля под снегом, пахать ещё рано, поля выглядят как поля везде: бело‑серое пространство до горизонта, промёрзшие межи, ворона на телеграфном столбе.
Но я показывал не поля – я показывал залежи.
Четыреста гектаров, поднятых за два года. Первый сезон – восемнадцать центнеров. Второй сезон – Крюков обещал двадцать пять. Снег – снегом, но профессиональный агроном видит землю даже зимой: по цвету снега там, где он осел на гребни пахоты, по тому, как лежит поверхность. Крюков объяснял – агрономы из делегации слушали внимательно.
– Это была залежь? – спросил один из них. – Сколько лет?
– Восемь – десять, – ответил Крюков. – Бурьян, мелколесье по краям. Подняли в семьдесят девятом – первая очередь.
– Сами?
– Сами. Плюс бригада шабашников из Молдавии – корни выкорчевать, мелиорация. Технику – тракторы МТЗ, три штуки.
– МТЗ на залежи? – Агроном поморщился. – Маловато.
– Маловато, – согласился Крюков. – Зато – наши. Не ждать от МТС. Сезон не пропустить.
Это был важный момент – я специально дал Крюкову его разыграть. Аргумент «наши, пусть послабее, но вовремя» – это аргумент для хозяйственников, которые понимают: ждать технику – значит терять сроки, терять сроки – значит терять урожай, терять урожай – значит не выполнять план.
Председатель с медалями стоял в стороне и смотрел на поле молча. Потом – негромко:
– У меня – сорок гектаров залежи есть. Не поднял.
– Почему? – спросил я.
– Технику не дали. Просил в МТС – сказали, нет.
– Просили в начале сезона или за полгода?
Он посмотрел на меня. Помолчал.
– В начале, – признал он.
– За полгода – дают, – сказал я. – Не всегда. Но – чаще.
Он кивнул. Медали звякнули.
Антонина встретила делегацию у ворот фермы – в белом халате, в резиновых сапогах, с видом директора крупного предприятия, принимающего почётных гостей. Это было немного комично – белый халат поверх телогрейки, – но Антонина делала это с такой хозяйской уверенностью, что через минуту перестаёшь замечать телогрейку и начинаешь видеть только уверенность.
– Добро пожаловать в наш коровник, – сказала она. – Прошу – с краёв не пугать, они спокойные, но посторонних не любят.
«Они» – это двести голов чёрно‑пёстрой, которые в новом коровнике жили по регламенту, разработанному Антониной и мной вместе в конце семьдесят девятого. Регламент включал: молокопровод, танк‑охладитель, посекционное содержание, режим кормления по нормам, записанным в тетрадь, которую Антонина держала у доильного аппарата.
Коровник произвёл впечатление.
Это было видно по тому, как делегация вошла и остановилась – просто остановилась, огляделась. Не потому что что‑то необычное – коровник как коровник: стойла, поилки, молокопровод. Но – чистый. Без запаха, который обычно ассоциируется с понятием «советская животноводческая ферма». Хорошо освещённый – три лампочки работали из трёх, что по меркам эпохи было уже достижение. Коровы стояли спокойно.
– Надои? – спросил один из председателей.
– Сейчас – тринадцать литров в сутки на голову, – ответила Антонина. – В прошлом году в среднем было одиннадцать и шесть. Растём.
– За счёт чего?
– За счёт кормления, – сказала Антонина просто. – Кормов вдосталь. Режим соблюдаем. Ветеринар – раз в две недели. Ну и – новый коровник. Животным тоже важно, где жить.
Последнее было сказано совершенно серьёзно – не для красного словца. Антонина в это верила. И, по цифрам, была права.
Молодой председатель – тот, что был примерно мой ровесник – остановился у молокопровода. Потрогал трубу, проследил взглядом до танка.
– Молокопровод – откуда?
– Через Тараканова, – сказал я. – Облснаб. Заявку подавали в начале семьдесят девятого, пришло в конце того же года.
– Долго.
– Год – это быстро, – сказал я.
Он усмехнулся. Это был хороший знак: человек с юмором – понимает реальность.
– Меня зовут Медведев, – сказал он, протянув руку. – Дмитрий Сергеевич. «Дружба», Горшеченский район.
– Дорохов, – ответил я. – Павел Васильевич.
– Я знаю, – сказал он. – Я вас слушал в Курске. Приехал именно поэтому.
Мы пожали руки – крепко, по‑деловому.
Медведев. Запомним.
После фермы – обед в правлении. Люся расстаралась: щи, картошка, хлеб, в торжественном углу – запотевший графин с чем‑то прозрачным, который явно не с водой. Кто принёс графин – вопрос открытый, но Люся поставила его так деловито, что спрашивать как‑то неловко.
