Текст книги "Год урожая. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 49 страниц)
Глава 7
Геннадий Фёдорович Хрящев сидел за столом в кабинете правления колхоза «Заря коммунизма» и пил.
Не водку – коньяк. Бутылка стояла на столе, рядом с гранёным стаканом и пепельницей, полной окурков. Коньяк был дрянной – не армянский, как раньше, когда Фетисов привозил пятизвёздочный из обкомовского распределителя, а молдавский, три звезды, с привкусом карамели и отчаяния. Молдавский – потому что армянский больше не привозили. Потому что Фетисов больше не привозил.
Фетисов больше ничего не привозил.
За окном – июль. Жара. Двор «Зари коммунизма» – пустой. Раньше в июле здесь было шумно: тракторы, грузовики, люди. Теперь – тихо. Два трактора стояли у забора, один – без колеса, второй – без двигателя. Третий – работал, но третий не мог тянуть за всех. Грузовик – один, ГАЗ‑51, который Хрящев называл «старик», потому что грузовик был старше некоторых колхозников.
Хрящев сделал глоток. Поставил стакан. Посмотрел на портрет на стене: Брежнев, при всех орденах, с тяжёлым подбородком и мутноватым взглядом. Брежнев смотрел мимо Хрящева – в стену, в никуда, как человек, которому всё давно безразлично. Хрящев понимал это чувство.
Семьдесят восемь процентов.
Вот что показал прошлый год. Семьдесят восемь процентов от плана по зерну. Было – восемьдесят два. А до Дорохова – девяносто. Не сто – девяносто: Хрящев никогда не выполнял план полностью, но умел это оформить так, что выглядело прилично. Приписки – аккуратные, маленькие, невидимые. Рогов из райпо – помогал: «левая» продукция шла через потребсоюз, списывалась, переписывалась, растворялась в отчётах. Система – работала двадцать лет. Не блестяще – но работала.
Теперь – не работала.
Теперь – рядом стоял «Рассвет». С тридцатью центнерами, двумя Знамёнами, докладом в обкоме и газификацией. Газификацией, мать его. Газ. Дорохову – газ, а «Заре» – печки с дровами и уголь по талонам.
Хрящев налил ещё. Выпил. Поставил стакан.
Молодёжь бежала. Это было хуже всего – хуже техники, хуже плана, хуже денег. Молодёжь – это руки. Без рук – ни посевная, ни уборочная, ни ферма. За последний год из «Зари» ушли шестеро: двое – в Курск, на завод; двое – к Дорохову (вот это было – как нож); один – в армию; один – просто уехал, никому не сказав куда. Осталось – сорок три двора. Из них двенадцать – пенсионеры. Работоспособных мужиков – двадцать семь. На тысячу восемьсот гектаров.
Хрящев помнил, как было: пятьдесят шесть дворов, сорок мужиков, Фетисов на связи, план – «нарисуем». Помнил, как Фетисов говорил: «Гена, ты – свой. Мы – свои. Дорохов – чужой. Разберёмся.» Фетисов говорил «разберёмся» – и Хрящев верил, потому что Фетисов был замзав обкома, а замзав обкома – это сила.
А потом Фетисов позвонил – в марте, после курского совещания – и сказал другое. Сказал голосом, который Хрящев слышал впервые – сухим, чужим, без «Гена»:
– Геннадий Фёдорович. Дорохов – под защитой области. Мельниченко его курирует лично. Я – больше тебе не помощь. Извини.
Не «Гена» – «Геннадий Фёдорович». Не «разберёмся» – «не помощь». Не «свой» – «извини».
Хрящев тогда положил трубку и просидел час, глядя в стену. Как парализованный.
С тех пор – три месяца. Три месяца – один. Без Фетисова. Без связей. Без защиты. С семьюдесятью восемью процентами, гнилой техникой и молодёжью, которая уходит.
Рогов пришёл в четверг.
