Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
Я никогда не позволяла себе чувствовать ничего, кроме легкого, поверхностного влечения, боясь заполнить пустоту, которую оставили родители, еще до того, как мне исполнилось пять. Я боялась гнаться за настоящей любовью, которую всегда видела вокруг, но сама никогда не испытывала, и потому не давала себе разрешения чувствовать больше.
А что, если я просто пыталась заполнить место, которое невозможно заполнить?
Но встреча с отцом научила меня другому: заполнять нечего, потому что оно никогда не было заполнено изначально.
Любовь и заботу, которые должны были дать мне родители, я получила от других – сначала от Сэмми, потом от Грейс, потом от Лайлы и всей нашей семьи.
Могу ли я тосковать по тому, чего у меня никогда не было? Могу. Но я не буду. Я отказываюсь. Не тогда, когда передо мной есть нечто настолько ценное, нечто, что впервые в жизни кажется правильным и целостным.
Может, мне не слишком повезло в детстве, но я сделаю все, чтобы стать самой везучей версией себя взрослой. И начинается это вот с этого.
– Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, – шепчу я, и в моем голосе нет ни тени сомнения.
Я никогда не просила любви, которую, как мне кажется, заслуживаю. Но, может быть, пришло время.
Может, я все это время ошибалась.
Дыхание Джеймса смешивается с моим, наши лица всего в нескольких сантиметрах друг от друга. В кабинете Моники темно, единственный свет – от компьютера и из-под двери, и все же я вижу колебание в его глазах. И сожаление.
– Мы не можем, – говорит он так, будто ему самому от этого больно.
Вместо того чтобы позволить сердцу рассыпаться, как оно того хочет, я требую:
– Почему?
Наша команда забивает снова, и рев трибун почти заглушает его голос, но я слышу каждое слово.
– Я слишком стар для тебя.
Разницу в возрасте я никогда не игнорировала, но и никогда не позволяла ей управлять мной. И не начну сейчас.
– Мы уже говорили об этом, Джеймс. И я прошу всего лишь о поцелуе, – бормочу я, боясь повысить голос и разрушить наш пузырь. – Мы оба взрослые.
Он тяжело сглатывает.
– А что будет после поцелуя, Мэдди? Ты правда думаешь, что мы сможем на этом остановиться?
– Нет.
Джеймс отворачивается, губы сжаты в тонкую линию. Он выдыхает – сдавленно, с досадой.
– Как ты себя чувствуешь?
Растерянно. Воодушевленно. Тревожно. Слишком остро.
– Лучше.
– Тогда тебе стоит вернуться к работе.
В его словах нет жестокости или холода – только сухой факт. Они не убивают меня изнутри. Почти.
Мне совсем не хочется возвращаться туда, но чем меньше чаевых я заработаю, тем больше денег придется брать у Сэмми, так что я поднимаюсь с дивана.
Я поправляю форму и уже собираюсь выйти, когда его низкий, глухой голос останавливает меня.
– Подожди меня, когда у тебя закончится смена.
Глава 25
Мэдди
Джеймс не сводит с меня глаз до самого конца вечера.
Он сидит в дальнем углу бара и целый час тянет одну бутылку воды, пока наша команда не выигрывает матч и зал не начинает пустеть.
Раньше он выразился предельно ясно, и я не настолько наивна, чтобы ждать, что он вдруг чудесным образом передумает, хотя этот уголек надежды все еще жжет.
Я слишком стар для тебя, – сказал он, будто я хоть на секунду забыла о нашей разнице в возрасте. Ни на секунду.
Но я ведь не требую от него невозможного. Я не прошу брачного контракта или клятвы вечной любви.
Мне нужен лишь вкус. Только он – и, возможно, тогда я смогу убедить себя, что все кончено.
Фактически он проводит очень четкие границы, и я должна их уважать. И я буду. Кого вообще волнует, что я достаточно взрослая, чтобы заказывать алкоголь в баре? Платить за жилье и быть самостоятельной? Понимать, чего хочу – ну, почти, – и быть достаточно упрямой, чтобы идти к этому? Никого. Потому что мне двадцать один. Целых десять лет разницы между нами, и я не вижу в этом трагедии, но и давить на него не собираюсь.
