Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
Глава 23
Джеймс
Мы добираемся до моей машины через два часа, и Мэдди едет у меня на спине.
Примерно полчаса назад она начала жаловаться на лодыжку, а я с радостью принял тепло ее тела, прижатого к моему, и ее ноги вокруг моей талии, пока нес ее, как рюкзак. Она для меня совсем не тяжелая, хотя и продолжала настаивать, что не хочет нагружать спину «старика».
Я еще никогда в жизни не сдерживал настолько сильного желания шлепнуть кого-нибудь по заднице.
Перед тем как сесть в машину, она тянется, и ее балетное прошлое становится очевидным – в каждом изящном движении. Я никогда не видел, как она танцует, но уверен: если бы увидел, не смог бы оторвать взгляд. Да что там – мне и сейчас сложно отводить глаза, когда она делает самые обычные вещи.
Как только мы садимся в машину, я достаю телефон и открываю музыкальное приложение.
– Не против, если я включу один из своих плейлистов?
Она улыбается.
– Конечно.
Бодрые ноты песни Pet Shop Boys заполняют салон, когда я выезжаю с парковки. Краем глаза я вижу, как она слегка покачивает головой в такт, и мои костяшки белеют от того, как сильно я сжимаю руль. Напоминание рукам не тянуться к ней и не заправлять за ухо выбившуюся прядь каштановых волос.
Смотри на дорогу. Ты ее спугнешь.
Этой пугающей мысли хватает, чтобы держать руки на месте, а рот закрытым. До тех пор, пока она не говорит:
– Классная песня. Кто исполнитель?
Если бы я не вел машину, я бы повернулся к ней и уставился.
– Ты шутишь?
Ее беззаботный смех наполняет салон.
– Нет.
– Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто такие Pet Shop Boys?
– Ну, я же не говорю, что не знаю, кто такая Тейлор Свифт. Вот это было бы преступлением, – отвечает она. – И вообще, странное название у группы. Pet Shop Boys? Не говори, что тебе еще и Zoo Guys нравятся.
Мои губы дергаются, намечается ухмылка.
– Ты только что оскорбила несколько поколений и всех людей с хорошим музыкальным вкусом.
– Извини, я забыла, что ты древний.
– И что это говорит о тебе? О том, что ты проводишь время с древним мужчиной?
Она пожимает плечами.
– У меня всегда была слабость к пожилым.
О, Мэдди. Если бы я сейчас не был за рулем…
Песня заканчивается, и начинается другая – той же группы.
– Сначала ты говоришь, что не хочешь нагружать спину старика, а потом называешь меня древним. Ты вообще понимаешь, что мне всего тридцать один?
– Разве ты не слышал? Тридцать один – это новые девяносто один.
– Тогда, боюсь, мы едем прямиком домой. Весь этот сахар из пончиков может меня прикончить.
– А я думала, пожилые мужчины – джентльмены, – поддразнивает она. – И что это за джентльмен, который нарушает обещание, данное своей самой потрясающей, самой смешной, самой невероятной, самой привлекательной и самой очаровательной подруге?
Я больше не могу сдерживать улыбку.
– И эта подруга – ты?
– Грэм классный, но я бы хотела думать, что хоть чуточку симпатичнее него.
– Ты красивая, Мэдди.
Слова вырываются сами собой, прежде чем я успеваю подумать. Потому что да – сомнений нет, она самая потрясающая женщина, которую я когда-либо встречал, и внешне, и внутри. Но обязательно ли мне было раскрывать свой чертов рот?
Чтобы не дать желудку рухнуть в адскую бездну, когда между нами неизбежно повиснет неловкость, я выпаливаю первое, что приходит в голову:
– Если я такой древний, почему ты вообще хотела сегодня со мной встретиться?
Я украдкой смотрю на нее и вижу, что она уже смотрит на мой профиль с тем же спокойным выражением, что и раньше. Будто мои слова о ее красоте вовсе не заставили ее задуматься о том, чтобы выскочить из машины и больше меня не видеть.
– Я просто вспомнила, что ты эксперт по походам, и решила проверить это лично, – отвечает она, и в голосе появляется что-то новое. Почти застенчивое.
