Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
– Пожалуйста.
Мне больно от того, что ей больно. Балет и так принес ей достаточно дерьма, и я подозреваю, что в ее большом сердце скрыто куда больше боли, о которой она мне не рассказывала.
Я знаю, каково это. Я через это прошел. И, в отличие от меня, она не упадет. Я прослежу за этим.
Я буду поднимать ее каждый раз, пока она не научится держать равновесие.
Через маленькую вечность я паркуюсь в паре кварталов от ее дома. Когда я выхожу из машины и открываю дверь с ее стороны, она говорит:
– Думаю, я смогу идти.
Это хорошо. Так я лучше пойму состояние ее лодыжки и избавлю себя от необходимости нести ее на руках, пока мое тело предательски реагирует. Выглядит как беспроигрышный вариант.
– Я принесу твою обувь.
Я замечаю, что на ней все еще балетные тапочки, тянусь на заднее сиденье за сумкой и протягиваю ее ей.
Она быстро переобувается, и я снова предлагаю понести сумку, но она качает головой.
– Все нормально, спасибо.
Зато, пока идет, она держится за мою руку.
Когда она отпускает меня, чтобы открыть входную дверь, мне мгновенно становится холодно, и мне это не нравится. Мне не нравится, что у нее есть такая власть надо мной.
Я никогда не позволял себе представлять Мэдди в более личной, интимной обстановке, поэтому и не задумывался, где она живет. Но, осматривая ее уютную студию, я почему-то сразу понимаю – это очень она.
Небольшая кухня прямо у входа, на столешнице – несколько странных кружек, больше похожих на современные арт-объекты. Дальше – маленький диван и кофейный столик, отделенные от кровати ширмой. Повсюду яркие абстрактные картины и растения. Здесь уютно. Здесь – Мэдди.
И здесь пахнет ею – цветами с легкой ноткой ванили.
Сладко. Чертовски сладко.
Я закрываю за нами дверь, внезапно остро осознавая, что мы одни в пространстве, которое, возможно, даже меньше моего кабинета в клинике, и стараюсь не запаниковать.
– Может, присядем на диван? – предлагает она, заметно спокойнее меня.
Я прочищаю горло.
– Да, конечно.
Она делает шаг и тихо ругается.
– Мне нужно переодеться, снять колготки. Ты же захочешь осмотреть голую кожу, да?
Сейчас не время думать о ее коже.
– Желательно, да.
Она хватает что-то с комода и исчезает за единственной дверью студии – полагаю, это ванная.
– Я сейчас вернусь.
Я сажусь на диван и проверяю телефон. Новых сообщений нет, но я все равно открываю чат с Эндрю. Его сообщение, присланное несколько часов назад, смотрит на меня с экрана, будто насмехаясь.
Неизвестный номер: Может, не на этой неделе, но как насчет следующей? Давай просто поговорим, Джеймс. Подумай об этом.
Вот в этом и проблема – я слишком много об этом думаю. А сейчас это последнее, что мне нужно.
Через мгновение появляется Мэдди – в греховно коротких домашних шортах. Я отвожу взгляд от гладкой кожи ее ног так быстро, как только успеваю ее заметить. Черт возьми.
– Почти совсем не болит, – говорит она уже куда бодрее.
Она садится и кладет ногу на подушку рядом со мной. Не включая, черт побери, мозг, я беру ее ступню в руки и укладываю себе на колени. Я не пропускаю ее едва заметный вдох.
– Так нормально? – спрашиваю я.
Она слегка кивает.
– Да.
Следующие несколько минут я сосредоточен на ее лодыжке, а не на том, насколько близко ее нога к тому, чему сейчас совершенно не место. Как я и предполагал, ничего серьезного.
– Все в порядке, – говорю я. – Сегодня вечером приложи лед и пару дней отдохни, но я почти уверен, что это не доставит проблем.
Она с облегчением выдыхает.
– Спасибо. Я думала, мне придется начинать все сначала.
– В этом нет необходимости.
Я осторожно опускаю ее ногу на мягкий ковер под журнальным столиком и встаю.
– Это был просто испуг. В следующий раз уделяй больше времени разминке. Завтра в клинике я дам тебе несколько упражнений.