То, что мне пришлось повзрослеть раньше многих ровесников, не означает, что я полностью зрелая, я это понимаю. Но я также знаю, что выросла в стабильной, здоровой семье, которая научила меня распознавать людей, способных воспользоваться мной – и не одним способом.
Старше он или нет, Джеймс не пытается мной манипулировать. Если бы пытался, он не боролся бы так отчаянно с теми инстинктами, которые, похоже, у нас общие.
Пожалуй, есть и один плюс в сегодняшнем фиаско. Все столики, которые я обслуживала, видели весь этот цирк с Жутким Стариком Номер Один и оставили мне щедрые чаевые, чтобы приободрить. И я не жалуюсь.
Моника тоже отпустила меня раньше обычного – после финального свистка людей заметно поубавилось. Я как раз закрываю за собой дверь в подсобке, готовая наконец выбраться из этого тесного топа и поставить точку в дне, когда телефон в сумке подает сигнал.
Сообщение от Джеймса. Только что.
Джеймс: Я жду в машине снаружи
Я не отвечаю. Вместо этого спешу переодеться, сердце колотится так быстро, что мне кажется, оно вот-вот остановится.
Почти две полные недели он не выходил со мной на связь. Ни слова – даже чтобы сказать, что ему нужно время. Я бы поняла. Черт возьми, правда бы поняла. Но он лишил меня этого выбора – возможности самой решить, что делать с нашими… отношениями? Которых у нас нет и никогда не будет.
Где-то в глубине сознания я понимаю, что веду себя иррационально. Он вернулся, извинился, объяснился. Я это понимаю. И все же не могу погасить этот пожар в животе, наполняющий меня злостью, какой я еще не знала.
Потому что я устала позволять тем, кто уходит, возвращаться и снова топтать меня. Я отстояла себя перед отцом, не уступила, пока он не ушел, и сегодня исключений не будет.
Больше никогда. Им не позволено уходить и возвращаться, когда им вздумается. Это чушь.
Я хватаю вещи, машу на прощание Монике и Мэтту и выхожу в холодный ночной воздух.
Джеймс ждет меня, как и обещал, опершись на капот своей машины, скрестив массивные руки на груди.
Он не отводит взгляда, пока я пересекаю парковку, и я точно знаю момент, когда он это видит, потому что чувствую тот же сдвиг внутри.
Я останавливаюсь перед ним, всего в нескольких сантиметрах от тепла его тела, и говорю:
– Ты ушел.
Голос не дрожит. Слова режут без колебаний.
– Ты пообещал, что будешь рядом, а потом ушел. Ты нарушил свое слово.
Его огромное тело не двигается ни на миллиметр. Ни руки. Ни грудь. Ни резкая линия челюсти.
Он даже не моргает – этот мужчина, которому никогда не недоставало пугающих качеств. Но я не отступаю перед холодом за этими красивыми глазами, в которых терялась бесчисленное количество раз.
Проходят секунды. Потом целая минута. Он все еще молчит. Губы, которые всего час назад я призналась, что хочу поцеловать, сжаты намертво.
Мне хочется читать его мысли, но одновременно я слишком боюсь того, что там найду. Думаю, не будет ли это слишком больно. Не обожжет ли.
Не сломает ли меня.
Он делает шаг вперед. Потом еще один. И вот та самая рука – огромная – ложится на мою щеку, бережно удерживая ее в теплой ладони.
– Мэдди, – мое имя срывается с его губ одним выдохом, чем-то средним между болезненным шепотом и вздохом.
Я моргаю, глядя на него снизу вверх, не уверенная, имею ли право вообще дышать. Кажется, не смогла бы, даже если бы захотела.
Когда его лоб касается моего – так мягко, как я никогда раньше не видела его ни в чем, – я немного таю.
А когда он снова заговорил, я растаяла целиком.
– Прости, что причинил тебе боль.
Голос низкий, хриплый, и мне кажется, его пальцы на моей коже слегка дрожат. Но, возможно, это лишь воображение.
– Я не понимаю, что со мной происходит, Мэдди. Почему мне так чертовски страшно из-за этого.
Я сглатываю, горло сухое, словно наждачная бумага.
– Мне тоже страшно.
– Почему? – я чувствую, как он хмурится, прижимаясь лбом к моему.
И вот мы здесь.
– Потому что я заставляю всех уходить.
Я снова сглатываю. Сердце бешено скачет в груди, пульс гремит в ушах.
