444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Кони Лисина » В темном уголке сердца (ЛП) » Текст книги (страница 6)
В темном уголке сердца (ЛП)
  • Текст добавлен: 12 ноября 2026, 08:30

Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"


Автор книги: Кони Лисина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Проще говоря, Грейс – настоящий ангел на земле.

Я усмехаюсь.

– Скажи, пожалуйста, что Сэмми у тебя на кофейном дежурстве.

– Кофе, стирка, продукты, посуда… – перечисляет она, потом довольно вздыхает. – Честно говоря, я бы без него не справилась.

– Муж года, – дразню я, зная, что будь такая номинация, он выигрывал бы ее каждый год. Мой брат слишком хорош для этого мира, и я рада, что рядом с ним женщина, которая достойна его так же, как он – ее. – Созвонимся по видео на выходных, да?

– Конечно. Береги лодыжку. Я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю. И передай Лайле, что я ее люблю.

– Она сейчас в школе, но я скажу, когда вернется.

Я улыбаюсь, представляя сияющие глаза племянницы, когда мама скажет ей, что сегодня говорила со мной. Я по ней скучаю больше всех, по этой крошке.

– Ладно. Я люблю вас всех.

– И мы тебя любим, Мэдди.

Когда я заканчиваю разговор, во мне поселяется новая решимость. Может, Грейс права. Может, любви и правда недостаточно, если это все, что есть.

Если люди не стараются показать, что ты для них важен, можно ли это вообще назвать любовью? Или это просто пустое слово?

И показываю ли я Кайлу, что люблю его и ценю как друга, если не могу проглотить собственную боль и извиниться?

Я собираю весь мусор, чтобы выбросить его, крепче сжимаю костыли и выхожу из парка. Мне нужно поговорить с Кайлом, и я не позволю этой ситуации тянуться дальше.

Достав телефон из сумки, я пролистываю его непрочитанные сообщения, чувствуя себя отвратительно из-за того, что игнорировала его, и набираю ответ, который давно пора было отправить.

Я: Привет, Кай. Прости за радиомолчание. Пойму, если ты меня ненавидишь, но если нет, я бы очень хотела пригласить тебя сегодня вечером ко мне на пиццу, чтобы мы поговорили. Напиши.

Он не отвечает сразу, но я стараюсь не придавать этому значения. Я ведь сама днями делала вид, что его не существует, так что это справедливо.

Раз короткие выходы теперь разрешены, возможно, стоит поговорить с Моникой о том, чтобы снова брать пару смен. Я могла бы работать на кухне и мыть посуду – без проблем – и на эти деньги перестать снова жить за счет брата. Это будет немного, но хотя бы появится повод выходить из своей студии.

В груди поднимается новое, легкое чувство, и впервые с момента травмы я ощущаю осторожный оптимизм, несмотря на неопределенность.

Но, повернув к стоянке такси, я вдруг чувствую, как по спине пробегает покалывание, и замираю.

Внезапное желание убежать захлестывает все чувства, и я знаю.

Назови это интуицией, шестым чувством – я просто знаю.

Кто-то за мной наблюдает.

Парк полон мужчин и женщин в деловых костюмах, вышедших на обед, так что особой угрозы я не ощущаю. Рядом оживленная дорога, вокруг магазины и здания. Со мной здесь ничего не случится. И все же ощущение, что что-то очень, очень не так, не отпускает.

Не со мной – вокруг меня.

Насколько могу незаметно, я сканирую лица всех, кто попадается на глаза. Людей слишком много, большинство куда-то спешат, и понять что-либо невозможно.

Я ни с кем не встречаюсь взглядом, никто откровенно на меня не смотрит, но я хочу убраться отсюда. Быстро.

Мне везет – свободное такси я замечаю сразу. Я быстро называю водителю адрес и не отрываю глаз от парка, пока мы не уезжаем.

Кто-то за мной следил. Я в этом уверена.

Глава 10

Мэдди

Когда я написала Кайлу сегодня раньше, я не ожидала, что он ответит. Ладно, вру – я знала, что он ответит, потому что Кайл – солнечный лучик. Но я точно не ожидала, что он согласится на моё приглашение. В каком-то смысле я была к этому не готова.

И, возможно, поэтому сейчас я сижу, нервно теребя пальцы на коленях, а мы с Кайлом смотрим на коробку с пиццей, которую привезли пять минут назад. Я до сих пор не сказала ни слова. Он тоже.

Совсем не неловко.