Может, дело в нашем поддразнивании или в том, как легко с ней разговаривать, но я нахожу в себе силы задать вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как она написала мне вчера вечером.
– Тебе не кажется это странным? – я сглатываю внезапный ком в горле. – То, что мы вот так проводим время вместе.
– Потому что я была твоей пациенткой? – в ее голосе слышится искреннее недоумение.
– Не только поэтому. – Все сводится к этому, да? – Я на десять лет старше тебя.
– Я знаю.
Пока я обгоняю пару машин, у меня есть несколько секунд, чтобы тщательно подобрать слова. Потому что, возможно, я все это слишком накручиваю. Всегда косо смотрел на мужчин постарше, которые тусуются с молодыми девушками. Но когда дело касается Мэдди…
Это просто она.
Мне нравится проводить с ней время. Очень. Смешить ее, впитывать каждую мелочь из ее жизни, оберегать ее.
– И тебе не кажется это странным? – спрашиваю я снова. – Ты могла бы сегодня провести время с друзьями.
С друзьями своего возраста.
– Могла бы, если бы захотела. Но я захотела провести его с тобой, – говорит она так, будто все действительно настолько просто. – Тебя смущает наша разница в возрасте?
Да. Нет. Не совсем.
Когда она была моей пациенткой – да, потому что это нарушало слишком много серьезных границ. Но сейчас, когда она больше не находится под моей профессиональной ответственностью, когда у меня нет над ней никакой власти…
Тебя к ней тянет. Это все равно неправильно.
– Джеймс? – она тычет меня пальцем в руку.
– Я знаю, что мы просто проводим время вместе, – начинаю я, сам не понимая, к чему веду. – Но мне кажется, будто я… не знаю. Будто лишаю тебя других впечатлений. Того, чем занимаются люди в двадцать один. А не ходят в походы с мужчиной постарше.
Она молчит так долго, что я начинаю думать, что она злится. Что я все испортил.
И тут до меня доносится ее усталый вздох.
– Хочешь правду? – спрашивает она, и из голоса исчезает вся игривость.
Я киваю, боясь услышать ответ и одновременно умирая от желания узнать его.
– Иногда… – она замолкает и начинает заново. – Даже когда ты был просто моим физиотерапевтом и мы не проводили время вот так, все равно было… не знаю. Я никогда не чувствовала себя рядом с тобой незрелой. Если это вообще имеет смысл.
– Потому что ты и не незрелая, – заверяю я.
– Я не всегда делаю лучший выбор, – признает она, – но незрелой себя тоже не считаю. Мне пришлось слишком рано повзрослеть.
– Понимаю.
Желание протянуть руку и взять ее ладонь в свою еще никогда не было таким чертовски сильным.
– Я к тому, что ты всегда относился ко мне на равных.
От этих слов что-то взмывает у меня в груди.
– Потому что мы и есть равные, Мэдди.
– Я просто никогда особо не находила общего языка с людьми своего возраста, – признается она. – Не только из-за того, что произошло с моими родителями, но и потому, что я всю жизнь посвятила балету, а это требует дисциплины. Когда в подростковом возрасте друзья ездили в летние лагеря или ходили в бассейн, я торчала в балетной школе и пахала до изнеможения.
Она этого не говорит, но я все равно слышу невысказанное.
И только затем, чтобы в итоге мечту у меня отобрали.
Она даже не подозревает, насколько это не так. Но я не перебиваю, позволяя ей говорить дальше.
– И с возрастом ничего не изменилось. Ты хоть представляешь, сколько моих знакомых выгоняли с занятий за то, что они приходили с похмелья после ночных тусовок?
Она качает головой.
– Нет уж, спасибо. Я всегда относилась к балету серьезно. И вечеринки с алкоголем никогда особенно не любила. Из-за… ну, ты понимаешь. Из-за мамы.
– То есть по клубам ты не ходишь? – спрашиваю я, поворачивая к пончиковой.
– Ходила, когда только переехала в Норкасл на учебу. Но только в первый год. Просто чтобы понять, в чем весь ажиотаж. Мне это не зашло, – объясняет она. – Иногда я могу выпить коктейль, но напиваться до отключки и танцевать с потными незнакомцами – не мое. Было, пробовала, повторять не хочу.
– И это совершенно нормально.