– Я заставила уйти тебя. Я сказала, что нам стоит снова увидеться, и это тебя напугало.
Его большой палец касается моей щеки, прямо под глазом, и только тогда я понимаю, что по коже скатилась слеза.
– Ты меня не оттолкнула, малышка. Никогда бы не смогла.
Джеймс закрывает глаза и глубоко вдыхает через нос.
– Мне безумно стыдно за то, что я исчез вот так, но обещаю: это не имело к тебе или твоим словам никакого отношения. Ты никогда не заставила бы меня уйти. Никогда. Потому что я не хочу уходить от тебя. Ты меня понимаешь?
Я судорожно глотаю воздух и слегка киваю.
– Кто это с тобой сделал, Мэдди?
Резкая перемена в его голосе застает меня врасплох.
– Кто сделал тебя такой недоверчивой, такой настороженной? Кто заставил тебя поверить, что ты виновата в поступках других людей?
И вот тогда я это чувствую.
Все начинается с пальцев ног, потом поднимается к коленям, груди и, наконец, к челюсти, которую он так бережно держит в ладонях.
Меня начинает трясти так, как никогда прежде, и ему не требуется ни секунды, чтобы притянуть меня к себе, к своей твердой груди, и удержать там. Успокаивая.
Его рука обнимает меня за спину, пальцы распластаны на бедре, а другая рука зарывается мне в волосы. Джеймс прижимает колючую щеку к макушке моей головы и покачивает меня из стороны в сторону, укачивая, будто я хрупкая вещь, которую нужно защитить.
И за все свои двадцать один год я никогда не чувствовала себя более укрытой.
Наверное, поэтому я ему и рассказываю. Наверное, поэтому решаюсь доверить ему то, о чем не говорила никому – ни друзьям, ни семье, ни брату. Но я хочу, чтобы он знал.
Я хочу, чтобы он знал, потому что это Джеймс. Просто он.
Я хочу рассказать ему о ней.
– Когда я переехала сюда, в Норкастл, четыре года назад, я пошла к психотерапевту, – начинаю я, не веря, что это правда происходит. Я говорю об этом и держусь. Я в порядке. – До этого я два года не ходила на терапию, но впервые оказавшись так далеко от семьи, живя одной… мне показалось, что это правильное решение.
Его объятия сжимаются, придавая мне сил снова пройти через этот ад.
– Пара первых сессий прошла нормально. Она говорила… – я выдыхаю, уговаривая тело успокоиться и перестать так сильно дрожать. Не выходит. – Она говорила вещи, которые меня задевали, но я старалась не придавать значения. А потом, со временем, начала подбрасывать мне в голову разные идеи. Она объясняла это так, что звучало логично, и поначалу тревоги не возникало.
– Какие вещи? – спрашивает он. В голосе рычание, но злость направлена не на меня. Я это знаю.
Я зарываюсь лицом в его грудь – еще ближе к сердцу.
– Она говорила, что я… что я эгоистка по отношению к своей семье, потому что нагружаю их своими проблемами. Что им нужен настоящий отдых от меня теперь, когда я наконец съехала.
Я никогда не забуду ту резкую боль в груди, будто я умирала, в тот момент.
Над моей головой срывается глухое:
– Черт.
– Она говорила, что мне нужно быть самостоятельной и оставить их в покое, дать им наслаждаться своей семьей. Ну знаешь, потому что я ведь не их настоящая семья.
– Это бред, – выплевывает он.
– Я знаю это сейчас. – Но ущерб уже нанесен, и последствия так трудно стряхнуть. До боли трудно. – Я рассказала ей, что мне стыдно из-за того, что из-за меня они не могли иметь больше детей, хотя они никогда не говорили ничего подобного, и сейчас я понимаю, что это неправда. Но она сказала, что мои подозрения верны и что, вероятно, теперь, когда я съехала, у них появится еще один ребенок.
Но этого не произошло. А когда я как-то в шутку сказала об этом Сэмми, он фыркнул и ответил:
– Нет уж, спасибо. Ты и Лайла обеспечили меня седыми волосами на всю жизнь.
Пальцы Джеймса массируют мне кожу головы, будто он сам пытается вытолкнуть все плохие воспоминания.
– Что еще она говорила?