Тишина заполняет мою квартиру, пока я наконец не собираю остатки достоинства и не говорю то, что собиралась сказать ему уже несколько недель.

– Мне правда очень жаль, Кайл. Я не хотела пропадать без объяснений.

И тут Кайл делает то, чего я никак не ожидала. Ни при каких обстоятельствах.

Он улыбается.

Совсем чуть-чуть, но улыбается.

– Всё в порядке, – говорит он, тянется к коробке и открывает крышку. Аппетитный запах сыра и пепперони отключает все мои чувства и даёт ту крошечную дозу серотонина, которой мне так не хватало. А может, дело в его прощении. – Как идёт восстановление?

– Моё восстановление?

– Ага. – Он откусывает большой кусок пиццы и говорит с набитым ртом. – Уже есть прогресс?

Почему он не упрекает меня за то, что я игнорировала его последние несколько недель? Почему не говорит, что я ужасная подруга и он больше не хочет меня видеть? Я это заслужила.

– Всё нормально, – в моих словах слышится скепсис. Сейчас он точно взорвётся. Вот-вот. – А как… работа?

Я ненавижу себя за то, что не могу произнести вслух «Norcastle Ballet», но я и так почти сорвалась сегодня, просто посмотрев на здание. Кайл, впрочем, вглядывается мне в глаза так, будто видит правду, которую я пытаюсь за ними скрыть.

– Мэдди, – начинает он, и я уже знаю, что мне не понравится, к чему это идёт.

Я шумно выдыхаю и кладу кусок пиццы обратно в коробку. Аппетит пропал.

– Я понимаю, как ты себя чувствуешь. Правда понимаю.

Ну вот. Мы это делаем.

– У нас была общая мечта, а потом ты получила травму и потеряла шанс проявить себя. Мне очень жаль, Мэдди. Мне бесконечно жаль, что тебе пришлось через это пройти, но…

– Но я была дерьмовой подругой, – сухо заканчиваю я. В голосе нет ни злости, ни раздражения. Ничего.

Я – худшая. Всё просто. Мысль о том, что я причинила боль другу, одному из самых близких мне людей, потому что оказалась настолько эгоистичной и позволила травме ослепить меня, – это то, за что я себя никогда не прощу.

– Нет, – твёрдо говорит он, но я ему не верю. И, должно быть, он видит это в моих глазах, потому что добавляет: – Я знал, что ты рано или поздно придёшь в себя. Знал, что поймёшь: так поступать нельзя, и это главное. Я не злюсь на тебя и не считаю тебя плохим человеком, Мэдди. Нисколько. Я просто думаю, что ты была ранена не только физически и не знала, как с этим справиться. Каждый заслуживает второго шанса.

– Прости меня, – это всё, что я могу сказать, хотя никакие слова не смогут искупить ту боль, которую я ему причинила.

Он качает головой и снова откусывает пиццу, будто мои недели молчания – вовсе не большая проблема.

– С людьми всякое случается. Я понимаю. Просто пообещай, что в следующий раз ты поговоришь со мной, а не будешь исчезать.

– Обещаю.

И я действительно это имею в виду. Он даёт мне второй шанс, и я собираюсь его оправдать, даже если считаю, что не заслуживаю этого.

– Это было не из-за тебя, Кайл. Клянусь. Я так тобой горжусь. Ты – звезда, и я не могу дождаться, когда увижу, как ты сияешь на сцене.

Он улыбается – искренне, тепло.

– Спасибо, Мэдс. Ты тоже получишь свой шанс, раньше, чем думаешь. Ты снова выйдешь на сцену до конца года, я в этом уверен.

Я пожимаю плечами, не желая портить ему настроение. Мы оба знаем: если ты пропускаешь прослушивание в TNB, всё кончено. Ты выбываешь.

Я больше никогда не стану его танцевальной партнёршей, но буду болеть за него из зрительного зала. Это точно.

После этого он больше не заводит разговоров ни о балете, ни о моей травме. И только когда он начинает рассказывать про катастрофическое свидание вслепую, на которое сходил на выходных, до меня доходит одна вещь. Очень важная. И, наверное, та, до которой мне стоило додуматься намного раньше.

Я устала жалеть себя. Устала быть занудой и твердить себе, что моё будущее кончено только потому, что я пропустила прослушивание.