Общество не всегда благосклонно к тем, кому чуть за двадцать и кто не хочет жить от вечеринки к вечеринке. Некоторые вообще считают, что если ты не гуляешь каждые выходные, то «упускаешь молодость». Это полная чушь. И я рад, что Мэдди не чувствует давления делать то, чего не хочет.
– Ты не лишаешь меня никаких впечатлений, Джеймс, – твердо говорит она. – Мы понимаем друг друга, и мы друзья. То, что ты угрюмый старый ворчун, ничего не меняет.
Пончиковая появляется впереди, и я искренне усмехаюсь.
– Рад это слышать.
– Тебе вообще нормально дружить с кем-то младше тебя?
– Это сложно, – признаюсь я, не желая ей врать. – У нас есть общее, да. Но мне все равно кажется, что мы на разных этапах жизни. Это не странно, но и не совсем обычно.
Некоторые сказали бы и похлеще.
Но почему же тогда рядом с ней так правильно, если это так неправильно?
– Господи, ты ведешь себя так, будто мы собираемся пожениться, – она смеется, и внутри у меня что-то дергается. Я не хочу думать, что это сердце. – А на каком этапе ты вообще находишься? Хочешь путешествовать? Завести кучу детей? Это же никак не повлияет на нашу дружбу.
Ага. Потому что мысль о детях от другой женщины меня совершенно не выворачивает.
Что ты вообще несешь?
– Я не хочу ни путешествовать, ни заводить детей сейчас. Меня устраивает моя нынешняя жизнь, – прочищаю горло, останавливаясь за красной машиной на драйв-тру. – А ты?
Ее лицо немного омрачается.
– Я просто хочу найти свой путь.
– Ты его найдешь.
Она неопределенно мычит. Когда я поворачиваю голову и смотрю на нее, на эти всегда внимательные ореховые глаза, она говорит:
– Я пошлю тебя куда подальше, если вдруг не захочу с тобой встречаться. Никто ни у кого ничего не отбирает. Клятва на мизинце.
Я не раздумывая протягиваю мизинец, и она обхватывает его своим – гораздо меньшим.
– Это все, чего я когда-либо хотел.
Ее прикосновение задерживается на секунду дольше, чем нужно.
– Хорошо, – она мягко улыбается и отстраняется. – А ты знаешь, у них тут есть пончики с желе? С клубничным?
Есть. И это к лучшему, потому что иначе я бы объехал все пончиковые в штате, лишь бы найти их для нее.
Двадцать минут спустя солнце уже клонится к закату, когда мы выезжаем с драйв-тру. На этот раз плейлист выбирает Мэдди, и под старую песню Тейлор Свифт она говорит:
– Нам нужно как-нибудь повторить.
Тук. Тук. Тук.
– Ты про бесплатные пончики от меня? – дразню я, поправляя солнцезащитные очки.
– И это тоже, – я не смотрю на нее, но слышу улыбку в ее голосе. – Но я имела в виду поход. Можем выбрать маршрут, на котором ты еще не был.
– Я не шутил, когда говорил, что ходил во многие походы.
Краем глаза я вижу, как на ее лице мелькает разочарование. Совсем легкое, почти незаметное, но мне от него все равно больно.
– Но я бы с удовольствием повторил. Ты и я.
– Ты и я, – повторяет она, словно пробует нас на вкус. – Звучит хорошо.
Еще как.
Большую часть дороги нас сопровождает музыка. Она явно устала, и мне бы тоже не помешал душ и ранний сон. Но, несмотря на то что мы провели вместе несколько часов, прощаться мне не хочется. Наверное, поэтому мы въезжаем в Норкасл дольше обычного. И, наверное, поэтому моя машина каким-то образом оказывается на оживленной дороге, на которую мне вообще не нужно было сворачивать.
– Можно тебя кое о чем спросить? – вдруг говорит Мэдди, когда мы стоим в пробке.
– Я тебя раньше допрашивал, так что справедливо.
– Зачем Грэм сделал тебе профиль в приложении для знакомств?
То, что она не ходит вокруг да около, меня не удивляет. Но желудок все равно подпрыгивает. Я не готов рассказывать всю историю. Как бы сильно мне этого ни хотелось.