– Слишком много. Она говорила слишком много. – Мое тело перестает дрожать, кроме рук, зажатых между нашими телами. – Она говорила, что все уходят из моей жизни, потому что я эгоистка и отталкиваю людей. Что моя мать пыталась вернуться за мной, но я не позволила и вместо этого манипулировала братом своими слезами, чтобы он пожалел меня и оставил. Я годами страдала от панических атак, просто думая о том, какой я ужасный человек. И я никогда не рассказывала об этом семье.
– Господи, – бормочет он мне в макушку. – Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Надеюсь, ты понимаешь, что это все чушь.
– Иногда об этом трудно помнить, – шепчу я, вдыхая знакомый пряный аромат его одеколона. – Но я стараюсь. Каждый день борюсь с навязчивыми мыслями.
– Сколько ты к ней ходила?
– Около двух месяцев. Мне не стоило возвращаться после первой сессии, может, после второй, но она была такой… такой хитрой. Сейчас, оглядываясь назад, я чувствую себя такой глупой. Мне следовало понять, что что-то не так, гораздо раньше.
Он сжимает мою талию.
– Главное, что ты выбралась оттуда, – успокаивает он. – Ты ходила на терапию после этого?
Я качаю головой.
– Не могу. – А вдруг следующий терапевт скажет то же самое? Я поверю, что он прав? – Она все для меня испортила.
– Но терапия тебе сейчас нужна?
Сказать «не помешало бы вернуться» – значит сильно преуменьшить. До нее терапия всегда помогала мне. Я выходила с сессий с легкостью в груди и полная оптимизма, а теперь…
Джеймс отстраняется, не отпуская меня полностью, чтобы посмотреть мне в глаза.
– Мы вместе подберем варианты, – решает он тут же. Просто так.
Я моргаю, глядя на него, как раз в тот момент, когда его рука с бедра скользит к моей спине и замирает там. Как якорь.
– Я не позволю ей разрушить для тебя что-то хорошее, Мэдди. То, что тебе нужно. – Он внимательно изучает мое лицо и, кажется, что-то находит. – Ты знаешь, у нее все еще есть лицензия?
Я качаю головой.
– Понятия не имею. – Меня раньше тошнило от одной мысли о ней, не говоря уже о том, чтобы искать ее в сети. – Я знаю, что у нее есть сайт, я так ее и нашла, но…
– Как ее зовут? – спрашивает он. В его голосе появляется новая решимость.
– Зачем тебе?
– Я добьюсь лишения ее лицензии.
В его словах нет ни тени сомнения. Ни одной. И по позвоночнику снова пробегает знакомая дрожь.
– Даже если это будет последнее, что я сделаю. Никто не трогает тебя и остается безнаказанным, малышка. Не пока я рядом.
Тук. Тук. Тук.
Я облизываю губы и замечаю, как его взгляд следит за движением, будто ястреб.
– Ее имя больше не имеет значения.
– Для меня имеет. Если она причинила тебе боль.
– Джеймс, правда, все в порядке, – настаиваю я еще раз.
Когда он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, я делаю то, чего никогда, ни за что на свете не могла бы себе представить.
Я прижимаю палец к его губам – таким мягким под моим прикосновением, – и он тут же замолкает.
Это было бы смешно, если бы не то, как жар в его глазах превращается во что-то менее злое и более… голодное. Я даже не знаю, как это описать.
– Все хорошо, – мой голос звучит шепотом. – Со мной все нормально. Я пытаюсь вернуться к той, кем была раньше, и это главное. Ладно?
Он молча кивает.
Медленно, слишком медленно, мой палец соскальзывает с его губ, задерживается на колючем подбородке, а потом на бешено бьющемся пульсе на его шее. И я не могу удержаться, поэтому говорю:
– Прости, что вот так вывалила на тебя все это. Я знаю, ты спросил, но…
– Мэдди.
Я сглатываю.
– Да?
– Перестань извиняться.
А потом – а потом, словно у него заканчивалось время и он одновременно умирал от голода, он сокращает оставшееся между нами расстояние и прижимает свои губы к моим.
Черт возьми.
Гортанный звук, который срывается с его губ, почти животный. Его руки – сильные, властные – притягивают меня невозможным образом еще ближе к его твердому телу.
О боже.