Ее искренняя, светлая улыбка заставляет мое сердце подпрыгнуть. Эта девочка.
Мне нужно убираться отсюда к черту.
Но как раз в тот момент, когда кажется, что внутри меня уже невозможно умереть сильнее, она встает следом и обнимает меня за талию.
Обнимает.
Она меня обнимает.
Мэдди обнимает меня.
– Спасибо, – говорит она, приглушенно уткнувшись в мое худи. – Спасибо, что пришел и позаботился обо мне. Ты не был обязан.
Мои предательские руки сами собой обвивают ее хрупкую фигуру, прижимая к себе. Правильно – вот как это ощущается. Правильно – держать ее так, в безопасности, у себя на груди. И я это ненавижу.
Я ненавижу, что не ненавижу этого.
– Не за что, – бормочу я, не вполне уверенный, что она меня вообще слышит.
Но когда она крепче сжимает меня, я понимаю, что слышит.
И только сейчас до меня доходит пугающая истина: Мэдди Стивенс, моя двадцатиоднолетняя пациентка, держит меня за ниточки – обмотанную вокруг своего мизинца.
Глава 16
Джеймс
Целую неделю я изо всех сил стараюсь игнорировать Мэдди.
На следующий день после ее происшествия в балетной студии я даю ей список безопасных упражнений и еще раз осматриваю лодыжку, но все выглядит нормально.
Я рад, что она мне позвонила, но мне не следовало предлагать проводить ее до квартиры, видеть ее пространство, и уж точно не следовало обнимать ее в ответ. Потому что спустя неделю я все еще чувствую эти руки – на своем теле, вокруг своего холодного сердца, – и не могу этого вынести.
Но сегодня все закончится.
Как всегда, она – мой первый пациент. Я приезжаю в клинику на десять минут раньше обычного, не в силах провести дома ни секунды дольше. Чуть больше чем через час мне больше никогда не придется ее видеть.
Это наш последний сеанс.
Я могу попросить кого-то из коллег вести ее осмотры, а если уж придется делать это самому, то пройдет как минимум месяц. Месяц, за который она займется чем-то другим, а я изо всех сил постараюсь выбросить ее из головы.
Может, потому что сегодня я вижу ее в последний раз, но, когда я проснулся в пять утра, мой мозг решил, что с него хватит притворства и попыток скрыть то, что я уже давно знаю: меня к ней тянет.
Мне не следует, и это одновременно кажется правильным и неправильным, но отрицать правду больше нет смысла.
Мэдди зажигает во мне что-то – странное чувство, которого, кажется, я никогда раньше не испытывал. У меня были девушки – признаю, правда, не в последнее время, – и я до сих пор отчетливо помню, что чувствовал рядом с ними.
Это было не так.
Я не борюсь с тем видом влечения, который заставляет меня уложить ее на свой рабочий стол, раздвинуть эти красивые ноги и наброситься на нее без раздумий. Но именно поэтому все так запутанно.
С ней… это что-то другое.
Я наконец понял, что именно, когда вынес ее на руках из студии, а она сказала парню за стойкой ресепшена, что рядом со мной она в безопасности. Это был не первый раз, когда я почувствовал эти чертовы мурашки. Нет. Я чувствовал их, когда она расплакалась у меня в кабинете после того, как я сказал, что ей нельзя сразу возвращаться в профессиональный балет; когда мне казалось, что я умру, если не дождусь конца ее смены, чтобы отвезти ее домой; когда я отогнал того типа с парковки, до смерти перепугавшись, что он может что-то сделать или сказать Мэдди.
Мне слишком много времени понадобилось, чтобы понять: то, что я к ней чувствую, – это сильное, глубинное чувство восхищения и желания защитить.
Потому что я вижу в ней себя.
Потому что тьма в моем сердце узнает ее.
Мне было девятнадцать, когда травма ноги поставила крест на моей карьере в НФЛ еще до того, как она началась.
До конца жизни я буду жалеть, что не выложился на том матче в колледже на все сто. Многие уверяли, что это был несчастный случай – соперник ударил слишком жестко – и что я ничего не мог предотвратить, но это уже не имело значения.
Через несколько месяцев я не попал на драфт НФЛ, а двое людей, которых я считал своей вечной опорой, оказались моими самыми ярыми врагами.
