Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)
Собрав остатки мужества, которые не успел сожрать мой страх, я выпаливаю все разом. К худу или к добру – поехали.
– Насчет приложения для знакомств. – Я снова сглатываю, потому что его ледяной взгляд сейчас способен заморозить целый континент. Мою жалкую уверенность он уже точно заморозил. – Я… подруга свайпнула вверх, и мне очень жаль, если это поставило вас в неловкое положение. Я бы отменила, если бы знала как. Простите. Еще раз. – Я несу чушь. Я знаю, что несу чушь. О боже, все плохо. – Мы просто дурачились. Я ничего не имела в виду. Это было не… ну, не что-то серьезное. В общем. Простите.
Проходит секунда.
Пять.
Десять.
И наконец, наконец, доктор Симмонс моргает.
У него покраснели щеки?
– Все в порядке, – говорит он, и этими двумя словами рушит мой мир.
Все в порядке.
Значит, он видел уведомление. Значит, он пользуется приложением.
Приложением для знакомств.
А значит, он должен быть одинок, да? Если только он не подонок. Но я не считаю его таким.
И почему я вообще думаю о его личной жизни, когда должна срочно придумывать новую личность и бежать из страны?
– Мне правда очень жаль, – настаиваю я.
На этом этапе я уже не знаю, что еще сказать. Возможно, не стоило вообще поднимать эту тему.
Доктор Симмонс опускается в свое кресло на колесиках, что-то печатает на компьютере и не спешит с ответом.
– Все в порядке.
– Моя… моя подруга свайпнула вас, – снова уточняю я. Почему-то мне кажется крайне важным, чтобы он это знал. – Мы просто баловались. Я вообще не хотела регистрироваться и все такое.
И теперь это звучит как жалкая отговорка. Я никогда не выигрываю, да? Ненавижу все.
– Тогда зачем ты это сделала? – неожиданно спрашивает он.
Я пожимаю плечами, хотя он на меня не смотрит. Сжимая костыли, я подхожу к его небольшому столу и отвечаю:
– Подруга сказала, что мне не помешает немного веселья. – Произносить это вслух вдруг кажется грустным. – Я просто не знала, что для нее это и есть веселье. Это вообще не было… весело. В смысле.
Он что-то бурчит себе под нос – это был хмык? – и больше ничего не добавляет. Ладно.
Пока он окончательно меня не отпустил, мой взгляд цепляется за небольшую стопку книг на его столе. У большинства скучные названия со словами вроде «физиология» и «фибромиалгия». Уверена, для специалистов это захватывающе, но меня не привлекает.
Зато раскраска с мандалами – еще как. (*Мандала – это симметричный узор или диаграмма, символизирующая Вселенную, используемая в буддийских и индуистских медитациях для духовного развития и концентрации)
– Я не знала, что вам нравятся мандалы, – выпаливаю я в отчаянной попытке сменить тему.
Не срабатывает.
– А с чего бы тебе это знать? Я не указывал это в анкете.
Что. Черт. Возьми.
– Расслабься. – Он внимательно смотрит на меня поверх очков. – Я просто прикалываюсь.
Он? Прикалывается?
Я прочищаю горло, не зная, что сказать дальше. К счастью, он решает за меня:
– Увидимся завтра. Лодыжка восстанавливается как положено, так что продолжай отдыхать.
Это укол или нет? В конце концов, он знает, что я не особо берегу лодыжку. Он видел меня в пабе Моники – о чем мы оба почему-то предпочитаем молчать. Меня это устраивает. Унижения мне хватит лет на десять вперед.
Но я все равно спрашиваю:
– Вы уверены, что все правда в порядке? Мне очень жаль, если я перешла какие-то границы.
Его низкий голос звучит серьезно и устало:
– Мисс Стивенс, все в порядке. Хватит извиняться.
Я сглатываю.
– Хорошо. Тогда… до завтра. – Я слабо улыбаюсь и разворачиваюсь к выходу.
Мне почти кажется, что разум играет со мной злую шутку, потому что я готова поклясться: его обжигающий взгляд я чувствую спиной до самого выхода.
Глава 8
Джеймс
Черт.
Как я вообще вляпался в этот бардак?