Он тянет меня за волосы так, что это ощущается доминирующе и чуть болезненно, вырывая из глубины моего горла слабый звук, которого я раньше никогда от себя не слышала. Прежде чем я успеваю все это обдумать, мои пальцы вплетаются в его волосы, ногти царапают кожу головы, и он стонет.
Он целует меня так, будто тонет, а я – его берег.
В этом поцелуе нет ничего медленного или нежного, но он именно такой, как мне нужен. Какого мое тело умоляло.
Не имеет значения, что мы стоим посреди парковки, где любой, выходящий из бара, может нас увидеть. Мне плевать на все, кроме всепоглощающего ощущения его губ на моих.
Его зубы тянут мою нижнюю губу, и мой рот приоткрывается ровно настолько, чтобы его язык переплелся с моим в чувственном танце. Его рука находит обнаженную кожу на моей спине, и прежде чем мы успеваем это осознать, мы оба задыхаемся.
– Видишь, что ты со мной делаешь, – рычит он мне в кожу, прижимая мой живот к своему твердому паху. Он твердый. Он твердый из-за меня. – Ты сводишь меня с ума, малышка. Чувствуешь?
– Да, – выдыхаю я, отчаянно желая ощутить его трение между ног. – Джеймс…
Он прикусывает мне ухо.
– Скажи мне, почему это кажется таким правильным, если это так чертовски неправильно?
Я отрываю его от своей шеи, пока мы не оказываемся лицом к лицу.
– Потому что это не неправильно.
Он сглатывает. В его взгляде так явно читается внутренний конфликт, что мне хочется закричать. И, возможно, я не делаю себе одолжения, но говорю:
– Только сегодня. Забери меня сегодня домой и забудь о том, правильно это или нет. Хотя бы на одну ночь.
Он прижимается лбом к моему, но не произносит ни слова. Закрывает глаза, дышит тяжело, и мне кажется, что я потеряла его, так и не успев обрести.
– Джеймс…
Слова умирают у меня на губах, заглушенные новым, обжигающим поцелуем. Я хватаюсь за его рубашку, а его руки находят изгиб моих ягодиц, сжимая их так, как я бесчисленное количество раз представляла в своих запретных фантазиях.
Потом его рот скользит к моей шее – кусает, целует, втягивает кожу. Какая-то первобытная часть меня хочет, чтобы он оставил след, дал миру понять, что я принадлежу ему.
Щеки заливает жар, когда он подхватывает меня, и я инстинктивно обвиваю бедрами его талию.
– Ну и кто теперь краснеет? – хрипло, дразня, спрашивает он, большим пальцем лаская мою пылающую щеку. – Скажи, чего ты хочешь, красавица.
Слова вырываются сами, без стыда.
– Я хочу почувствовать тебя, – выдыхаю я, задыхаясь от желания, от отчаянной потребности, от ноющей тяги. Кажется, я никогда не хотела ничего сильнее.
– Да? – рычит он, прижимая свой твердый пах к моему мягкому центру. – Хочешь почувствовать меня вот здесь?
– Да, – выдыхаю я, цепляясь за него. – Прямо там. Пожалуйста.
– Посмотри на себя, как вежливо просишь.
Его зубы впиваются мне в горло, не до боли, но достаточно, чтобы из меня сорвался откровенный стон.
– В машину, малышка.
Он целует меня еще раз, второй, и только потом неохотно опускает на землю. Наши губы встречаются снова – коротко, жестко, – прежде чем его прикосновение покидает мое тело, и я забираюсь на пассажирское сиденье.
Джеймс не говорит ни слова, пока мы едем к его квартире, и горячее обещание висит между нами, ощутимое, тяжелое. Одна из его больших ладоней лежит у меня на бедре – собственнический жест, к которому я уже начинаю привыкать, – и он уводит машину в ночь.
Глава 26
Джеймс
Мои губы находят ее в тот же миг, как я с такой силой захлопываю дверь за спиной, что можно разбудить весь чертов дом.
Она разворачивает меня, прижимая к твердому дереву, ее холодные ладони забираются под мою футболку и изучают каждый сантиметр обнаженной груди. Я позволяю ей этот миг власти лишь потому, что она не представляет, что ждет ее сегодня ночью.
Она не знает, какого зверя выпускает на волю.