Рогов – райпотребсоюз. Маленький, вёрткий, с бегающими глазами и привычкой потирать руки, словно постоянно мёрз. Раньше Рогов приходил уверенно – с портфелем, с бумагами, с деловым видом человека, который «решает». Теперь – пришёл по‑другому. Тихо. Оглядываясь. Словно за ним следили.
– Гена, – сказал Рогов, садясь напротив, – разговор.
– Говори, – сказал Хрящев.
Рогов потёр руки.
– Гена, завязывай, – сказал он.
– С чем завязывай?
– Со всем. С приписками. С «левой» продукцией. С моими накладными. – Рогов наклонился ближе. – Времена не те, Гена. Раньше – кто проверял? Никто. А теперь – Дорохов. Рядом. С цифрами, с документами, с обкомом за спиной. На него равняются. На нас – смотрят.
– На нас всегда смотрели, – буркнул Хрящев.
– Не так. Раньше – смотрели и закрывали глаза. Теперь – сравнивают. «Вот 'Рассвет" – сто восемь процентов. Вот 'Заря" – семьдесят восемь. В чём разница?» А разница, Гена, – в том, что если копнут, то найдут. И не Дорохова найдут, а – нас.
Хрящев смотрел на Рогова. Маленький, трусливый, вечно потеющий. Двадцать лет – партнёр. Двадцать лет – «Гена, сделаем» и «Гена, оформим». Теперь – «Гена, завязывай».
– Уходишь? – спросил Хрящев.
Рогов не ответил. Потёр руки. Встал.
– Не ухожу. Но – тише. Тише, Гена. Пока – тише.
Ушёл. Дверь – закрыл аккуратно, без стука. Как уходят люди, которые не хотят, чтобы их слышали.
Хрящев сидел. Коньяк – допил. Бутылка – пустая. На столе – отчёт за полугодие, который нужно было сдать в пятницу. Цифры – страшные. Не потому что плохие (они были плохие), а потому что честные. Впервые за двадцать лет – без приписок. Потому что Рогов – «тише». Потому что некому рисовать.
Семьдесят восемь.
Хрящев встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор – пустой, жаркий, с трактором без колеса.
Тридцать лет он строил это хозяйство. Не строил – держал. Держал, как мог: связями, хитростью, приписками, Фетисовым. Не идеально – но держал. А теперь – рушится. И не потому что он стал хуже. Потому что рядом – кто‑то стал лучше. И это – невыносимо.
Дорохов.
Хрящев вернулся к столу. Открыл ящик. Достал бумагу – чистую, линованную, из школьной тетрадки (даже бумага – и та закончилась, берёг последнюю). Взял ручку.
И начал писать.
Письмо заняло четыре дня.
Не потому что Хрящев был медленный – потому что письмо нужно было написать правильно. Не истерику, не крик – документ. Серьёзный, обстоятельный, с фактами. С «фактами».
'В Центральный Комитет КПСС.
От Хрящева Геннадия Фёдоровича, председателя колхоза 'Заря коммунизма", Сухоруковский район, Курская область, члена КПСС с 1944 года.
Уважаемые товарищи!
Считаю своим партийным долгом довести до вашего сведения факты, вызывающие серьёзную тревогу…'
Факты были следующие. Некоторые – настоящие. Некоторые – полуправда. Некоторые – вымысел.
Факт первый: «Председатель колхоза 'Рассвет" Дорохов П. В. систематически использует труд шабашных бригад из Молдавской ССР, оплачивая их из колхозных фондов в обход установленного порядка.» Правда – частично. Ион и молдаване действительно работали. Оплата – через договоры подряда, оформленные Ниной. Законно. Но – если не знать деталей – звучит подозрительно.
Факт второй: «Дорохов организовал при колхозе переработку молочной продукции с реализацией на колхозном рынке по спекулятивным ценам, что фактически является частнопредпринимательской деятельностью, замаскированной под подсобное производство.» Правда – искажённая. Переработка – подсобное производство, законное. Цены – рыночные, не «спекулятивные». Но формулировка – ядовитая.