Когда врач сказал, что, если я продолжу играть, рискую навсегда потерять подвижность правой ноги, меня понесло.
Я бросил колледж, и следующие несколько месяцев алкоголь стал моим лучшим другом. Родители забили тревогу– раньше я вообще не напивался. К счастью, им удалось вытащить меня до того, как стало слишком поздно.
Работа с терапевтом помогла мне научиться более здорово относиться к алкоголю и к самому себе. Сейчас со мной все в порядке – я знаю свои пределы и понимаю, когда нужно остановиться. Я могу позволить себе выпить, не становясь угрозой ни для себя, ни для окружающих.
Когда Мэдди рассказала мне о разрушенной мечте попасть в балетную труппу, я увидел в ее борьбе себя. И в то же время – не увидел.
Потому что даже сейчас я могу только мечтать о том, чтобы быть таким же сильным и смелым, как она. Она считает себя сломленной, но сломленный человек не искрится энергией при мысли о возвращении к своему делу, и его глаза не светятся такой первобытной решимостью.
Я уверен, что она думает, будто ее будущее кончено, но я видел достаточно, чтобы знать: она поднимется. И именно это заставляет меня хотеть укрыть ее от всего плохого, мчаться при малейшем намеке на то, что Мэдди в беде.
Потому что, в отличие от меня, она сильная, у нее доброе сердце, а ее упрямая решимость приведет ее к чему угодно.
Я улыбаюсь, вспоминая, как назвал ее врединой. Брат может звать ее «принцессой», и, возможно, она росла немного избалованной, но черт возьми – я бы тоже ее баловал, если бы мог.
И все эти опасные мысли, вся эта дрянь, заканчиваются прямо сейчас.
Мэдди стучит в уже открытую дверь и заходит без костылей, с робкой улыбкой на этих красивых губах.
– Привет, док.
Последний день. Всего один.
– Готова к нашему последнему сеансу?
Она колеблется, и я ловлю себя на том, что у меня самого нет ответа.
В конце концов она кивает и готовится начать.
– Это прозвучит странно, – говорит она, развязывая шнурок на кроссовке, – но эти последние шесть недель пролетели так быстро. Не верится, что я вот так просто полностью восстановилась.
Я стою к ней спиной и пользуюсь этим, позволяя себе крошечную улыбку.
– Так работает медицинская наука.
Она усмехается, и ее смех обвивает мои легкие и сжимает так чертовски сильно, что мне почти нечем дышать. Через час все закончится. Просто соберись и продержись до конца.
– Наверное, ты прав.
Все с той же легкой улыбкой на губах она в последний раз подходит к нашему гимнастическому коврику.
– Я просто думала… – когда она прикусывает нижнюю губу, я отворачиваюсь, делая вид, что ищу какие-то случайные бумаги на столе. Господи. – Я думала, что никогда не восстановлюсь.
Резкая перемена в ее голосе – от игривого к мрачному – заставляет меня взглянуть на нее.
– У меня не было ни малейших сомнений, что ты полностью восстановишься, Мэдди.
В ответ она снова улыбается. Я замечаю, что не назвал ее мисс Стивенс.
– Даже после того, как я вышла, когда должна была отдыхать?
Я не раздумываю.
– Да. Даже после этого.
– М-м…
Я поправляю очки, просто чтобы занять руки.
– Давайте начнем.
Следующий час мы делаем растяжку и прыжковые упражнения, и я с удовлетворением отмечаю, что лодыжка реагирует хорошо. Я по-прежнему считаю, что ей не стоит рисковать и возвращаться в профессиональный балет еще несколько месяцев, я так ей и говорю, но ухудшения я не опасаюсь.
Она сосредоточена на движениях и моих указаниях, засыпает меня вопросами об уходе и нагрузке. Очевидно, она нервничает из-за того, что дальше придется справляться с восстановлением самой, поэтому я говорю:
– Я вышлю тебе инструкцию и видео с короткими упражнениями, которые можно делать дома каждый день.
А потом, потому что мне, видимо, мало самоистязания, добавляю:
– Если вдруг появятся вопросы или сомнения, ты знаешь, где меня найти.