За столом – разговаривали.
Это – важная часть, которую часто недооценивают: не осмотр фермы, не цифры в докладе, а – обед за одним столом. Когда люди едят вместе, они разговаривают иначе. Без протокола. Без «товарищ председатель». Просто – мужик с мужиком, о деле.
Я сидел рядом с Гавриловым и слушал.
Медвенский район – хозяйства средние. Один передовой – колхоз «Путь Ленина», два отстающих. Техники – вечно не хватает. С кадрами – молодёжь уходит в Курск, не держать. Гаврилов говорил об этом без жалоб – констатировал, как констатируют климат: вот такая погода, и с ней надо работать.
– У вас молодёжь держится? – спросил он.
– Держится, – сказал я. – Не вся, но – лучше, чем три года назад.
– За счёт чего?
– Зарплата. Жильё – один дом построили в семьдесят девятом, ещё один планируем. Работа – с результатом: люди понимают, зачем работают. Это – важнее, чем кажется.
Гаврилов подумал.
– Зарплата – это фонд, – сказал он. – Фонд – это план. План – это норматив. Норматив – это выше нас.
– Норматив – это потолок, – согласился я. – Но фонд материального поощрения – отдельная статья. Туда идёт часть сверхплановой прибыли. Там – манёвр есть.
– Где читали?
– В постановлении Совмина тысяча девятьсот семьдесят шестого года.
Он поднял бровь. Я понял – не все читают постановления Совмина. Это, в принципе, понятно: читать их – то ещё удовольствие. Но иногда там встречаются полезные вещи.
– Дайте реквизиты, – сказал Гаврилов.
– Дам. – Я сделал пометку в блокноте.
Медведев, который сидел через два человека, поймал мой взгляд и кивнул: слышал, записал. Правильный парень.
Пожилой председатель с медалями – его звали Харченко, из «Победы» – ел щи, молчал, но слушал. Это тоже информация: человек, который молчит за столом, не значит, что ему неинтересно. Иногда – наоборот.
После обеда, когда делегация собиралась к машинам, Харченко подошёл ко мне.
– Дорохов, – сказал он. – Скажи мне прямо. Это у тебя – уникальный колхоз или – можно повторить?
– Можно повторить, – сказал я. – Не всё сразу. По частям.
– Что – в первую очередь?
Я подумал секунду.
– Агроном. Найдите хорошего агронома и не мешайте ему работать. Это – первое.
Он кивнул. Медали снова звякнули – тихо, как маленький колокол.
– Спасибо, – сказал он. И пошёл к «газику».
Вторая делегация появилась через девять дней.
На этот раз – из самого Курска. Не председатели – методисты обкомовского отдела, которые собирали «передовой опыт» для методических материалов. Четыре человека с блокнотами и деловым видом людей, у которых план по «передовому опыту» такой же, как у меня план по зерну: надо выполнить.
Я им рассказал. Они записали. Один фотографировал – плёночным аппаратом, без согласования со мной, что по‑хорошему не очень правильно, но – пусть. Фотографии коровника в методическом материале обкома – это реклама, которую я бы за деньги не купил.
Третья делегация – через неделю. Из Льговского района, восемь человек.
Четвёртая – ещё через пять дней.
К середине марта у меня появилось устойчивое ощущение, что «Рассвет» превращается в туристический объект.
Кузьмич пришёл в правление в среду, когда очередная группа – на этот раз из Фатежского района, семь человек – только уехала, и я сидел за столом с чашкой остывшего чая и думал о том, что сегодня успел сделать из реальных дел. Список был неутешительным.
– Палваслич, – сказал Кузьмич, закрыв за собой дверь.
– Кузьмич, – сказал я.
– Разговор есть.
– Садись.
Он сел. Снял шапку, положил на колени. Это был знак: разговор серьёзный. Шапку на колени Кузьмич клал только когда собирался сказать что‑то важное.
– Значит, так, – начал он. – Вчера приезжали из Обоянского. Сегодня – из Фатежского. Завтра, говорят Нина, ещё кто‑то едет. Это – хорошо. Ты молодец. Я понимаю.
– Но, – сказал я.
– Но, – согласился Кузьмич. – Палваслич. У меня бригада. Апрель – через три недели. Мне сейчас надо – люди, план, семена, удобрения. Мне надо Крюкова на поле, а не на экскурсии. Мне надо тебя – в правлении, а не с делегациями. Когда пахать будем, Палваслич?