Ее пальцы дергают мою футболку с яростью маленькой хищницы, и я помогаю ей снять ее. Ее взгляд скользит по моей голой груди, жадно впитывая, а потом она приникает к основанию моей шеи, целуя с приоткрытыми губами, и ниже.
С моих губ срывается отчаянный стон. Где-то на задворках сознания я понимаю, что она для меня слишком молода, а я для нее – сплошная катастрофа, но сейчас мне важно лишь одно: пожирать каждый сантиметр ее кожи. Ее саму.
Я хочу, чтобы она кричала, умоляла, чтобы я довел ее до изнеможения, пока не станет трудно дышать.
– Снимай, – приказываю я, дергая ее топ, и она не медлит ни секунды: он уже на полу рядом с бюстгальтером. Потом я сжимаю ее роскошную задницу, язык дразнит один сосок, пока она не начинает извиваться. – Вверх.
Она послушно делает, как сказано, моя сладкая, обвивая ногами мой торс, пока я несу ее в спальню. Она такая легкая в моих руках, эти груди чертовски вкусные на языке и упругие под ладонями; я прижимаю ее к ближайшей стене и сжимаю волосы в кулаке, отрываясь от кожи. Мэдди задыхается, глаза полны желания.
– Тебе нравится жестко, да, малышка. – Я осторожно впиваюсь зубами в чувствительное место над полной грудью и наслаждаюсь громким стоном в ответ. – Хочешь, чтобы я трахал тебя жестко? Чтобы не жалел твое тело?
Она вздыхает, когда мои пальцы находят пуговицу на ее джинсах и легко расстегивают ее.
– Это тоже снимаем, – требую я, сам уже плохо соображая от желания утопить ее в наслаждении.
Она ерзает у меня на руках, и я ставлю ее на пол, чтобы она спустила джинсы по этим спортивным ногам, гибкость которых мне не терпится проверить. Вид ее простых и при этом чертовски сексуальных черных трусиков прерывается тем, что ее пальцы тянутся к моим джинсам.
– На тебе слишком много одежды, – усмехается она, и я только рад избавиться от преград между нами.
Мы стоим в одном белье и несколько секунд смотрим друг другу в глаза, тяжело дыша.
Мы правда это делаем. Я собираюсь трахнуть свою двадцатиоднолетнюю бывшую пациентку в своей постели и не чувствую ни капли вины.
Мой голодный взгляд скользит по ее идеальным изгибам, от красивых глаз до пальцев ног, и в голову приходит лишь одно слово.
– Потрясающе.
Несмотря на полумрак комнаты, я не пропускаю ее румянец.
– Ты тоже выглядишь ничего, – задумчиво говорит она, и кончики пальцев начинают выводить круги на моей груди. Они опускаются все ниже и ниже, так медленно и мучительно, что я мысленно обещаю наказать ее за это позже, пока не доходят до края моих боксеров.
Когда она облизывает губы, я теряю контроль. Я снова завладеваю ее ртом, наши языки сражаются за невозможную победу. Я отступаю с ней к кровати и опускаюсь, пока не сажусь на матрас. И только сейчас замечаю татуировку бабочки у нее на ребрах – маленькую, тонкую и изящную, как она сама, и оставляю на ней мягкий поцелуй.
– Ты сама это рисовала? – Мой голос звучит грубо, но и ее – тоже.
– Да, – отвечает она, прежде чем я снова целую ее кожу.
Моя.
Мысль возникает ниоткуда, но к черту – называть ее моей кажется правильным.
Мои пальцы, еще секунду назад сжимавшие ее бедра, находят путь под край трусиков.
– Можно я их сниму?
Она кивает, явно не ожидая вопроса, и я задерживаю дыхание, медленно спуская тонкую полоску ткани по ее ногам. У меня текут слюнки от вида ее наготы – всего в нескольких сантиметрах от моего лица.
Она совершенна – снаружи и внутри, – и я не знаю, куда себя деть.
Это поглощает целиком, и я превращаюсь в пепел, лишь думая о том, что будет, когда все закончится. Потому что больше так ее у меня не будет.
Одна ночь. Всего одна. Сегодня и конец.
Оттолкнув собственные мысли, я отползаю назад по кровати, пока не ложусь на спину, уткнувшись затылком в подушку. Она смотрит на меня с интересом, все еще стоя у изножья матраса, дразня на расстоянии. Я хлопаю ладонью по груди.