На протяжении всех приемов в понедельник я не могу выбросить это из головы. Мысль въелась в самые глубокие закоулки мозга, затаилась и ждет удобного момента, чтобы снова напомнить о себе.
Виноват здесь только один человек. И это я.
Мне обязательно нужно было все снова испортить.
Я поверил ей, когда она сказала, что ничего не делала в приложении. Что-то в ее голосе – обычно твердом и уверенном, а тогда неожиданно тихом – подсказало, что она говорит правду. Но объяснения и извинения, которых она мне вообще не должна была приносить, не избавили от этого липкого, неприятного чувства.
Они не отменяют того факта, что несколько ночей назад мои нервы были на грани взрыва, когда на телефоне всплыло то уведомление.
И вот это уже, само по себе, чертовски большая проблема.
Мысль о том, что всего этого можно было избежать, если бы я не был таким беспечным, бесит до скрежета зубов. Грэм, мой самый близкий друг, месяц назад заставил меня зарегистрироваться на сайте знакомств, заявив, и я цитирую, что я «одинокий и вечно злой мудак» и мне нужно «вылечить это дерьмо хорошим трахом». Возможно, он был прав, но сейчас это неважно.
Признаю, я однажды все-таки воспользовался приложением, вскоре после того, как он настроил мой профиль. Уведомления о свайпах приходили время от времени, и я обычно позволял им тонуть среди десятков других оповещений, которые получаю каждый день. Но в тот раз моя бдительность дала трещину.
Мне не понравилось, как я себя чувствовал, разглядывая все эти запросы. Как кусок мяса на витрине. Надо было удалить приложение, я знаю. Но потом пришел пациент на прием, и я об этом забыл.
До того дня.
– Язык проглотил, что ли?
Я делаю еще глоток и даже не пытаюсь отвечать. Грэм слишком давно меня знает, чтобы не распознавать мои настроения, и ему на них плевать. Но я тоже знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать: он никогда ничего не оставляет просто так.
Он копирует мой жест, отпивает пива и толкает меня локтем.
– Что тебя теперь гложет?
Я допиваю остатки бурбона и прошу стакан воды. Это всего лишь второй раз, когда я в баре Моники, но, похоже, это идеальное место, чтобы спокойно выпить, не натыкаясь на городских корпоративных придурков. Грэм клянется этим местом. Здесь темно, относительно тихо, и на тебя никто не пялится, когда ты заходишь. Мне подходит.
– У меня все нормально.
Слова на вкус как кислая ложь. И почему-то напоминают ее оправдания. Она не «задумалась». У нее была паническая атака, а к такому я отношусь серьезно. Я знаю, как выглядит печаль. И вид той оголенной боли в ее глазах до сих пор меня преследует.
Так не должно быть.
– Не-а, ни хрена, – мой лучший друг внимательно на меня смотрит, пытаясь разобрать все то, чего я не говорю вслух и никогда не скажу. – С братом уже говорил?
Я делаю глоток в ту же секунду, как официантка ставит передо мной воду.
– Нет. И не собираюсь.
– Джеймс…
– Я не хочу это слышать.
– Я просто говорю…
Я ставлю стакан на стол чуть резче, чем нужно.
– Черт, Грэм. Забей.
Он знает, когда остановиться, и делает это. Я выдыхаю, проводя рукой по бороде, которую давно пора подровнять.
– Прости. Не хотел на тебя срываться, брат.
– Нет, это я виноват, что поднял эту тему, – бормочет Грэм и снова тянется к пиву.
Я качаю головой.
– Все нормально.
Он не в первый раз терпит мое мудачество и не в последний. Если уж на то пошло, я тоже терплю его с колледжа, так что мы квиты.
– Будем заказывать начос или уже по домам? – спрашивает он, снова становясь беспечным.
Грэм – инженер-программист в крутой фирме в центре города и, как и я, не большой любитель шумных компаний. Но его жена Сара сегодня на ночной смене в больнице, и ему не хотелось сидеть одному. Мне же просто нужно было выдохнуть. Очень.
– Дорогая! Кто это у нас тут! Как ты себя чувствуешь? – вдруг восклицает официантка, которая только что была перед нами. Ее большие глаза приклеены к кому-то позади нас. – Мы по тебе скучали.
Меня прошивает острое осознание, оседает где-то под ребрами, и я понимаю. Просто понимаю.