Факт третий: «Дорохов использовал военную технику (грузовой транспорт военной части) для хозяйственных нужд колхоза, что является нецелевым использованием военного имущества.» Полуправда. Зуев предоставлял грузовик – по шефскому договору, оформленному официально. Но «военная техника для колхоза» – формулировка, от которой у любого проверяющего сводит зубы.
Факт четвёртый: «Методы Дорохова подрывают основы социалистической собственности, насаждая частнособственнические настроения среди колхозников через так называемый 'бригадный подряд" и 'подсобные хозяйства".» Вымысел. Бригадный подряд – одобрен обкомом. Подсобные – разрешены типовым уставом. Но – слово «частнособственнические» в письме в ЦК – это как красная тряпка для быка.
Четыре «факта». Четыре – достаточно. Хрящев писал аккуратно, выверяя каждое слово – тем почерком, которым когда‑то, сорок лет назад, писал фронтовые донесения: чётко, без помарок, с нажимом. Это было его последнее оружие – бумага. Не трактор, не связи, не Фетисов – бумага. Жалоба. Кляуза. Донос.
В субботу – отнёс на почту. Конверт – заказной, с уведомлением о вручении. Адрес – «Москва, Старая площадь, 4. ЦК КПСС. Отдел писем».
Почтальонша – Зина Ивановна, шестьдесят три года, тридцать лет на почте – взяла конверт, прочитала адрес, подняла глаза на Хрящева. Ничего не сказала. Но – подняла глаза. Этого было достаточно: через два часа о том, что Хрящев отправил письмо в ЦК, знал весь район.
Не вся деревня – весь район. Потому что почтальонша Зина Ивановна – это не Люся. У Люси – телеграф деревенский. У Зины Ивановны – телеграф районный.
Я узнал – от Артура.
Не от Зины Ивановны, не от деревенского телеграфа и не от Сухорукова. От Артура.
Артур позвонил в четверг вечером – через неделю после того, как Хрящев отправил письмо. Голос – серьёзный, без обычного смеха, без акцента, без «Дорохов!» с восклицательным знаком. Когда Артур говорил без акцента – это означало: дело плохо.
– Дорохов, – сказал он. – Слушай внимательно. На тебя пришла бумага в ЦК.
Пауза. Я сидел в кабинете, вечер, за окном – июль, длинные сумерки, запах скошенной травы. Мирный вечер. Был – мирный.
– Откуда знаешь? – спросил я.
– Знаю, – сказал Артур. – У меня – человек. Не спрашивай кто.
Я не спрашивал. У Артура были люди – везде. В Мингазпроме, в облснабе, в аппарате ЦК. Это была его суперсила – не деньги, не связи в классическом смысле, а – информационная сеть. Артур знал – раньше, чем происходило. В двадцать первом веке его бы назвали «человек с инсайдерской информацией». В восьмидесятом – просто «Артур».
– Кто написал? – спросил я, хотя уже знал.
– Хрящев. Геннадий Фёдорович. Председатель «Зари коммунизма». Твой сосед.
– Что в письме?
– Стандартный набор: шабашники, частнопредпринимательская деятельность, нецелевое использование военного имущества, подрыв социалистической собственности. Длинное, подробное, с датами и фамилиями. Писал – не спьяну. Готовился.
Я откинулся на спинку стула. Закрыл глаза на секунду. Открыл.
Хрящев. Последний ход. Как загнанная крыса – кусает.
– Артур, – сказал я, – что сейчас с письмом?
– В отделе писем ЦК. Зарегистрировано. Стандартная процедура: регистрация, распределение, передача в профильный отдел. Профильный – сельскохозяйственный отдел ЦК. Оттуда – либо спускают вниз («разобраться на месте»), либо – назначают проверку сверху. Если спустят вниз – вернётся в область, и область разберётся. Если проверка сверху – к тебе приедут из Москвы.
– Проверка из Москвы – это плохо?
– Дорохов, проверка из Москвы – это не «плохо». Это – стихийное бедствие. Людей снимали после таких проверок. Судили. Сажали. Не за то, что виноваты, – за то, что проверка нашла, к чему прицепиться. А прицепиться – всегда есть к чему.