Это была совершенно справедливая претензия, выраженная с кузьмичёвской прямотой. Без обид, без лишних слов. Просто: вот проблема, вот я, вот ты, давай решать.
Я поставил чашку.
– Ты прав, – сказал я.
– Знаю, что прав.
– Поэтому. – Я взял блокнот. – Делегации – два раза в месяц, не чаще. По вторникам, с десяти до четырёх. Всё остальное время – работа. Кто хочет приехать в другое время – приедет в следующий вторник.
Кузьмич подумал.
– Две в месяц – это ещё терпимо, – признал он.
– Ага. Крюков – в поле по расписанию. На делегациях – только если агрономический вопрос, иначе – я сам объясняю общую часть, детали – по телефону потом.
– Это разумно, – сказал Кузьмич.
– Я рад, что ты так считаешь.
Он надел шапку – разговор закрыт – и встал.
– Палваслич.
– Что?
– Я понимаю, зачем это всё. Область смотрит. Надо показывать. – Пауза. – Только – не забывай, что показывать нужно то, что работает. А работает – когда работают.
Это была кузьмичёвская мудрость. Краткая, точная, неопровержимая.
– Не забуду, – сказал я.
Он кивнул и вышел.
Я записал в блокнот: «делегации – 1‑й и 3‑й вторник месяца. Без исключений».
Под этим – жирная черта.
Тополев приехал в последнюю субботу марта – без предупреждения, на «козлике» с облезлым бортом, который, судя по звуку двигателя, доехал из Рассошного на одном только тракторном упрямстве. Сам – в рабочей куртке, без галстука, с папкой под мышкой.
Я как раз возился с квартальным отчётом, когда Люся заглянула в кабинет:
– Там приехал один. Из Рассошного. Говорит – Тополев.
– Зови.
Тополев вошёл – и я отметил сразу: другой. Не тот Тополев, который год назад сидел у меня в кабинете и смотрел как студент на преподавателя. Этот – прямее. Увереннее. С видом человека, который что‑то сделал и хочет об этом рассказать.
– Сергей Ильич, – сказал я. – Садись. Чай?
– Если можно, – сказал он.
Люся принесла чай. Тополев открыл папку – там были листки с цифрами, написанными от руки. Положил передо мной.
– Смотрите, Павел Васильевич.
Я посмотрел.
Цифры были хорошие. Не блестящие – хорошие. Бригада Сидорова, которую Тополев в прошлом году поставил на подряд – первая и пока единственная в «Знамени труда», – дала двадцать центнеров. Было семнадцать. Рост – восемнадцать процентов за один сезон.
– Семнадцать → двадцать, – сказал я.
– Двадцать и две десятых, – поправил Тополев. – Я округлять не стал.
Я поднял голову. Он смотрел на меня – без гордыни, но с удовлетворением. Это правильная интонация: не «смотрите, как я могу», а – «смотрите, что получилось».
– Молодец, Сергей Ильич.
– Сидоров – молодец, – ответил он. – Я только схему дал.
– Схему ты дал, – согласился я. – Но схему надо было дать правильно. Это ты тоже сделал.
Тополев чуть улыбнулся – коротко, по‑деловому.
– Хочу в этом году ещё бригаду, – сказал он. – Вторую. Калинину – бригадир хороший, давно работает, ему только – схема нужна и уверенность, что не накажут, если вдруг не получится.
– А если не получится?
– Я ему объяснил: первый год – всегда сложнее. Не в минус – уже хорошо. Прибыль с первого сезона – это бонус, не норма.
Это был правильный разговор с бригадиром. Я про себя поставил Тополеву плюс – он не просто скопировал схему, он понял логику.
– Пиши документы, – сказал я. – Если нужен образец договора – дам наш, адаптируешь под свой устав.
– Уже написал, – сказал Тополев. – Показывал Нине Степановне – она проверила. – Пауза. – Ваша Нина Степановна строгая.
– Строгая, – согласился я. – Поэтому – надёжная.
Он кивнул. Отпил чай. Помолчал – не неловко, а – размышляя.
– Павел Васильевич, – сказал он. – Вы когда в Курске докладывали – я слышал потом, от Гаврилова из Медвенского. Он рассказывал. Говорит – цифры у вас убедительные.
– Цифры – это Крюков и бригадиры. Я только оформил.
– Да, – сказал Тополев. – Но оформить – это тоже работа. – Снова пауза. – Я хочу у себя в районе такой же доклад сделать. Не на область – на район. Показать остальным председателям, что получилось. Не «делитесь опытом» в формате экскурсии, а – нормальный разговор с цифрами. Можно?