– Иди сюда.
Она игриво приподнимает бровь.
– Хочешь, чтобы я села тебе на грудь?
– Я хочу, чтобы ты села мне на лицо, и я наконец попробовал эту сладкую киску.
У нее перехватывает дыхание, рот приоткрывается, будто она не понимает, что каждое ее малейшее движение – моя чертова погибель.
Но она быстро приходит в себя, забирается на матрас и ползет ко мне на четвереньках. Я не могу оторвать взгляд от ее центра, когда она раздвигает ноги, оседлав мой торс, – от того, как блестящие губки расходятся при каждом движении.
– Я никогда… – начинает она, впервые с тех пор, как мы поцеловались на парковке, выглядя неуверенной. – Никто никогда…
Черт.
– Тебе никогда не делали кунилингус?
Когда она качает головой, ее признание посылает глупый, сладкий толчок самодовольства мне в грудь: я буду первым, кто попробует ее на вкус.
И единственным.
Звучит чертовски правильно.
– Не волнуйся, малышка. – Мои руки скользят вверх по ее бедрам, оставляя за собой дорожку мурашек. – Я сделаю тебе хорошо. Обещаю.
– Я тебе доверяю. – В ее глазах светится уверенность, и, черт возьми, от этого я твердею еще сильнее.
– Поднимайся, – инструктирую я, помогая ей устроиться так, чтобы ее обнаженная киска оказалась прямо здесь, всего в паре сантиметров над моим жаждущим ртом.
Я обдуваю ее, вызывая такой эротичный стон, что мне стоит нечеловеческих усилий не нырнуть туда, как одержимому.
Я хочу не спешить – она заслуживает не меньшего.
Кончик языка слегка, ласково касается ее внешних губ. От этого легкого прикосновения она выгибается, такая отзывчивая, как я и думал.
– Вот так, – рычу я.
– Дж-Джеймс, – запинается она. Ее руки находят мои волосы, пытаясь перехватить контроль, но я не позволяю. Сегодня все только ради ее удовольствия, и я не хочу, чтобы она делала хоть что-то, кроме как растворялась в ощущениях от моего тела внутри нее. – Пожалуйста.
Я оставляю мягкий поцелуй на ее складках, все еще не раздвигая их, потом еще один, вдыхая ее сладкий запах.
– Скажи, чего ты хочешь.
– Т-твоего языка.
Я тихо мычу.
– Этого языка?
На вкус она – сокрушительна. Разрушительна. Все исчезает, когда мой язык проникает в нее, сразу находя влажность ее готового для меня желания. Она стонет так громко, что это срывает с меня последние тормоза, выпуская зверя. Того самого зверя, которого я, черт возьми, изо всех сил пытался держать под контролем рядом с ней. Но больше – нет.
Схватив ее за бедра, чтобы удержать на месте, я зарываюсь лицом в ее жар и принимаю сладкую смерть, которая накрывает меня, когда я ее пробую.
Я лакаю ее, поднимаясь языком вверх, как голодный, пока она извивается надо мной, а щетина царапает ее бедра. Каждый раз, когда мой язык проникает в нее, она издает пронзительный крик, который я уже знаю – никогда не вытравлю из памяти.
– Боже, – задыхаясь, выдыхает она, вцепляясь мне в волосы и двигаясь на мне. – Черт.
Вот так, малышка.
Я трахаю ее языком туда и обратно, так, как собираюсь делать потом членом, и вскоре чувствую, как ее стенки пульсируют и сжимаются вокруг меня. Она близко, но я подлый ублюдок. Еще несколько движений и я поднимаю ее, усаживая обратно на кровать, задыхающуюся и мокрую от пота.
– На колени, – приказываю я, сжимая свой все еще прикрытый член. Она замечает и тянется спустить мои боксеры, но я в ответ шлепаю ее по заднице, заставляя вскрикнуть. – Будь хорошей девочкой и подними попку.
– Что ты собираешься со мной сделать? – спрашивает она, переводя дыхание.
Я беру ее лицо в ладонь, прижимая щеку, и шепчу:
– Я заставлю тебя кричать, пока ты не кончишь на моем члене. Моя красивая девочка этого хочет?
– Хочу, – шепчет она мне в губы. – Мне нужно, чтобы ты был во мне.