Я думал. Быстро, как думают в кризисе – не «что делать», а «какой ход первый, какой второй, какой третий».
– Артур, – сказал я, – нужно, чтобы спустили вниз. Не проверка – «разобраться на месте». Кто принимает решение?
– Завсектором сельского хозяйства отдела ЦК. Но на него выходить – опасно. Нужно – через кого‑то, кто весит больше.
– Кто весит больше?
Пауза. Две секунды.
– Корытин, – сказал Артур.
– Кто?
– Корытин Алексей Павлович. Замминистра сельского хозяйства РСФСР. Я тебе про него не рассказывал – не было повода. Теперь – повод есть. Корытин – технократ, из тимирязевских, кандидат наук. Ищет «передовые хозяйства» для своего портфолио. Про тебя – слышал: после курского доклада информация дошла до Москвы. Мельниченко – упоминал твоё имя на коллегии.
– Корытин – поможет?
– Корытин – может помочь. – Артур подчеркнул «может». – Он – не Мельниченко. Мельниченко – хозяйственник, простой, честный. Корытин – калькулятор. Помогает, когда ему выгодно. Тебе нужно, чтобы ему было выгодно.
– Передовое хозяйство в его портфолио – это выгодно?
– Если ты – образец. Если на тебя можно ссылаться в отчётах. Если при Продовольственной программе – а она будет, Дорохов, она будет, верь мне – ты будешь витриной. Тогда – да. Тогда Корытин тебя защитит. Потому что защищает – себя.
Я подумал: инвестор. Артур описывает классического инвестора – вкладывает ресурс, ожидает возврат. Если ROI положительный – поддерживает. Если нет – сбрасывает. Знакомая модель.
– Дай мне его телефон, – сказал я.
– Нет, – сказал Артур. – Я сам позвоню. Представлю. Так – правильнее. В Москве – не звонят без рекомендации. Без рекомендации ты – никто. С рекомендацией – «тот самый Дорохов».
– Хорошо. Когда?
– Завтра утром. Жди звонка днём.
Параллельно – Мельниченко.
Я позвонил ему на следующее утро – в восемь, раньше обычного.
– Василий Григорьевич, – сказал я, – на меня написали жалобу в ЦК. Хрящев.
Тишина. Секунда.
– Знаю, – сказал Мельниченко.
Он знал. Конечно, знал. Районный телеграф – через Зину Ивановну – дошёл и до области. Или – через свои каналы: у Мельниченко тоже были люди.
– Что в жалобе? – спросил он.
Я пересказал – кратко, по пунктам. Шабашники. Переработка. Военная техника. «Частнособственнические настроения».
– Документы – в порядке? – спросил Мельниченко.
– Все. Нина проверяла. Зинаида Фёдоровна – четырежды пересчитывала.
– Тогда – спокойно. Пришли мне объяснительную записку. По каждому пункту – ответ. С документами. Копии договоров с шабашниками, копию решения правления о подсобном производстве, копию шефского договора с военной частью, копию решения обкома по бригадному подряду. Всё – заверенное. Всё – с печатями.
– Сделаю, – сказал я.
– Дорохов, – голос Мельниченко стал жёстче, – я эту жалобу утоплю. Потому что Хрящев – идиот, а идиоты, которые пишут в ЦК, подставляют не тебя – подставляют область. Если ЦК решит, что в нашей области – бардак, что председатели пишут друг на друга, – головы полетят. И не твоя первая, а – наши.
– Понимаю.
– Понимаешь – хорошо. Объяснительная – мне на стол к понедельнику. Я визирую и кладу в дело. Когда письмо спустят обратно – а его спустят, я – обеспечу – область «разберётся» в твою пользу. Вопрос закрыт.
– Спасибо, Василий Григорьевич.
– Не за что. Это не тебе помощь – это области. Хрящев этого не понимает. Он думает – личная война. А война – давно не личная. Война – системная.