Теперь ясно, почему в прошлый раз я увидел ее в заднем переулке бара. Почему она прошла туда, куда я тогда принял за служебную зону. «Мы по тебе скучали» – значит, она из персонала. Или была.
– В целом неплохо, – ее голос доносится до меня, и в ушах начинает звенеть.
– Ой, милая, тебе не стоило приходить. Тебе нужно отдыхать дома, – добавляет официантка.
И я с ней полностью согласен. Какого черта она здесь делает?
Мне требуется вся сила воли и даже больше, чтобы остаться на месте и не повернуть голову.
– Мне ужасно захотелось бургер Мэтта, – говорит она. Голос звучит удивительно легко и живо – таким я его еще не слышал. Да, у нас было всего несколько сеансов, но это резкий контраст с той девушкой, которую я вижу в клинике. С девушкой, над которой будто постоянно висит туча, а сейчас она говорит так, словно солнце светит только для нее. – И мне нужно было выйти из дома.
– Мэдди, твоя лодыжка…
Вот именно.
– Не волнуйся, Моника. Я приехала на такси, и она почти не болит.
Вот это бьет прямо в живот. Потому что что значит «почти»? Я лечил травмированных танцоров и знаю, что они привыкли к боли. Но это «почти» – на единицу или на восемь?
Сзади слышится тяжелый вздох.
– Ладно. Заходи тогда. Я сейчас приму твой заказ.
Мышцы сжимаются от напряжения, когда я слышу характерный звук костылей, приближающихся все ближе.
– Джеймс? – Грэм толкает меня локтем. – Ты вообще здесь?
Я моргаю.
– Да. Что?
– Я спросил, не хочешь ли ты закончить на сегодня.
Пять минут назад я бы даже не задумался. День выдался паршивым, да что там – вся неделя, и я почти отказался от его приглашения прийти сюда. Но сейчас мне кажется, что если Шэдоу и Мист побудут одни еще час, ничего страшного не случится.
– Я пока не хочу домой, – говорю я, чувствуя странную тяжесть где-то в животе. – Давай перекусим на скорую руку.
– Черт возьми, да, – он расплывается в улыбке. Подзывает официантку – оказывается, ее зовут Моника и заказывает корзину начос и еще одно пиво.
Пока он отвлекся, я украдкой смотрю на Мэдди. Она сидит одна в кабинке на другой стороне бара, спиной ко мне. Это дает мне возможность мысленно отругать себя за то, что я вообще обращаю на нее внимание.
Мне бы стоило помнить, что вне клиники то, что она делает или не делает, меня не касается.
Но пока Грэм рассказывает мне о какой-то рабочей истории, о которой он уже писал на этой неделе, мои мысли уносятся на несколько дней назад.
Я только что вышел из душа, смывая пот после тренировки, когда телефон вспыхнул одним-единственным уведомлением. Всего одним, что было странно, потому что у меня есть дурацкая привычка никогда не удалять приложения.
«Мэдди свайпнула вас!»
Имя Мэдди достаточно распространенное, чтобы ее лицо сразу не всплыло у меня перед глазами. И все же.
Я помню, как стоял там, обмотанный лишь белым полотенцем на бедрах, уставившись в темный экран на прикроватной тумбочке и слыша только один-единственный орган, колотящийся у меня в грудной клетке.
Это должно было быть шуткой.
Оставив под ногами небольшую лужицу на деревянном полу, я собрался с духом, разблокировал телефон и посмотрел в глаза самой не смешной шутке в истории человечества.
Я не стал изучать ее профиль дальше первой фотографии. Не листал ни вправо, ни влево. Не читал описание. Я позволил себе лишь секунду посмотреть на это число – двадцать один.
Ее возраст для меня не секрет, но напоминание оказалось отрезвляющим.
– Ладно, мужик, что вообще происходит? – вопрос Грэма возвращает меня в настоящее. Я смотрю на него и вижу, что он хмурится.
– Не понимаю, о чем ты.
– Ты злишься.
– И что? Я всегда хмурый.
– Не правда, – он внимательно вглядывается мне в глаза, словно ищет что-то. То, чего он не найдет, если это зависит от меня. – Ты отвлекся. Так что случилось?
– Я не отвлекся, – вру я.