Когда я получил травму и потерял карьеру в футболе, я думал, что хуже уже быть не может. А потом стало.
Они позаботились о тех частях меня, которые каким-то чудом уцелели, и разорвали их в клочья.
Даже думать об этом все еще больно. Но уже по другим причинам. О которых я, скорее всего, никогда не смогу ей рассказать. Зато могу сказать это:
– Грэм решил, что с моего последнего свидания прошло слишком много времени.
Я почти слышу миллион вопросов, мечущихся в этой ее милой голове.
– А… как давно ты один? – наконец спрашивает она. Голос звучит застенчиво.
Я не поворачиваюсь к ней. Если увижу в ее взгляде эту смесь невинности и любопытства, я просто не выдержу.
– Последняя серьезная девушка у меня была в колледже. Мне тогда было девятнадцать или двадцать.
Между нами повисает тишина, но ненадолго.
– Значит, ты… – она осекается, но я знаю, что она собиралась спросить. Давление в штанах тоже это знает.
Я избавляю ее от неловкости:
– За эти годы у меня были редкие связи, – по какой-то причине мне не хочется это от нее скрывать. – Но если ты спрашиваешь именно об этом, то секса у меня не было уже несколько месяцев. Девять или десять.
– О боже, – стонет она, закрывая лицо ладонями. – Джеймс! Я вообще не собиралась это спрашивать.
– Ну да, конечно, – усмехаюсь я.
Машина впереди трогается, и, к лучшему это или к худшему, до ее дома остается всего пять минут.
– Все в порядке. Можешь спрашивать. Я не обижусь.
– Зато я смущаюсь.
– Все нормально, малышка.
Я не в первый раз замечаю, как у нее перехватывает дыхание от этого обращения, но не спрашиваю почему. Я не уверен, что готов услышать ответ.
Я также не готов узнать, когда у нее был последний раз, но кем бы ни был тот ублюдок, он не заслуживал ни кусочка ее – ни тела, ни души.
А ты, значит, заслуживаешь, придурок?
– Мы приехали.
Ее голос вырывает меня из запретных фантазий, как и вид ее дома.
Солнце заливает пустую улицу оранжевым светом – редкое спокойствие для шумного города. Она отстегивает ремень, и я делаю то же самое, сам не понимая зачем. Похоже, я окончательно схожу с ума.
Проходит пять секунд. Десять. Пятнадцать. Никто из нас не двигается.
– Странное чувство, – начинает она тихо, успокаивающе, не отрывая взгляда от заката, – знать, что завтра я тебя не увижу. И послезавтра. И после этого тоже.
Я сглатываю ком в горле. Несколько дней я избегал мыслей о том, что почувствую в понедельник утром, когда начну работать с новым пациентом, а она просто выложила это вслух. Потому что Мэдди всегда так делает.
Что думает – говорит. Что хочет – спрашивает. Что чувствует – признает вслух.
Для человека, который настолько младше меня, я мог бы у нее многому научиться. Или вообще всему.
– Мне тоже будет странно, – признаюсь я.
Я буду скучать по ней до безумия, но оставляю это при себе.
– Я все равно на связи. Мне всегда можно написать.
Она бросает на меня неуверенный взгляд.
– Ты правда это имеешь в виду?
То, что какая-то крошечная часть ее сомневается, убивает меня.
– Конечно, Мэдди.
И неожиданно легко я добавляю:
– Я буду иногда заходить в бар, чтобы мы могли пообщаться.
Пообщаться. Слишком сухо. Слишком обыденно. Не про нас.
Я не хочу просто «пообщаться», черт возьми. Я хочу знать каждую мелочь ее дней и делиться своими. Хочу слышать ее смех, отвечать на все ее вопросы, покупать ей столько пончиков, сколько она захочет.
Никогда еще один человек не делал меня одновременно таким слабым и таким сильным. И это пугает до смерти.
– Мне бы очень хотелось.
Ее улыбка ломает во мне что-то. То, что никогда не следовало будить.
Вдруг ее лицо оказывается слишком близко.
Ее рука задевает мою, и ледяные стены, которые я годами выстраивал, чтобы ничто – ни малейшее касание – не могло до меня добраться, тают.
Просто так. В одно мгновение.