Мэдди быстро кивает, благодарность буквально написана у нее на лице, и мы продолжаем до тех пор, пока не срабатывает сигнал на моих часах, отмечая конец нашего самого последнего сеанса физической реабилитации.
Странно. После нашего объятия на прошлой неделе я ждал облегчения, которое должен был принести этот момент, – утешительной мысли о том, что у моих чувств к Мэдди есть срок годности.
Но теперь, когда этот день наконец настал, я чувствую лишь оглушающую растерянность и укол горьковатого разочарования.
И меня накрывает: я буду по ней скучать.
По какой-то извращенной причине я буду скучать по тому, что каждый день видел свою пациентку двадцати одного года – по ее бесконечным вопросам и ее упорному желанию выздороветь.
Пока я почти уверен, что внутри рассыпаюсь на куски, Мэдди выглядит совершенно спокойной, надевая обувь. Я делаю вид, что занят – обновляю ее карту на компьютере и стараюсь не думать о том, что завтра утром в это же время буду прощаться с совершенно другим пациентом.
Как всегда, идиот.
Да, пациенты приходят и уходят, и мне обычно все равно, увижу я их снова или нет. Я желаю им всего хорошего, не поймите неправильно, но Мэдди – другая. И мне потребовалось слишком много времени, чтобы признаться себе в этом.
Она прочищает горло, вырывая меня из мыслей.
– Мне показалось уместным попрощаться еще одной мандалой.
Я поднимаю взгляд и как раз успеваю увидеть, как она протягивает мне еще один из своих потрясающих рисунков. Я осторожно беру его, словно это оригинал Пикассо. Для меня он стоит даже дороже.
– Спасибо, – искренне говорю я, разглядывая все тончайшие детали. Эта мандала в форме балерины, и у меня сжимает горло.
– Спасибо, – повторяет она. Ее улыбка могла бы ослепить солнце и звезды. – Я знаю, что это ваша работа, но мне не хватит слов, чтобы поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Не только для моей лодыжки, но и… вообще.
Ей не нужно пояснять. Я прекрасно понимаю, о чем она, потому что именно мое стремление делать для нее больше положенного и превратило меня в этот беспорядок.
Она берет сумку, собираясь уходить, и я едва не останавливаю ее, пока не понимаю, насколько это безумно. Какое оправдание я вообще мог бы придумать?
«Привет, Мэдди, я знаю, что был с тобой холоден, но это только потому, что ты была моей пациенткой и у меня были довольно противоречивые мысли о тебе. Не хочешь сходить сегодня выпить?»
Вместо этого я выбираю профессионализм и говорю:
– Мне было приятно с тобой поработать, Мэдди. Рад, что ты довольна результатом.
И даже улыбаюсь – не слишком болезненно.
Она не должна была так на меня действовать, черт возьми.
И, бросив на меня еще одну улыбку и коротко кивнув, она уходит. Я сжимаю кулаки под столом, чтобы не потянуться к ней, и считаю про себя до десяти.
Только вместо цифр – напоминания.
Она для тебя слишком молода.
Она подумает, что ты извращенец.
Ты и есть чертов извращенец.
Для нее ты просто полезный специалист.
Не испорть все в последнюю секунду.
Ты не готов к…
– Джеймс?
Черт.
Я разжимаю кулаки.
– Да, Мэдди?
Ее пальцы уже лежат на дверной ручке, но она ее не поворачивает. Карие глаза с ореховым оттенком скользят по моему лицу с неуверенностью, и когда она прикусывает нижнюю губу, я почти уверен, что она хочет меня убить.
– Я знаю, что вы просто делали свою работу, но вы сделали для меня гораздо больше, и я… – она замолкает, глубоко вздыхает, и, когда продолжает, голос звучит куда увереннее. – Сегодня вечером я работаю в баре и хотела предложить вам бесплатный ужин. За счет заведения. Если у вас не получится сегодня или вообще никогда – я пойму, но для меня было бы очень важно, если бы вы согласились.
У меня замирает сердце, и я не могу удержаться от первого, что приходит в голову:
– Ужин с тобой?
Ее глаза расширяются, и я тут же понимаю свою ошибку. Она сказала, что работает. Очевидно, она не собирается ужинать со мной.
Но потом она кивает, и по коже разливается жар.
– Да, со мной. Думаю, я смогу сделать перерыв от мытья посуды.