– Да неужели. Я знаю тебя как брата, Джеймс, так что давай, выкладывай.
Если уж кто и умеет быть настырным мудаком, так это Грэм. За годы дружбы я понял, что есть вещи, которые мне не сойдут с рук. Одна из них – врать ему, когда он читает меня как открытую книгу.
– Забей, – пробую я в последний раз.
– Ага, значит, тебя что-то гложет, – ухмыляется он. – Я так и знал. Просто скажи. Я все равно узнаю.
– Сомневаюсь, – бурчу я.
Я люблю Грэма, но дело не в нем и не в ком-то еще. Дело во мне и в моей чертовой голове.
– Как хочешь. Я просто пытаюсь помочь, – пожимает он плечами, доедая последние пару начос. – Ну что, по домам?
Я вижу, что он злится, но что мне делать? Сказать ему, что моя пациентка, которой двадцать один, сейчас здесь, хотя ей положено отдыхать дома, и все, чего я хочу, – подойти к ней и потребовать перестать так безрассудно себя вести? Что я по какой-то чертовой причине не могу оторвать от нее глаз? Да, конечно.
Ей приносят бургер, и официантка Моника садится напротив, чтобы составить ей компанию. Потом исчезают наши начос, пустеют стаканы, и Грэм уже расплачивается. Он хочет домой. И я тоже должен. Черт возьми, должен.
По пути к машине, я напоминаю себе, что вне клиники она не моя проблема.
Напоминаю себе, что, возможно, перешел какую-то грань, когда в тот день вышел за ней следом, по причинам, о которых даже думать не хочу.
Я твержу себе это снова и снова, но все равно сижу в машине целый час, ожидая, пока она выйдет из бара.
Я уезжаю только после того, как уезжает ее такси.
Глава 9
Джеймс
Неизвестный номер: Нам нужно поговорить
Через две минуты после того, как Шэдоу будит меня, мяукая и требуя завтрак, будто я не кормил его годами, мой день уже испорчен. Ну конечно.
Я почти не сомкнул глаз прошлой ночью, все мысли крутились вокруг одного: если не хочу окончательно лишиться остатков рассудка, мне стоит перестать ходить с Грэмом в бар Моники.
Не было никакой необходимости сидеть в машине целый час после того, как мы с Грэмом разошлись. Я мог бы сказать, что ждал, пока выветрится алкоголь, но я выпил всего один бокал и не был пьян. Совсем. Иначе я бы вообще не сел за руль.
Двадцать один. Ей двадцать один, и она твоя чертова пациентка.
В этот раз из раздумий меня вырывает Мист, тоже требовательно мяукающий, и я нехотя начинаю собираться.
То сообщение преследует меня в спортзале, в душе и по дороге на работу, но я твердо решил на него не отвечать. Как и на остальные семь, которые он мне прислал.
Пусть катится к черту.
Я здороваюсь с Барбарой на ресепшене, отмечаюсь и кое-как держу себя в руках во время сеанса с Мэдди. Только потому, что она почти не говорит. Та живая, смеющаяся девушка, чей голос я слышал вчера в баре, исчезла без следа. И это не мое дело – куда именно.
Несмотря на ее вылазки в бар, лодыжка выглядит хорошо. Все говорит о том, что она соблюдала покой, и в конце сеанса я ей об этом сообщаю.
– Восстановление идет по плану, – нарочно держу голос ровным. – Можешь позволять себе короткие выходы, но без фанатизма. И избегай лестниц.
Краем глаза вижу, как она кивает. Потом она медлит и подходит ближе к столу, за которым я сижу. Я не отрываю взгляда от экрана компьютера. Там нет ничего, кроме таблицы, которую я открыл по ошибке и в которой сейчас совершенно не нуждаюсь.
– Я… – начинает она и прочищает горло. Пробует снова, и мне не нравится, как тихо и неуверенно звучит ее голос. – Я хотела извиниться.
Фотография ее сияющей улыбки, на которую я не позволил себе смотреть дольше пары секунд в профиле приложения, заставляет ладони вспотеть.
– Все в порядке.
– Я знаю. Но… я извиняюсь не за это. В этот раз.
Медленно я поворачиваюсь к ней, заинтересованный тем, за что еще она считает нужным извиняться, хотя ничего мне не должна.