Здесь нет ни правильного, ни неправильного. Нет последствий. Есть только эта голая интенсивность и потребность заботиться о ней так, как я никогда раньше не чувствовал.
Я хочу ее поцеловать.
Хочу коснуться ее, вдыхать ее, пробовать на вкус, чувствовать каждой клеткой.
Она приоткрывает пухлые губы, ее сладкое дыхание смешивается с моим.
Между нами считаные сантиметры. Этот рот – спелый, зовущий. Я слепну от желания.
– Джеймс…
Мое имя срывается с ее губ, как благословение и проклятие.
Я беспомощен. Не могу выдавить ни звука, боясь, что разрушу этот хрупкий пузырь.
В голове пусто. Нет привычных голосов, твердящих, что это неправильно, что она слишком молода, что все закончится плохо. И я принимаю это за знак.
Моя рука вдруг оказывается у нее на затылке, удерживая крепко – так, как мне кажется, ей нравится, – когда раздается звонок телефона.
И все заканчивается.
– Я… – она моргает, щеки пылают, взгляд растерянный.
– Твой телефон, – выдыхаю я.
Напряжение сходит с тела, и я отстраняюсь.
– Да, – шепчет она и торопливо роется в сумке. Хмурится, глядя на пропущенный вызов. – Это брат. Мне нужно ему перезвонить, а то он будет волноваться.
Я киваю, выпрямляясь на сиденье, снова отдаляясь от нее.
– Увидимся, – предлагаю я, все еще пытаясь осознать, что вообще только что произошло.
– Д-да. Увидимся. Спасибо за сегодня. Мне было очень хорошо.
Она искренне улыбается, все еще смущенная, хватает свои вещи и выходит из машины.
– Не пропадай.
Помахав рукой, она исчезает в подъезде, а я еще десять минут не двигаюсь с места. Десять минут, в которые пытаюсь заново выстроить свои стены.
Не получается.
Глава 24
Мэдди
Мне следовало это предвидеть. В моей жизни редко что-то идет не наперекосяк, так с чего бы мне было верить, что и на этот раз все сложится иначе и не рассыплется раньше, чем позже?
Это я. Я во всем виновата. Может, мне вообще не стоило предлагать увидеться снова или идти еще в один поход. Мне казалось, нам было хорошо и что он открылся мне хотя бы на крошечный шаг. Теперь я понимаю: я была полной дурой.
Потому что ты всегда все портишь. Потому что говоришь только о себе и взваливаешь груз своих проблем на чужие плечи, а людям это надоедает, и они уходят.
Почти две недели – ни слуху ни духу от Джеймса.
Я бы знала, если бы было иначе: у меня есть телефон, на который он так и не написал, и бар, куда он так и не зашел, хотя обещал.
Ничего. Ноль. Полная тишина.
На прошлой неделе я работала каждый день, выходила на все возможные смены – не потому, что надеялась его увидеть, а потому что щиколотка наконец-то почти пришла в норму. По крайней мере настолько, чтобы работать и заработать лишние деньги. Пока я мыла посуду, я потеряла кучу чаевых, так что теперь нужно наверстывать упущенное.
Сегодня пятничный вечер, и меня здесь вообще быть не должно, но одна из официанток заболела, и я с радостью ее подменила. Правда, едва я вошла в бар почти два часа назад, как сразу поняла свою дилетантскую ошибку.
Сегодня вечер хоккея, и бар забит под завязку.
В тесных кабинках не осталось ни единого свободного места, посетители заказывают напиток за напитком и орут на телевизор. Судя по их раздраженным воплям и не самым вежливым словам, нашу команду сейчас разносят в пух и прах.
Похоже, даже великие чемпионы Норкастла не застрахованы от полосы невезения. Что неудивительно, мне от этого легче не становится.
Зато меня немного успокаивает и одновременно нервирует собеседование, назначенное на следующую неделю.
Я и собеседование в одном предложении. Сама в шоке.
Когда несколько дней назад я позвонила Грейс, окончательно застряв и не понимая, с чего начать, мы обсудили мои варианты. Она много лет работает преподавателем балета, и я попросила у нее совета. Она рассказала, как обычно проходят занятия и сколько примерно можно зарабатывать, и я приняла решение.