Повесил трубку. Два фронта: Мельниченко – снизу, область. Корытин – сверху, Москва. Хрящев – посередине. С жалобой в ЦК, которая летит, как снаряд, и не знает, что цель – уже эвакуирована.
Корытин позвонил в пятницу, в два часа дня.
Голос – ровный, спокойный, профессиональный. Без артуровского тепла, без мельниченковской прямоты. Стерильный. Как скальпель – точный и холодный.
– Дорохов Павел Васильевич?
– Да, слушаю.
– Корытин Алексей Павлович. Заместитель министра сельского хозяйства РСФСР. Мне о вас рассказал Артур Гургенович.
– Очень приятно, Алексей Павлович. – Не «рад», не «счастлив» – «приятно». Ровный тон к ровному тону.
– Мне импонирует ваш подход, – сказал Корытин. – Цифры – убедительные. Бригадный подряд, переработка, залежи – системный подход. Я таких хозяйств за десять лет видел – два. Ваше – третье.
Комплимент. Но – не бесплатный. Корытин не звонит незнакомым председателям, чтобы делать комплименты. Он звонит – потому что Артур попросил. И помогает – потому что выгодно.
– Артур Гургенович рассказал мне о ситуации, – продолжил Корытин. – Жалоба в ЦК – неприятно, но – решаемо. Если факты – на вашей стороне.
– Факты – на моей стороне, – сказал я. – Все документы оформлены. Область знает. Мельниченко – знает.
– Хорошо. Я позвоню в сельскохозяйственный отдел ЦК. Не от вашего имени – от министерства. Скажу, что Дорохов – передовик, хозяйство – образцовое, методы – одобрены обкомом. Что жалоба – следствие конкуренции между хозяйствами, а не сигнал о нарушениях. Рекомендую – спустить на область. Область разберётся.
– Алексей Павлович, – сказал я, – спасибо.
– Не стоит, – ответил он. И добавил – тем же ровным, стерильным голосом: – Дорохов, в августе – сельскохозяйственная выставка на ВДНХ. Мельниченко включает ваш колхоз в областную делегацию. Приезжайте. Поговорим – не по телефону. Лично.
Это было не приглашение. Это было – инвестиционное предложение. «Я помог – теперь ты приедешь, и мы обсудим, что ты мне за это дашь.» Корытин не говорил этого прямо – он был слишком московский, слишком аккуратный для прямых формулировок. Но – я слышал.
– Приеду, – сказал я.
– Хорошо. До встречи, Павел Васильевич.
Повесил трубку. Сел. Подумал.
Новый контакт. Новый уровень. Замминистра – это не Мельниченко, который командует областным сельским хозяйством. Это – Москва. Минсельхоз. Другой масштаб. Другие правила. И – другие риски.
Артур сказал: «У Корытина свои игры.» Это – предупреждение. Не «не дружи», а – «дружи осторожно». Корытин – полезен. Корытин – может спасти от жалобы в ЦК. Корытин – может стать окном в Москву, которое откроется – и через которое можно будет провести «Рассвет» на следующий уровень. Но – окно работает в обе стороны. Через него – не только свет, но и сквозняк.
Ладно. Сквозняки – потом. Сейчас – жалоба.
Объяснительную записку я написал за выходные.
Двенадцать страниц. По каждому пункту – ответ. С документами. С копиями. С печатями. Нина проверила – трижды. Зинаида Фёдоровна – подняла все финансовые отчёты за три года и сшила в отдельную папку: «Вот, Павел Васильевич. Пусть кто‑нибудь скажет, что у нас цифры не сходятся.» Зинаида Фёдоровна – человек, чья профессиональная гордость была задета самим фактом жалобы, и теперь она была готова предъявить свою бухгалтерию как личное оружие.
В понедельник – отправил Мельниченко. Заказным, с описью.
Потом – ждал.
Ждать – снова. Как с газификацией. Только теперь ставки – выше. Газификация – это про будущее. Жалоба в ЦК – это про настоящее. Про должность, про свободу, про всё, что я построил за три года.