– Я не хочу создавать тебе проблемы.
Она отмахивается.
– Моника не будет против. У меня будет двадцатиминутный перерыв около восьми, так что ужин будет коротким, но я буду там.
Я должен отказаться. Бог знает это, я знаю это, весь мир это знает, но каждая клетка моего тела умоляет согласиться.
Это всего лишь ужин в переполненном баре, во время ее перерыва, всего на двадцать минут. За это время я никак не могу все испортить.
Я клянусь, чувствую, как земля уходит у меня из-под ног, когда говорю:
– Тебе не обязательно, но спасибо. Я буду сегодня вечером.
И когда она снова дарит мне эту прекрасную улыбку, я понимаю – у меня проблемы.
Глава 17
Мэдди
Если тебе когда-нибудь, по какой-то причине, понадобится человек с железным самоконтролем – это точно не я.
Ужин. Я пригласила его на ужин. Со мной.
Потому что, выходя из клиники в последний раз, я не могла представить, что больше никогда его не увижу. Не буду с ним разговаривать, не подарю ему больше ни одной мандалы, не увижу эту вечную хмурость на его красивом лице, будто высеченном богами.
Вот, я это сказала. Ну и ладно.
Я знала, что уговаривать долго не придется, но все равно поражает, с какой легкостью Моника соглашается продлить мой перерыв, чтобы я могла поужинать с Джеймсом.
– Можешь прийти чуть пораньше и закончить смену до того, как у вас будет свидание, – сказала она по телефону после моего сообщения.
– Это не свидание, – тут же поправила я. – Просто ужин в знак благодарности.
Моника издала тот самый звук, который издает мой брат, когда спрашивает Лайлу, сделала ли она домашку, она отвечает «да» – очевидная ложь, – и он ей не верит.
– Я могу быть в три, – предложила я, пытаясь ее отвлечь. Если она еще раз нарисует в голове картинку нашего с Джеймсом свидания, я не уверена, что переживу это.
– Конечно, милая. Увидимся.
Джеймс приходит в ресторан за пятнадцать минут до конца моей смены. И я, возможно, начинаю мыть тарелки чуть быстрее.
Когда я заканчиваю, мчусь в кабинет Моники в глубине зала, переодеваюсь из простой черной футболки в свободный нежно-голубой свитер, который отлично сочетается с черными джинсами и кроссовками. Это не самый нарядный образ, но, во-первых, это не свидание. Я не стараюсь. Хотя это не мешает мне поправить волосы и нанести немного туши и помады.
Проверив в зеркале вполне сносное отражение, я расправляю плечи, киваю себе и напоминаю, что я не на войну иду, так что хватит драматизировать.
Если честно, давай на секунду будем реалистами. Это же Джеймс – он видел меня в худшем состоянии, во время панической атаки. Мне не о чем волноваться.
Бар шумный и забитый, все-таки пятничный вечер, но не заметить его невозможно. Его голубые глаза – я что, подсознательно подобрала свитер под их цвет? – прикованы к телевизору, но стоит мне выйти из кабинета Моники, как они устремляются ко мне, словно ракета к цели.
И я сглатываю.
Несмотря на мою обычную уверенность, колени предательски подгибаются при виде аккуратной бороды, которая делает его куда старше, а ладони начинают потеть, когда я замечаю его черный свитер с высоким воротом.
Соберись, Мэдди. Ты не в первый раз видишь мужчину в таком свитере.
Не в первый. Но в первый – такого, с которого хочется его снять. Было бы так неправильно представить его без одежды теперь, когда он больше не мой физиотерапевт?
Да. Он все еще на десять лет старше тебя.
Точно. Это.
Я трясу головой, заставляя себя прийти в себя, и направляюсь к кабинке, где он сидит. С улыбкой, которая, надеюсь, не выдает моего волнения, я сажусь рядом и тут же отстраняюсь, заметив, что моя нога прижата к его.
– Привет.
– Привет.
Я не понимаю, этот полуулыбка на его губах меня успокаивает или, наоборот, делает еще более нервной.
Мои руки тянутся к меню, и я делаю вид, что изучаю его, хотя знаю наизусть.
– Ну, угадай что?
– М-м.