Наконец-то я приняла решение о своем будущем после почти трех месяцев блужданий в темноте и слишком уютного привыкания к пустоте.
Пора взять себя в руки. Да, я получила травму и, возможно, потеряла единственный золотой билет к работе мечты, но я все еще дышу.
Все кости и мышцы на своих местах и идут на поправку, и я снова смогу танцевать. Может, не так скоро, как мне хотелось бы, но главное – смогу.
Встреча с отцом дала мне ясность, которой я совсем не ожидала, но в которой отчаянно нуждалась. Он больше мне не писал, но он и не обязан. Свою роль в моей жизни он уже сыграл.
Он напомнил мне, что я вполне могу закончить так же, как он, если позволю себе зайти слишком далеко. И пусть я никогда, ни за что не брошу своих детей или партнера, как это сделал он, я вполне способна скатиться в ту же яму саморазрушительного пренебрежения собой.
Всю жизнь мой отец ничего не отстаивал. Он даже не пытался оставить о себе хоть какой-то след. То, во что он превратился за семнадцать лет, – самый громкий тревожный звонок, какой только можно было получить.
Он был не в лучшем месте, как говорил, это было видно. И я сама уже шла к той же точке.
Так что даже если моя нынешняя мечта – вовсе не преподавать балет кучке детей, это может стать началом новой дороги, которая приведет меня к моему настоящему предназначению. Я не узнаю, пока не попробую, а сидеть дома и жалеть себя мне точно не поможет. Я уже пробовала.
В начале этой недели я подала заявки в четыре разные танцевальные студии Норкастла, где искали преподавателя балета, и сегодня утром мне позвонили с заветным предложением из одной из них. Собеседование назначено на понедельник, и я снова и снова прокручиваю в голове все советы, которые Грейс дала мне по телефону.
Но уже через несколько минут после начала смены я ловлю себя на том, что мысли сами собой снова ушли к запретной теме.
Опять.
Я не понимаю, почему Джеймс мне не написал. Почему не зашел, как обещал.
Конечно, я могла бы написать ему первой, сломать лед, как угодно это назвать. Но я этого не сделала, потому что после нашего почти-поцелуя меня накрыло, и я не хотела принимать еще одно серьезное решение сразу после подачи заявки на первую работу в танцах. Взрослой жизни мне хватило с лихвой.
Фу.
– Куколка! – орет один из мужиков за четвертым столиком, требуя, чтобы его накормили.
Пещерные люди, все до одного. И ни разу не в привлекательном смысле.
– Эй, куколка! – снова зовет он. Я надеялась, что по какому-нибудь чуду к их столику подойдет другая официантка, но сегодня удача явно не на моей стороне.
– Что будете заказывать? – спрашиваю я, избегая зрительного контакта со всеми пятью грубиянами напротив. Они старые, пьяные и заметно на взводе. Чертов хоккей. Чертов телевизор.
Один из них заказывает сразу за весь стол, не забыв при этом пожирать взглядом вырез моего топа, и я ухожу так же быстро, как подошла. У них уже шестое пиво – седьмое, если считать то, которое я сейчас должна принести. Мне ужасно не хочется быть той, кто скажет им, что мы больше не можем их обслуживать. Но все вокруг слишком заняты, чтобы прийти мне на помощь, так что придется собраться и справляться самой.
Я расставляю пиво и корзинку с начос на поднос и протискиваюсь сквозь толпу, стараясь не пролить ни капли. Чудо, что я добираюсь до их столика без происшествий, но тут Жуткий Старик Номер Один – тот самый, что назвал меня куколкой, – благодарит меня за расторопность, протянув свои грязные пальцы и коснувшись моего живота.
Я резко отшатываюсь, к горлу подкатывает волна отвращения, и дальше все происходит словно в замедленной съемке – поднос падает, все пять бокалов пива и корзинка с начос вываливаются прямо на Жуткого Старика Номер Один и его дружков.
Бар за моей спиной замирает.
Только не плачь, только не плачь, только не—
– Ты бесполезный кусок дерьма! Кто, мать твою, взял тебя на работу? – орет он, вскакивая со стула, чтобы увернуться от водопада пива, льющегося со стола им на колени.
– Мне… – я хочу сказать «жаль», хотя на самом деле ни капли не жалею.