– За что? – спрашиваю я не потому, что мне так уж интересно, а потому что вижу: ей нужен толчок.
Она и правда не медлит.
– За тот вечер, когда мы встретились в баре Моники. Я хотела извиниться за то, что не выполнила ваши указания. Мне следовало остаться дома. – Она действительно это делает. Ладно. – Я… я боялась, что выход из дома отбросит меня назад в восстановлении.
У меня из горла вырывается что-то вроде хмыканья.
– С лодыжкой все в порядке.
Она молчит несколько секунд, а я снова впиваюсь взглядом в таблицу. Я понимаю, откуда у нее этот страх. Она боится, что собственная неосторожность могла стоить ей того восстановления, которое ей так необходимо.
Я был там. Я слишком хорошо узнаю эту тьму.
– Я все равно хотела извиниться.
– Хорошо.
Но она не уходит. Мэдди еще несколько мгновений стоит на месте, потом тянется к своей сумке и достает что-то шуршащее.
– Вот.
Я снова смотрю на нее. На протянутую руку и лист бумаги, который она мне подает. На… подожди.
– Это вам, – ее голос звучит застенчиво, неуверенно, и дрожь в пальцах почти незаметна. Но я ее вижу. – Это глупо, но… я слишком часто перед вами извиняюсь и подумала, что вы быстрее меня простите, если я подарю вам это.
Это…
Это мандала.
Она дарит мне мандалу.
Я не знала, что Вам нравятся мандалы.
Она заметила раскраску на днях, да? И решила, что будет хорошей идеей сделать мне такую?
Черт возьми.
– Ты сама это нарисовала? – удается выдавить мне. – Вручную?
Внутри поднимается что-то теплое и неправильное. Жар подбирается к шее, и я понимаю, что краснею, как чертов школьник.
– Да, – она отпускает рисунок, а я кладу его на стол, не в силах отвести взгляд. – Мой брат – тату-мастер, и я всегда тренировалась рисовать вместе с ним. Я рисую, когда нервничаю, и подумала… В общем, мысль о том, что мне снова придется извиняться, меня немного напрягала, вот я и сделала это для вас.
Я лишился дара речи.
– Мне правда следовало остаться дома, – продолжает она. – Но мама позвонила, и… это было важно, мне нужно было с ней встретиться. Мы редко видимся. А в бар я пошла потому, что захотелось бургер и свежего воздуха, но я приехала на машине и почти не ходила. Я раньше там работала, и моя начальница мне как подруга, так что я хотела ее увидеть.
Я даже не пытаюсь скрыть облегчение от мысли, что она не заметила меня вчера. Если бы она знала, что я ждал, пока она благополучно сядет в машину, разговор сейчас был бы совсем другим. И куда более неловким.
Я также намеренно пропускаю мимо ушей ее слова о том, что она редко видится с матерью. Чем меньше я знаю о Мэдди, мисс Стивенс, тем лучше.
Сейчас безопаснее всего сосредоточиться на мандале. Это круг с чем-то вроде цветка в центре. И если бы я не знал, что она нарисована от руки, я бы принял ее за одну из мандал из моих многочисленных книг. Настолько она хороша.
– Тот мужчина, что приходил с тобой на первый прием, твой брат?
– Да, – подтверждает она. – Он тату-мастер.
– Ты никогда не думала пойти по его стопам?
Не знаю, зачем я это спрашиваю. Мне не важно. Я не хочу узнавать ее лучше. Она моя пациентка, пациентка, которая на десяток лет младше меня, и есть границы, которые я никогда не переступлю. Одна из них – ненужная близость с пациентом.
– Ой, нет, – смеется она. Этот звук заставляет меня поднять на нее взгляд, на легкий изгиб губ. – Я не настолько хороша. Да и вообще, я всегда больше любила балет.
На этих словах ее улыбка меркнет, и я напоминаю себе, что я здесь для того, чтобы лечить ее физические травмы. И только их.
– Спасибо за мандалу, – говорю я как знак того, что разговор окончен. Следующий пациент появится с минуты на минуту, но даже если бы это было не так, болтать с ней – плохая идея. – Увидимся завтра.