Он кладет руку на спинку нашей кабинки, его пальцы почти касаются моего плеча, и я глубоко вдыхаю.
Ты слишком остро реагируешь. У него просто устала рука, вот и все.
Я поворачиваюсь к нему и одариваю одной из самых широких улыбок, чтобы он видел, что меня не смущает наша близость.
– Моя начальница разрешила мне выйти пораньше, так что со сменой я уже закончила.
Полуулыбка остается, а привычная хмурость исчезает, и это сбивает меня с толку.
– Правда?
– Ага.
Он не отводит от меня взгляд и забирает меню из моих рук той рукой, что лежит на столе.
– Отлично. Я люблю есть не торопясь. Медленно.
У меня перехватывает дыхание от двусмысленности, которой, я почти уверена, тут вообще нет. Мои гормоны, должно быть, сошли с ума, потому что почему я сейчас представляю голову Джеймса между моими ногами, воочию убеждаясь, насколько медленно он умеет есть?
Господи.
Со мной этого не происходит. У меня нет сексуальной фантазии о моем бывшем физиотерапевте, который на десять лет старше и сидит прямо здесь. Я отказываюсь в это верить.
– Мне понравились куриные крылышки, которые ты тогда мне заказала, – как ни в чем не бывало говорит он, просматривая меню, будто только что не превратил меня в желе. – Что возьмем в этот раз? Я доверяю твоему вкусу.
Да, Мэдди, может, сосредоточишься на настоящей еде и ни на чем другом?
– Сэндвич с рваной свининой хороший, – предлагаю я, когда сердце немного успокаивается и позволяет вести нормальный разговор, как любому вменяемому человеку. – И куриные кесадильи тоже.
Он на секунду задумывается.
– Сэндвич звучит неплохо. А ты что возьмешь?
Я все еще плохо соображаю, так что отвечаю:
– То же самое.
Он кивает.
– Газировку?
– Давай.
Моника подходит к нашей кабинке как раз вовремя, чтобы принять заказ, и пока Джеймс ей все говорит, меня снова накрывает мысль о нашей разнице в возрасте.
Эта борода делает его старше, и даже если внешне я выгляжу старше своих двадцати одного, меня все равно беспокоит, что подумают люди, увидев нас вместе.
Я знаю, это глупо. Кого вообще волнует чужое мнение?
К тому же мы не пара. Мы просто два человека, которые сидят в баре. Подумаешь.
– Ты с нами?
Я моргаю.
– Да, да. Прости. Ты что-то сказал?
Эта самодовольная полуулыбка меня добивает.
– Я спросил, не беспокоит ли тебя лодыжка.
– Нет. Все отлично, – улыбаюсь я в ответ. – Кстати, на следующей неделе я возвращаюсь к работе официанткой.
– Это хорошо. Будешь брать больше смен?
Моника возвращается с нашими газировками и подмигивает Джеймсу так, что я краснею. Эта женщина совсем не умеет быть незаметной. Я прочищаю горло.
– Если получится, да. Чаевые отличные, и я не хочу дальше жить за счет брата.
Слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить. Я не хочу, чтобы он подумал, будто я нахлебница, но это правда, так зачем ее прятать?
– Я помню, в первый день твой брат приходил с тобой в клинику. Он живет поблизости?
– Это был он. И нет, он живет в Уорлингтоне, в нескольких часах езды. Поэтому он и перестал со мной ездить, – объясняю я.
На секунду мне становится страшно, что Джеймсу все равно и я сболтнула лишнего, но он продолжает задавать вопросы.
– А твоя мама?
У меня подпрыгивает желудок.
– А что с ней?
Джеймс проводит ладонью по челюсти, и я против воли слежу за этим движением. Серьезно, у меня, должно быть, температура. Не может быть нормальным так сильно тянуться к чьим-то рукам.
– Помню, ты как-то упоминала ее. Она не могла возить тебя в клинику? – спрашивает он и тут же добавляет: – Извини, если лезу не в свое дело. Можешь смело послать меня к черту.
У меня вырывается искренний смешок.
– Все нормально. Мы с мамой не так уж часто видимся.
Я беру соломинку из стакана и начинаю вертеть ее между пальцами.
– Вообще-то я выросла с братом.
Он приподнимает брови.