Но мне не дают.
– На твоем месте я бы следил за тем, как ты с ней разговариваешь.
Этот голос.
Он стоит всего в паре метров позади меня, и, глядя на мужчину, который на меня орал, темнеет лицом от ярости.
Он не признает моего присутствия, не смотрит на меня – просто шагает вперед и встает передо мной, как защитная стена из чистых мышц ростом под сто девяносто шесть сантиметров.
И я позволяю ему. Позволяю, даже когда внизу живота начинает закипать горячая злость.
Я едва могу пошевелиться. Едва могу дышать.
Я чувствую, как рука Моники обнимает меня за плечи, раньше, чем слышу ее голос.
– Ты в порядке, милая? Скажи, что случилось.
В ее голосе тревога, но я не отвечаю.
Мой взгляд прикован к Джеймсу, который теперь привлек внимание всех столиков вокруг, и к черту хоккей.
А злость внутри только разрастается.
Жуткий Старик Номер Один что-то говорит, но мои звенящие уши не улавливают слов. Зато ответ Джеймса я слышу так отчетливо, будто он шепчет мне прямо в ухо.
– Убирайся отсюда, пока я не заставил тебя подавиться собственными зубами за то, что ты тронул мою девушку.
Мою девушку.
Его девушку.
Мое тело начинает дрожать, от страха или от ярости, я не знаю, и Моника прижимает меня к себе в утешительном объятии, которое совсем не помогает успокоиться.
Каким бы большим, высоким и сильным ни был Джеймс, их пятеро, а он один. Он один, а они тупые и пьяные. Я даже не успеваю задуматься, почему он вообще здесь. Почему именно сейчас, после двух недель ледяного игнора. Я могу только дрожать и смотреть, как пьяные мужики поднимаются из кабинки, не сводя глаз с Джеймса.
Через мгновение из кухни выходит Мэтт и встает рядом с ним.
– Валите отсюда. Все. Сейчас же.
Еще четверо мужчин из соседних столиков тоже встают, кричат пьяным, чтобы убирались, и грозятся вызвать копов. Проходит меньше минуты, но она кажется вечностью, и наконец все пятеро уходят, ни разу не обернувшись.
Как только за ними захлопывается дверь, бар взрывается общим ликованием, но я почти этого не слышу. Все еще дрожа, я высвобождаюсь из объятий Моники.
– Иди ко мне в кабинет, милая, – предлагает она, будто читая мои мысли.
Мне нужно побыть одной. Прийти в себя. Дышать.
– Сделай перерыв, ладно? Сколько понадобится.
Я рассеянно киваю, ноги сами несут меня в маленькую комнатку с письменным столом, небольшим диваном и без окон – ее кабинет. И там я наконец позволяю себе дрожать, выпуская наружу всю злость, отвращение и страх, которые копились внутри.
Я облила их пивом, но это была случайность. Я уронила поднос не потому, что была неуклюжей, а потому, что он меня тронул.
Этот мужчина тронул меня, и мне мерзко от самой себя.
Я опускаюсь в неудобное кресло напротив стола Моники, закрываю лицо руками и даю слезам пролиться.
Зачем он меня тронул?
Зачем он на меня орал?
Я не слышу, как за моей спиной открывается дверь. И как она снова закрывается.
Но я слышу его голос.
– Мэдди. Посмотри на меня.
И чувствую тепло его больших ладоней, накрывающих мои – такие маленькие в сравнении с его. Он осторожно разводит мои пальцы, убирая их от мокрых глаз, и целует тыльную сторону каждой руки – медленно, так нежно, что слезы льются еще сильнее, против моей воли.
– Ты в порядке, малышка. Я здесь.
Сквозь слезы я вижу, что он стоит на коленях передо мной, все так же удерживая мои руки в своих, словно в коконе.
– Ты… – я всхлипываю, и отвращение понемногу отступает. Я в безопасности. – Ты здесь.
Не отпуская моих рук, он вытирает мои слезы. Его мягкость заставляет меня хотеть плакать еще сильнее, и я ненавижу себя за это.
– Мне не стоило уходить, – шепчет он, будто читая мои мысли. – Мне нужно было написать тебе. Позвонить. Прости.