– Можно, – сказал я. – Нужно. Если хочешь – помогу подготовить. Покажу, как структурировать.
– Хочу.
Мы договорились: на следующей неделе Тополев приедет с черновиком, я посмотрю.
Ещё один узел в сети. Теперь уже – который работает на следующий уровень: Тополев не просто берёт, он – передаёт дальше. Это называется масштабирование без участия центра. Сеть – растёт.
После Тополева я сидел в правлении ещё час – разбирал почту, подписывал документы – и думал.
Февраль – Курск, доклад, Мельниченко. Март – делегации, Кузьмич с претензией, Тополев с результатами. Три события, три уровня масштаба.
Мельниченко – область. Смотрит. Ждёт. Пока – на расстоянии.
Делегации – районный уровень. Двенадцать, восемь, семь человек – председатели, которые хотят понять, как мы это делаем. Некоторые – реально хотят повторить. Некоторые – просто «галочку» поставить: были, видели. Харченко с медалями – запомнил про агронома. Медведев – запомнил всё.
Тополев – сетевой узел. Уже не ученик – партнёр. Двадцать центнеров – это его результат, не мой. Но – на моей схеме. Хорошо.
Проблема – делегации.
Нет, не сами делегации. Делегации – это правильно. Это – образ, репутация, влияние. Это – люди, которые потом расскажут другим, а те – третьим. Это – сеть, которая строится не через директивы сверху, а через пример снизу. Правильная сеть.
Проблема – что делегации едят время. Моё, Крюкова, Антонины. Время, которое нужно было потратить на посевную, на коровник, на залежи. Кузьмич прав: показывать надо то, что работает. А работает – когда работают.
Значит: график. Два вторника в месяц. Не больше. И – чёткий регламент: что показываем, кто показывает, сколько времени. Не экскурсия для удовольствия гостей, а – передача знания с минимальными потерями рабочего времени.
В «ЮгАгро» это называлось «оптимизация информационного потока». Здесь – просто здравый смысл.
Я записал в блокнот структуру «дня открытых дверей»: десять утра – правление, цифры, схема подряда (сорок минут). Одиннадцать – агрономический блок с Крюковым, поля или семинарская комната (тридцать минут). Двенадцать – ферма, Антонина (тридцать минут). Двенадцать тридцать – обед, живой разговор (час). Два – отъезд.
Четыре часа. Ёмко. Без воды.
Поставил под записью вопрос: «А точно нам это нужно?»
Подумал.
Вычеркнул вопрос.
Нужно. Область смотрит – надо быть видимым. Но быть видимым – не значит стоять перед гостями всё рабочее время. Можно быть видимым – и работать.
Вопрос только в балансе.
Баланс – найдём.
В воскресенье вечером – после того, как дети легли и Валентина ушла проверять тетради, что она делала каждое воскресенье с методичностью хронометриста, – я сидел на кухне с чаем и думал об одной вещи.
«Рассвет» – витрина.
Это слово я первый раз услышал от Гаврилова, который произнёс его одобрительно: «У вас тут – витрина хорошая, Павел Васильевич.» Витрина – это хорошо. Витрина привлекает покупателей. Покупатели приносят деньги – ну, или в советских реалиях: связи, поддержку, внимание нужных людей.
Но витрина привлекает не только покупателей.
Витрина привлекает людей, которые хотят выяснить, что за ней прячется. Проверить, не слишком ли там красиво. Найти, где краска облупилась.
Фетисов – не исчез. Он отступил. Это разные вещи. И чем громче «Рассвет» звучит на областном уровне, тем – интереснее для таких людей: а вдруг там что‑то не так?
Переработка – Антонина уже думает. Подсобные хозяйства – работают. Залежи – растут.
Всё это – правильно. Всё это – в рамках закона. Всё это – документально оформлено, Нина проверяла.
Но у красивой витрины всегда найдётся тот, кто захочет её разбить.
Надо быть готовым.
Я сделал ещё одну запись в блокноте: «Документы – все в порядке. Зинаида Фёдоровна – три раза проверить до апреля.»
Закрыл блокнот.
Ходики тикали. За окном – тихий мартовский вечер, снег осел ещё немного, к утру подморозит.
Через три недели – посевная.
Посевная – это работа. Не витрина, не делегации, не доклады. Просто – поле, трактор, семена, сроки, погода.
Этого я всегда ждал с каким‑то особенным чувством, которое трудно определить точнее чем «азарт». Бизнес‑проект, который запускается раз в год, при котором нельзя перенести дедлайн, нельзя попросить продление, нельзя написать инвестору «будет чуть позже». Земля не ждёт.
Это – честно.
Я люблю, когда честно.