Я вижу, что моя резкая отстраненность застает ее врасплох, но она мгновенно берет себя в руки и дарит мне яркую, не совсем искреннюю улыбку. В ответ я лишь смотрю на нее.
– Конечно. Да. До встречи, док.
Док. Вот это что-то новенькое.
Проходит целая вечность, прежде чем за ней щелкает дверь. И только когда в кабинете остается один-единственный звук, тиканье настенных часов, я позволяю себе провести рукой по усталому лицу.
Мандала смотрит на меня со стола, словно бросая вызов. Внезапным порывом я засовываю ее в рюкзак и решаю не думать о ней до конца дня.
✽✽✽
Мэдди
Я заказываю такси после приема у доктора С застрявшей палкой в заднице.
Он это заслужил.
Не знаю, дело ли в том унижении, которое я испытала, вручая ему мандалу, или в том, как быстро он меня отшил, а потом пришло осознание – мы не друзья.
Мне показалось, что у него вспыхнули щеки, когда он увидел мой рисунок, но с его темной щетиной… Чем больше я об этом думаю, тем меньше уверена. Я бы не удивилась, если бы поставила его в неловкое положение, поэтому говорю себе, что на этом все. Я попыталась, и он вроде как оценил мандалу. Вроде как. Но и только. Больше никаких подарков. И никакого дружелюбия, даже если это идет вразрез с моими инстинктами.
Через двадцать минут водитель останавливается у здания балетной школы Норкасл, и до меня вдруг доходит, что я понятия не имею, что делаю.
Зачем я вообще указала этот адрес? Почему не поехала сразу домой?
Я закрываю дверь машины, уже стоя на тротуаре с костылями, и смотрю, как Uber уезжает.
Медленно вдыхаю носом и решаюсь взглянуть на здание, где должны были сбыться все мои мечты. Я должна была прийти сюда на прослушивание. А потом, если повезет, работать здесь.
Кайла приняли.
Бет сказала мне вчера, и я безумно за него рада.
Конечно, его взяли. Потому что он лучший. Я знала, что это место для него. Я знала, что они увидят ту звезду, в которую он превращается, когда танцует.
Самая зрелая и сострадательная часть меня понимает, что мне нужно с ним поговорить. Правда нужно. Он не виноват в моем детском поведении. Мне пора взять себя в руки и принести ему извинения, которые он заслуживает.
Я секунд пять думаю о том, чтобы написать ему, прежде чем решаю быть честной с собой – я не готова. Пока нет. Он был потрясающим другом много лет, и он не виноват, что его приняли в TNB, а меня – нет. Он не виноват, черт возьми.
Так почему же так больно думать о разговоре с ним? Слышать, как он рассказывает, как невероятно жить мечтой? Мечтой, которую мы делили, а теперь проживает только один из нас.
Мой взгляд цепляется за небольшую закусочную неподалеку, и желудок тут же отзывается урчанием. Ладно. С едой я справлюсь. К тому же доктор Симмонс сказал, что короткие выходы допустимы и на восстановление не повлияют, так что я чувствую себя чуть менее виноватой, снова делая все, кроме отдыха.
Через десять минут я сижу в ближайшем парке и жую сэндвич с тунцом. Неоклассическое здание балетной школы Норкасл маячит вдалеке, но не настолько, чтобы я не видела его, постоянно напоминая о разнице между тем, где я должна быть, и тем, где нахожусь на самом деле.
Когда вопросы о моем расплывчатом будущем начинают наваливаться один за другим, а вина и тревога не дают нормально дышать, я достаю телефон из сумки и набираю номер, по которому следовало позвонить еще несколько дней назад.
– Да, солнышко?
Голос Грейс успокаивает меня мгновенно. Помимо того что она моя бывшая преподавательница балета, жена моего брата – один из самых близких мне людей на свете.
С ней я обычно обсуждаю все свои проблемы, и мне спокойно от осознания, что у нее всегда есть ответ. Но потом я вспоминаю, зачем вообще ей позвонила, и нервы снова натягиваются до предела.
– Я ужинала с мамой на выходных, – выпаливаю я.
На другом конце линии воцаряется тишина.
– Понятно, – спустя мгновение говорит моя невестка. Та самая, которая куда больше похожа на мать, чем моя настоящая. – Дай угадаю, Кэлу ты не сказала.