Если бы Кайл не оказался таким сострадательным ангелом, я бы потеряла одного из самых близких друзей из-за того, что ослеплена собственной тьмой. Я даже не попыталась сопротивляться навязчивым мыслям, и именно это разъедает меня изнутри. Потому что я не из тех, кто сдаётся. Я не бегу, когда становится тяжело. Сэмми и Грейс вырастили меня так, чтобы я сияла, а я сама гашу свой свет.

Кайл прав – я ужасно справляюсь с последствиями травмы. Вообще никак. Я не делаю лучше ни себе, ни тем, кто меня любит, только утяжеляю тучу над собственной головой. Потому что, когда она наконец разразится дождём, я утону.

Да, моя нынешняя ситуация далека от идеальной, и я имею право оплакать будущее, которое мне больше не светит, но у меня всё ещё есть варианты.

Через четыре недели, когда я восстановлюсь, я смогу вернуться к танцам. Может быть, поступлю в магистратуру и найду новый путь. А если нет – всегда можно заняться преподаванием, как предлагала Грейс.

Моя жизнь не закончена, чёрт возьми. Я отказываюсь чахнуть, когда мне всего двадцать один, и мне ещё столько всего предстоит узнать о мире и о себе.

Я не хочу, чтобы меня жалели. Я просто хочу, чтобы в сердце было спокойно. И первый шаг к этому – принять тот факт, что моё настоящее выглядит не так, как я его представляла, но это не значит, что оно должно быть ужасным.

Я больше не хочу жить прошлым.

✽✽✽

– Снова, – говорит его низкий голос. Властный рокот, к которому я уже привыкла. – Хорошо. Еще раз.

Я выдыхаю неровно, устало, подчиняясь его командам. Оказывается, доктор Симмонс, моя лодыжка и резиновые эспандеры – так себе сочетание. Кто бы мог подумать?

Неважно, что я уже десять минут сосредоточена на этом упражнении, на том, как сгибаются пальцы, когда я снова и снова отвожу стопу назад. Сегодня по какой-то причине мне никак не удается удержать мысли на месте. И они уплывают.

Они возвращаются не только к пропущенному прослушиванию – предателю, – но еще и настойчиво напоминают о том странном моменте в парке, когда мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Ради собственного спокойствия я делаю вид, что это мне померещилось. Наверное, я просто пересмотрела криминальных сериалов.

Но, в конце концов, не может же постоянно идти дождь. После долгих уговоров и заверений Моники, что доктор Угрюмый дал добро – не дал, – мне все-таки удалось убедить ее позволить мне взять несколько смен в баре.

Обслуживать столики я, по понятным причинам, не могу, но идея мыть посуду, сидя на высоком табурете, ей понравилась достаточно, чтобы разрешить мне делать это три раза в неделю. Немного, но куда лучше, чем сидеть дома.

– Вот так. Еще раз.

Меня на мгновение отвлекает тепло его прикосновения, разливающееся по коже, когда он направляет мою лодыжку так, как ему нужно. Он не смотрит на меня и, кажется, не чувствует этой странной ноющей тесноты в груди, которая расползается каждый раз, когда его кожа касается моей. И снова становится легко утонуть в собственных мыслях.

Я думала, что возвращение к работе у Моники поможет мне вырулить жизнь обратно на рельсы, но пока это лишь напоминает, насколько я застряла.

Я правда стараюсь мыслить позитивно. Правда. Но это сложно, когда груз необходимости что-то делать со своей жизнью давит на плечи каждый день, каждую минуту бодрствования. У меня нет плана, и это сводит меня с ума.

Нет. Хватит себя жалеть. Мы больше так не делаем.

– Снова, – инструктирует доктор Симмонс.

Он, должно быть, замечает, что сегодня я мыслями где-то не здесь, потому что я клянусь – он рычит себе под нос, прежде чем теплая тяжесть его ладони опускается мне между лопаток. Его прикосновение мягкое, почти ласковое, и резко контрастирует с суровым выражением лица.

– Держи спину прямо.

Дрожь, пробежавшая сейчас по позвоночнику, никак не связана со звуком этого низкого баритона у самого уха. Совсем никак.

Я убеждаю себя, что его рука не задерживается на моей спине дольше необходимого, что мне просто мерещится, потому что я не в себе.

Когда он отступает на шаг и снова наблюдает за моей лодыжкой с безопасного расстояния, моя голова возвращается к своему любимому занятию – чрезмерному анализу.

Да, я пока не могу нормально двигаться, но голова у меня все еще на плечах и работает на полную. Я могла бы составить пошаговый план.