– Да?
Я вижу, что ему любопытно, но он боится спрашивать, поэтому я продолжаю. Мне не стыдно за то, как я выросла.
– Он забрал меня к себе, когда мне было четыре. Ему было тридцать. Я жила с ним и с моей невесткой – а потом еще и с племянницей – до тех пор, пока не переехала сюда в восемнадцать.
– Ничего себе, – выдыхает он. – Я даже не знаю, с чего начать. У меня слишком много вопросов.
Я усмехаюсь.
– Стреляй.
Он убирает руку со спинки кабинки и переплетает пальцы на столе. Мы так близко, что я чувствую его одеколон, и мне вдруг хочется залезть на него, как на дерево. Прекрасно.
– Итак, – начинает он. – Когда я увидел твоего брата, я подумал, что это твой отец. Без обид. Просто он выглядит старше.
– Ему сорок семь, – отвечаю я. – Я родилась, когда ему было двадцать шесть. И прежде чем ты спросишь, да, мама была очень молодой, когда родила его. Шестнадцать, если точно. Формально он мне сводный брат, но нам обоим не нравится это признавать.
Я улыбаюсь, думая о Сэмми.
– Он для меня куда больше, чем просто брат. Ему пришлось таким быть.
– Могу представить. – Он внимательно вглядывается в мое лицо, словно ищет что-то. – Как его зовут?
– Сэмюэл, но все зовут его Кэл, потому что его фамилия Каллахан. А я зову его Сэмми.
– Многовато имен для одного человека, – поддразнивает он.
– Его это не напрягает, – улыбаюсь я. – Еще вопросы?
Джеймс не колеблется.
– Почему ты вообще переехала к брату?
Против воли губы сжимаются в тонкую линию, но я заставляю себя сказать это. Я хочу. Черт возьми, по какой-то причине я хочу, чтобы он знал обо мне все.
– У моей мамы были проблемы с алкоголем.
Он слушает очень внимательно, и даже когда Моника приносит наши сэндвичи, он не притрагивается к своему.
– Брат всегда был рядом, потому что мама была ненадежной. Ну и потому, что он меня любит, наверное.
– Конечно любит, – уверяет он, хотя не знает ни моего брата, ни наших отношений. Я все равно это ценю.
– Когда мне было четыре, родители сильно поссорились, и отец ушел. Я его больше не видела, но это не главное.
Я глубоко вдыхаю. Как ни странно, я помню тот день до мельчайших деталей.
– Мама напилась в гостиной после того, как уложила меня спать, но она очень громко плакала, и я проснулась. Я испугалась, что мама плачет, и побежала к ней, потому что подумала, что она умирает. А когда я бежала, я споткнулась о пустую бутылку, которую она оставила на полу, ударилась головой о журнальный столик и… Ну, сам посмотри.
Я убираю волосы, показывая правую сторону линии роста волос, где до сих пор виден крошечный шрам.
Он шипит:
– Черт, Мэдди.
– Знаю, – отвечаю я с грустной улыбкой.
Он тянется и касается шрама, и когда его большой палец касается моей кожи, внутри меня вспыхивает что-то новое. То, чего никогда раньше не было.
Его взгляд находит мой, пока он убирает прядь волос со шрама. Между нами пробегает электрический разряд, и он тут же отстраняется.
– Что было потом? – спрашивает он, воруя картошку фри с моей тарелки.
Я сверкаю на него взглядом и утаскиваю одну с его тарелки, отчего он смеется.
– Подключились социальные службы, и, если коротко, мама легла на реабилитацию, а я переехала к брату и Грейс – его нынешней жене. Мама пыталась забрать меня обратно, когда протрезвела, но, как оказалось, у меня была сильная тревога при разлуке с братом, так что решили, что мне лучше остаться с ним.
– Ты часто видишься с мамой?
– Не особо, – признаюсь я. – Мы… не очень хорошо поддерживаем связь, но недавно я ее видела. Ты знаешь.
Он кивает.
– Ты была расстроена в тот вечер.
– Была.
Я не хочу вдаваться в подробности и не вдаюсь. Он тоже не давит, и я ценю это больше, чем он может представить.
– Давай поедим, пока не остыло, – предлагаю я.
– У меня еще есть вопросы.