Она называет моего брата Кэлом, а не Сэмми. Его зовут Сэмюэл Каллахан, но все зовут его Кэлом, кроме меня. Наверное, Сэмми прижилось, потому что в детстве имя казалось мне смешным, а менять привычку сейчас не хочется.
Я сглатываю.
– Нет.
– Понятно, – повторяет она тем самым успокаивающим голосом, по которому я так скучала. Я знаю, что она не договаривает – брат расстроится, что я скрыла это от него. – О чем вы говорили?
И я рассказываю. Про Дэвида, или Дейва, или как там его. Про то, как она вдруг начала переживать за мою безопасность. Про то, как неодобрительно отнеслась к моей работе, будто у нее есть на это право. Про то, как она скривилась, когда я сказала, что Сэмми оплачивает мои расходы на жизнь в Норкасле.
Я вываливаю все одним потоком, боясь потерять темп, если остановлюсь, а Грейс слушает и ни разу меня не перебивает.
Когда я заканчиваю, меньше всего я ожидаю, что Грейс тяжело, почти раздраженно вздохнет.
– Твоя мама… – начинает она и будто запинается. – Твоя мама через многое прошла, но это не оправдание. Ты не заслуживаешь такой ноши, Мэдди.
Я поднимаю взгляд на полуденное солнце, надеясь, что свет удержит слезы там, где им и место. Не на щеках, по крайней мере.
– Я не уверена, что хочу видеть ее снова, – бормочу я, и в каждом слове – стыд. Это же моя мама, черт возьми. Я не должна так чувствовать. – Пока что, – добавляю я, убеждая себя, что я не чудовище. Не полностью. Не такое, каким она меня выставила.
– Ты не обязана, – уверенно говорит Грейс тем самым тоном, которым пользуется, когда Лайла отказывается есть брокколи. И словно прочитав мои мысли, добавляет: – Послушай меня, Мэдди. Мне все равно, что она твоя мать, что она семья. Если тебе рядом с ней некомфортно, ты не обязана с ней видеться. Ни сейчас, ни когда-либо. Ты уже взрослая. И только ты можешь принять это решение.
Я выдыхаю дрожащий воздух, понимая, что все это время держала дыхание, хотя тело не позволяло отпустить его раньше.
– Спасибо.
– Не за что, солнышко. Я не обижусь, если ты решишь отдалиться от нее. И твой брат тоже.
Я в этом не уверена.
– Но он… – я зажмуриваюсь. Черт, эти слезы все-таки текут. – Он так старался сохранить мир. Он…
– Он старался, а твоя мать – нет. И с этим ни ты, ни он ничего не можете сделать, – перебивает она, и ее слова будто примораживают меня к месту. Твоя мать – нет. – Она сама застелила себе постель, теперь ей в ней и лежать. Если ты не хочешь видеть ее снова, винить она должна только себя. Не твоего брата и уж точно не тебя.
Грейс всегда была голосом разума в нашей семье. Сэмми умеет давать отличные советы, но иногда его чрезмерная опека берет верх. С Грейс такого не бывает. Если ты накосячил, она тебе скажет. А если ты ни в чем не виноват, она пробьется сквозь твою упрямую голову, пока ты сам это не увидишь. Именно это она делает сейчас со мной. Я знаю, что она права, но…
– Но она моя мама, – бормочу я, потому что в конечном счете все упирается в этот неоспоримый факт. Как бы ни было заслуженно мое отдаление, где-то глубоко внутри есть часть меня, которая сжимается от одной мысли о собственной эгоистичности. Она может быть не тем человеком, который мне нужен, но мама старалась. Я видела это в том, как она водила меня на блинчики по выходным или в торговый центр после уроков балета, даже когда я уже жила у Сэмми и Грейс. Она бы не стала этого делать, если бы ей было все равно. – Я знаю, что она меня любит.
– Этого недостаточно, – мягко говорит Грейс, будто боится, что ее слова меня сломают. Я и сама не до конца уверена, что они этого не сделают. – Иногда любви недостаточно. Иногда людям нужно показать, что ты им важен. А ты важна. Ты важна для всех нас, Мэдди. Никогда об этом не забывай.
Я всхлипываю, и слезы наконец свободно текут по щекам.