Если у меня и были сомнения, теперь все ясно: Мэдди владеет мной, поглощает, лишает всех чувств, кроме врожденного желания сделать ей хорошо, дать ей безопасность, защиту, ощущение, что ее ценят.
Я бы положил к ее ногам весь мир, попроси она – и это осознание пугает меня до дрожи.
Я не знаю, что мы делаем, кроме как поддаемся напряжению, которое копилось с самого дня нашей встречи. В тот момент, когда я впервые увидел ее в приемной клиники, я понял – она меня разрушит. А как могло быть иначе?
Меня это пугает. Слишком рано, и она слишком молода. И все же я не жалею ни об одном решении, которое привело нас сюда. Ни об одном.
Она – то, чего я никогда не ждал, и теперь мне ее всегда мало. Она затягивает, поднимает, идет мне на пользу.
И принадлежит тебе одну ночь. Только одну. Не забывай.
Когда она становится на четвереньки, я снимаю белье и швыряю его куда-то на пол. Сжимаю член в кулаке, двигая рукой вверх-вниз, подготавливая его дать ей то удовольствие, которого она заслуживает.
Мэдди оглядывается через плечо, и ее взгляд сразу цепляется за мой ствол. Губы приоткрываются от длины и толщины, но я не даю ей слишком долго об этом думать.
– Войдет.
Она лишь кивает, сглатывая. Моя ладонь ложится на ее округлую задницу, выставленную для меня, я ласкаю мягкую кожу и тут же бью. Сильно. Когда она вскрикивает, получает еще раз.
– Вот что ты получаешь, – я грубо сжимаю член, оставляя красный след на ее ягодице другой рукой, – за то, что вредничаешь.
Она стонет, выгибаясь, прося еще.
– Да.
Я опускаю голову между ее ягодицами, не в силах держаться подальше от этой киски еще хоть чертову секунду. Я раздвигаю ее шире и снова лакаю набухший клитор, собирая ее соки и всхлипы.
– Джеймс, – стонет она, уткнувшись лицом в мою подушку, пока я вылизываю ее сзади. – Твой член. Пожалуйста. Мне так нужен.
Я делаю последнее движение языком и отстраняюсь – лишь потому, что не могу устоять, когда она умоляет.
– Ты хочешь, чтобы я заполнил тебя?
Она кивает так жадно, что я не верю, что она настоящая. Не верю, что она здесь – моя, чтобы доставлять ей удовольствие. Только сегодня. Я отгоняю ноющую мысль несколькими движениями руки по члену.
– Дай мне взять презерватив.
– Без презерватива, – выпаливает она, заставляя мое сердце остановиться. – Я пью таблетки и проверялась – у меня все чисто. А ты?
Блять.
– Да. Я никогда не занимался сексом без презерватива.
– Я тоже, – признается она, прикусив нижнюю губу. Такая невинная и такая чертовски сексуальная – это сводит меня с ума. – Но мне нужно почувствовать тебя внутри себя без преград.
Я умер и попал в рай. Я мертв. Кончено.
– Тебе это нужно? – Я устраиваюсь сзади, одной рукой сжимая ее ягодицу, другой опуская член к ее тугому входу, но пока не разрушая эту границу. – Скажи, как сильно тебе нужно, чтобы эту киску заполнили.
Потому что кто я такой, чтобы ей отказать, когда она – воплощение мокрой мечты?
– Очень, – всхлипывает она, когда я провожу набухшей головкой по ее шву, покрываясь ее влагой. – Я хочу быть настолько полной тобой, что не смогу дышать.
– Блять, – шиплю я, больше не в силах выносить эту пытку ни секунды.
Она моя.
И я не хочу, чтобы она была чьей-то еще.
Я сжимаю член в кулаке и ставлю его у входа, раздвигая эти сладкие губы головкой, но все еще не вводя внутрь.
И вдруг мой разум заполняют противоречивые мысли, сражающиеся за власть в войне, где единственным проигравшим буду я.
Она – твоя бывшая пациентка.
Ты ее не заслуживаешь.
Она слишком хороша для тебя.
– Джеймс. – Мое имя звучит больно, когда срывается с ее губ, и она двигает бедрами так, что мой член скользит по ее щели, заставляя нас обоих шипеть от этого контакта. – Ты сомневаешься.




