Я приподнимаю бровь с притворным весельем.
– А я-то думала, ты молчаливый ворчун. Откуси и я отвечу.
Он снова низко, хрипловато смеется, и это один из самых красивых звуков, которые я когда-либо слышала.
А еще от него мне приходится сжимать ноги, чтобы хоть немного унять неприятные ощущения, но сейчас я предпочитаю об этом не думать.
– Ну, твои вопросы, – напоминаю я, откусив пару раз от своего сэндвича. Его уже наполовину съеден. Вот же монстр. – Ты же говорил, что ешь медленно? – поддразниваю я.
Он смотрит на меня так, что я не могу понять, что это значит.
– Сегодня я очень голоден.
О боже.
Он продолжает:
– Но да, еще один вопрос. Ты переехала в Норкасл в восемнадцать?
– Да, ради балетного образования.
– И ты приехала одна?
Я пожимаю плечами.
– У школы были общежития, и я была только за. Я не хотела заставлять кого-то переезжать ради меня.
Я не стала бы снова менять чью-то жизнь ради себя.
– Это впечатляет, – говорит он. – Тебе не было страшно в таком возрасте одной переезжать в новый город?
– Я была в восторге.
Я улыбаюсь, вспоминая свой первый день.
– Я хотела только одного – учиться балету и быть лучшей, насколько смогу, так что мне было все равно, что придется уехать. Я вообще быстро нахожу друзей, как тебе известно. Мы с Грэмом сейчас практически неразлучны.
– Ну конечно, – сухо отвечает он, но при этом ухмыляется.
Он провожает взглядом картошку фри, которую я утащила с его тарелки и отправила в рот.
– Мы друзья, Джеймс?
Он доедает последний кусок сэндвича и запивает газировкой. Теперь его очередь воровать и он забирает не одну, а сразу две мои картофелины. Это война.
– Я не уверен, что хочу дружить с воровкой.
– Тогда ты, должно быть, сам себя ненавидишь.
Что-то мелькает в его взгляде, но он тут же моргает, скрывая это.
– Я не дружу со своими пациентами.
– С бывшими пациентами.
– То же самое.
– Но ты ведь отвозишь их домой после смены?
Он шумно выдыхает через нос, щеки заливает румянец.
– Ты – настоящее бедствие.
Я демонстративно хлопаю ресницами, просто чтобы его взбесить.
– Но я ведь еще и твой друг?
Он делает вид, что раздумывает.
– Только потому, что мне достаются бесплатные мандалы.
– Ну конечно.
И тут я понимаю: по идее, это должно казаться странным – вот так шутить с ним. Не так давно он едва ли говорил со мной больше пары слов, всегда держался строго профессионально, а теперь… Я почти могу поверить, что мы и правда друзья.
Или, по крайней мере, он не испытывает к моему обществу откровенной неприязни.
Следующий час Джеймс расспрашивает меня о балете и учебе в колледже. Говорить об этом уже не так больно. Не настолько. Он не затрагивает мои планы на будущее, связанные с балетом, и это помогает.
Я тоже спрашиваю его о том, что он изучал в колледже – физиотерапию, тут без сюрпризов, – и о том, как он рос в Норкасле. Разговор идет легко, и я не успеваю опомниться, как к нам подходит другая официантка с счетом.
– Я заплачу, – настаивает Джеймс, уже доставая кошелек.
– Убери это.
Не раздумывая, я тянусь рукой и накрываю его ладонь своей. Теплая, мозолистая кожа касается моей, и в животе поселяется что-то, очень похожее на волнение. Когда дышать вдруг становится сложнее, я отдергиваю руку.
– Я же сказала, что это за мой счет. Дай мне заплатить.
– Тебе не обязательно.
– Я хочу.
Он хмурится, но убирает кошелек в карман.
– Вредина.
– Ворчун.
В ответ он издает какое-то рычание, не совсем похожее на человеческое.
Я расплачиваюсь, пока он отлучается в туалет, и вскоре мы оказываемся на улице.
– Я отвезу тебя домой, – говорит он, закрывая за нами дверь бара, и холодный ночной воздух тут же обжигает мне нос. – Это не обсуждается.




