Три недели. Три недели тишины – самый тяжёлый вид ожидания, потому что не знаешь, что происходит. Бумага – где‑то в Москве, в каком‑то кабинете, в чьих‑то руках. Корытин – позвонил? Позвонил. Мельниченко – подготовился? Подготовился. А дальше – машина. И машина работает со своей скоростью, которую ты не контролируешь.
В середине августа – ответ.
Письмо – из обкома, не из ЦК. Это уже было хорошим знаком: спустили вниз. Не «проверка сверху» – «разобраться на месте». Мельниченко – сработал. Корытин – сработал.
Формулировка: «По результатам рассмотрения обращения Хрящева Г. Ф. установлено: колхоз 'Рассвет" действует в рамках типового устава, решений обкома и действующего законодательства. Факты, изложенные в обращении, не нашли подтверждения. Рекомендовано: провести разъяснительную работу с автором обращения.»
«Разъяснительную работу с автором обращения.» В переводе с бюрократического: «Хрящев – неправ, и ему об этом скажут.»
Я положил письмо на стол. Рядом – с блокнотом, с ручкой, с чашкой остывшего чая.
Три года. Три года – Хрящев. С первого дня – косые взгляды, закулисные подножки, Фетисов, комиссии, слухи, угрозы. Три года – «Дорохов, ты мне за это ответишь.» И вот – ответил. Только – не я. Ответила система. Та самая система, которую Хрящев пытался натравить на меня, – развернулась и ударила его самого.
Жалоба в ЦК – последний патрон. Израсходован. Мимо.
Я думал о Хрящеве.
Не со злорадством – с чем‑то другим. С усталостью, может быть. Или – с жалостью. Хрящев – не злодей. Хрящев – человек, которого переехало время. Двадцать лет он был – нормальный советский председатель. Не лучший, не худший – нормальный. Воровал – как все. Приписывал – как все. Пил – как все. Система это допускала. Система на этом стояла.
А потом – в соседний колхоз пришёл человек, который играл по другим правилам. Не потому что лучше – потому что из другого мира. С другими инструментами, с другим мышлением, с послезнанием, которое давало преимущество, недоступное ни одному советскому председателю. Нечестное преимущество, если подумать. Я знал будущее – и играл на опережение. Хрящев – не знал. И проиграл.
Можно ли его за это винить?
Можно. За жалобу, за кляузу, за двадцать лет воровства – можно. За то, что не менялся, не учился, не рос – можно. За то, что выбрал злобу вместо работы – можно.
Но – легко винить, когда ты выиграл. Сложнее – когда понимаешь, что на его месте мог быть кто угодно. Что система, которая его создала, создала тысячи таких же. И что ломать их – не моя задача.
Моя задача – строить. А Хрящев… Хрящев – сам.
Я закрыл блокнот. Вышел из правления. Июльский – нет, уже августовский – вечер. Тёплый, длинный, с запахом сена. Поля – зеленеют. Коровник – белеет. На рынке в райцентре – Клава продаёт масло. Молдаване – что‑то строят. Андрей – выходит в сад. Семёныч – приносит кефир.
Жизнь – продолжается.
А Хрящев – нет. Хрящев – закончился. Не умер – хуже: стал неважен. Последний патрон – израсходован. Последняя надежда – рухнула. Фетисов – отвернулся. Рогов – «тише». Область – не на его стороне.
Что он будет делать? Не знаю. Пить – наверное. Злиться – тише, чем раньше. Тихая злость – страшнее громкой, потому что не видна. Но – сломанный человек с тихой злостью – не опасен. Сломанный человек – предсказуем: он будет ломаться дальше.
Хрящев сломан.
Но – сломанный человек непредсказуем.
Это – противоречие. Я его не решил. И – не уверен, что нужно решать.
Пока – хватит. Пока – жалоба закрыта, документы в порядке, область – на нашей стороне, Корытин – в контактах.
Впереди – ВДНХ. Впереди – Москва. Впереди – другой уровень.
Впереди – много чего.