Я злюсь на него. Злюсь за то, что он исчез без следа. Но правда ли это его вина, если я сама отталкиваю людей?
И потому, даже желая поддаться этой злости, я выбираю быть тем человеком, которым меня воспитали Сэмми и Грейс.
– П-почему ты этого не сделал? – выдыхаю я. Голос спокойный, но дрожащий.
Может, он вовсе по мне не скучал. Может, дурой здесь была только я.
Между нами тянется долгая, вечная пауза, и я использую ее, чтобы выровнять дыхание.
– Ты в безопасности, – говорит Джеймс, игнорируя мой вопрос, но отвечая на безмолвные тревоги в моей голове. – Я обещаю. Ты в безопасности. Посидишь со мной на диване?
Я позволяю ему помочь мне встать и провести к небольшому дивану у двери. Он садится первым, притягивает меня к себе, закрывая от всего и всех – кроме бешеных мыслей в моей голове.
Он молчит, а мое горло пересохло настолько, что я все равно не смогла бы заговорить. Сквозь стены доносятся громкие голоса из бара, раздается рев – наша команда забивает гол.
– Я не позвонил тебе, потому что мне было страшно.
Я резко поднимаю голову, сердце колотится в груди. Я смотрю на его неподвижные губы, сжатые в тонкую линию, и на миг мне кажется, что я все это придумала.
– Что? – мой собственный голос звучит напряженным шепотом.
Джеймс не поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Он смотрит прямо перед собой, намеренно избегая моего взгляда.
А потом произносит слова, которые, как мне казалось, я услышу только во сне.
– То, что ты со мной делаешь, Мэдди… Ты сводишь меня с ума.
У меня перехватывает дыхание.
Я не знаю, что сказать. И доверяю ли я себе вообще произнести хоть слово.
Джеймс не двигается ни на сантиметр. Его тело прижато к моему, но в нем есть какая-то холодная, отстраненная жесткость. Мне это не нравится.
– Мне нужно было время подумать, – заканчивает он, словно этим можно все объяснить.
Но я никогда еще не была так растеряна.
– О чем? – мой голос хриплый, нервный, неуверенный.
– О тебе.
Обо мне.
И что это вообще значит?
– Я хотел поцеловать тебя в тот вечер. В машине.
Его слова взрываются у меня в сердце, превращая все вокруг в пепел.
А потом он сметает остатки.
– Я так сильно хотел тебя поцеловать, что мне было больно. И мне больно до сих пор – стоит только подумать о том, что я хочу с тобой сделать, Мэдди. И это неправильно. Все это неправильно. Мне не следовало бы тебя хотеть, но я не могу унять боль, которая накрывает каждый раз, когда я думаю, что никогда не буду с тобой.
В ушах звенит, сердце падает куда-то в желудок, и на меня неожиданно опускается глубокое спокойствие – густым, тяжелым одеялом.
Никто никогда не говорил мне, что ему больно от одной мысли, что меня может не быть рядом. И я сама чувствую: когда его нет поблизости, в той новой жизни, которую я отчаянно пытаюсь построить, чего-то не хватает.
– Ты хотел меня поцеловать?
Он кивает – коротко, скованно, все так же избегая моего взгляда.
– А сейчас ты все еще хочешь меня поцеловать?
Он резко втягивает воздух. Ноздри расширяются. Челюсть напрягается, словно заклинивает.
Я замечаю это, потому что не могу оторвать от него глаз.
– А как ты думаешь? – хрипло отвечает он, и голос у него самый низкий, какой я когда-либо слышала. Когда он все же поворачивается ко мне, океан в его глазах бурлит враждебными волнами.
Он хочет меня. Он хочет меня поцеловать.
И я хочу поцеловать его так сильно, что губы покалывает от предвкушения, но я не двигаюсь.
Я почти не дышу, ожидая, что он сделает шаг, на который мне самой страшно решиться.
Если бы я наклонилась к нему, а он в последний момент передумал и отстранился, я не уверена, что пережила бы этот отказ.
Каждый парень, с которым я когда-либо целовалась, каждая случайная связь или попытка отношений – все это никогда не вело к счастью и свадебным колоколам.




