– Не забуду. – Я быстро вытираю их рукавом. – Спасибо, Грейс. Просто… у меня, наверное, не самая удачная неделя.
– Случилось что-то еще? – с тревогой спрашивает она.
Я медлю.
– Нет.
Как и мой брат, его жена тоже не верит моей лжи.
– Я чувствую, что что-то не так, – настаивает она. – Ты расскажешь, или мне угадывать?
Ее поддразнивание вызывает у меня улыбку.
– Попробуй угадать.
– Мм, – она делает вид, что задумалась. – Кажется, я поняла.
– Сомневаюсь, – отвечаю я, все еще улыбаясь сквозь остатки слез.
– Это связано с каким-то парнем?
Сколько лет я ни знаю Грейс, я все равно уверена, что у нее какие-то странные экстрасенсорные способности.
– Типа того, – признаюсь я, слыша, как она посмеивается. – Все странно. Не то чтобы он мне нравился или что-то такое…
– Ну конечно.
Сердце начинает биться быстрее.
– Мы с Бет сделали глупость, и теперь между мной и этим парнем неловко. Думаю, я ему вообще не особо нравлюсь, так что да.
– Во-первых, кто вообще может тебя не любить? Ты сокровище. А во-вторых, мне можно узнать, в чем заключалась эта глупость? Или это слишком унизительно?
– Определенно унизительно, – вздыхаю я, отодвигаясь на деревянной скамейке. Солнце светит мне в лицо, и я закрываю глаза, позволяя теплу высушить слезы на коже. – Бет решила, что мне нужно хотя бы попробовать вернуться к свиданиям, и каким-то образом уговорила меня завести профиль в одном приложении. Если коротко, я свайпнула человека, которого знаю, и теперь между нами неловко.
Ни за что на свете я не скажу ей, что этот «парень» – мой физиотерапевт. Только через мой труп.
Грейс, предательница, начинает откровенно смеяться.
– Да, это довольно ужасно.
– Спасибо, – сухо отвечаю я.
– Ой, Мэдс, ты же знаешь, я шучу, – говорит она, и в голосе еще слышны отголоски смеха. – Ты с ним об этом поговорила?
– Я извинилась за свайп, потому что, ну… это даже не я была, – объясняю я. – Он сказал, что все в порядке, но я не знаю.
– Если он сказал, что все в порядке, значит, так и есть. Он ведет себя с тобой нормально?
Если «нормально» – это угрюмо, то…
– Да.
– Ну вот и ответ. Значит, все хорошо.
Я фыркаю.
– Обожаю твой оптимизм, Грейси. Он мне сегодня был нужен.
Ее голос смягчается.
– Ты можешь звонить мне в любое время, солнышко. Обещаю, я не расскажу твоему брату про этот провал с приложением для знакомств.
Фух. Я люблю Сэмми, но иногда он бывает чересчур опекающим папой-медведем-братом. Кого я обманываю? Всегда.
Ради собственного душевного равновесия я решаю сменить тему.
– Как продвигается новая книга?
Когда в детстве я только начала ходить на терапию, пытаясь справиться с тем, что родители нас бросили, я не раскрывалась. Я не понимала собственных чувств, теряясь в громких голосах в голове. Хотя я всегда любила брата, переезд от родителей к нему насовсем был слишком запутанным для четырехлетнего ребенка.
Пока мой терапевт не попробовал новый подход.
Именно через книги и персонажей, которые переживали то же, что и я, я наконец начала исцеляться. Была одна история – про маленького лисенка, который переехал жить к старшей сестре в лес после того, как родители ушли в очень долгий охотничий поход. Она помогла мне принять новую реальность.
– Все идет хорошо, – отвечает Грейс. – Дедлайн через две недели, я живу на кофеине и почти не сплю, но жаловаться не буду.
По мере того как я продвигалась в терапии, Грейс вывела свою карьеру детского автора на новый уровень. Она объединилась с несколькими терапевтами, которые специализируются на библиотерапии, и начала писать книги по самопомощи для детей и подростков.
У нас дома целая коллекция ее книг, и Лайла знает их наизусть. От согласия и страхов до темы усыновления – Грейс писала о многих сложных вещах так, чтобы дети и подростки могли понять и почувствовать отклик.




