Может быть, в моем ближайшем будущем и нет балетной школы Норкасл, но в нем может быть… что-то другое.

– Хорошо. На сегодня достаточно.

Голос доктора Симмонса возвращает меня в реальность. Мы уже час делаем упражнения с резинкой, и хотя в начале недели я их ненавидела, теперь чувствую смирение.

Впервые за бог знает сколько времени я действительно ощущаю, как нога набирает силу. Я не должна удивляться, что он так хорошо делает свою работу, но, черт возьми, он настоящий волшебник.

Крошечная искра надежды снова вспыхивает в груди.

Я иду за ним к столу, почти не опираясь на костыли. Я все еще сомневаюсь, стоит ли полностью наступать на ногу, вдруг все испорчу, но понемногу возвращаю уверенность, расхаживая по студии туда-сюда.

Когда он садится в кресло и его сильные и, ладно, привлекательные черты искажает внезапная хмурость, в животе поселяется странное чувство. Только на этот раз оно никак не связано с моим маленьким, совсем не влюбленным интересом к нему.

Это не его обычное раздраженное без причины выражение. Это хмурый взгляд из серии «тебе не понравится то, что я сейчас скажу», и от него по коже бегут мурашки.

– Завтра в девять? – спрашиваю я, будто мы не встречались в одно и то же время последние три недели. Где-то глубоко внутри я знаю, что это жалкая попытка отвлечь его, чтобы он не сказал того, из-за чего нахмурился.

Не срабатывает.

– Присаживайтесь, мисс Стивенс. Пожалуйста.

Черт. Сглотнув, я не сажусь, а прислоняюсь к кушетке.

– Все в порядке? – мне почти страшно это спрашивать.

Он кладет большие ладони на стол, переплетает пальцы и начинает:

– Как вы знаете, мы прошли половину восстановительного периода, и в целом все выглядит нормально. Однако…

Я не готова. Совсем не готова.

Он делает задумчивое выражение лица, которое мне совсем не нравится, прежде чем продолжить:

– Вы упоминали, что в ближайшем будущем планировали попасть в профессиональную балетную труппу.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю:

– Да. – Планировала. До того, как все полетело к чертям.

Он снова кривит лицо так, что мне это совсем не нравится, и к горлу подкатывает желчь. Почти незаметно, но то, как он чуть отводит рот в сторону, бросается мне в глаза.

Он не из тех, кто ходит вокруг да около.

– Такой уровень нагрузки может оказаться слишком агрессивным для лодыжки, которая только что восстановилась после подобной травмы.

Он говорит не то, что, как мне кажется, он говорит.

Нет.

– С медицинской точки зрения разумнее избегать столь рискованных нагрузок как минимум в течение года. Желательно дольше.

Крошечная искра надежды с шипением гаснет в груди.

Умирает.

Исчезает.

Вот так.

Он ведь не… Он ведь не говорит…

– Что вы хотите сказать? – с трудом выдавливаю я сквозь густой туман в голове. Я, должно быть, неправильно поняла. Конечно.

– Вы сможете постепенно вернуться к балету. – Он внимательно смотрит на меня, будто боится, что я сейчас разрыдаюсь. Он не так уж и далек от истины. – В вашем случае этот процесс займет двенадцать месяцев или, как я говорил, немного дольше. Уже со следующей недели вы можете начать с простых, щадящих комбинаций, и мы посмотрим, как на это отреагирует лодыжка.

Вдох. Выдох. Я справлюсь. Я могу спокойно и по-взрослому поговорить о своем здоровье.

Я не расплачусь у него на глазах, черт возьми. Для слез у меня есть душ, где можно выплакаться за десять минут и закрыть тему до конца дня.

– Чтобы я правильно поняла, – начинаю я, облизывая губы, которые вдруг становятся сухими, как наждачка. Мне нужна вода. Мне нужен воздух. Мне нужно, чтобы последний месяц моей жизни просто исчез. – Я не могу танцевать целый год?

Его холодный взгляд на долю секунды скользит по моим губам, а потом снова возвращается к глазам.

– Нет, я этого не говорил. Вы можете постепенно возвращаться к занятиям, начиная со следующей недели. Но выступать на том же уровне, что и раньше – скажем, на уровне выпуска, – вы не сможете как минимум год. Для подстраховки я бы рекомендовал восемнадцать месяцев, а дальше посмотрим.

А дальше посмотрим.

Я сейчас потеряю сознание. Или меня вырвет. А может, и то и другое.

Я не знаю, как мне это удается, потому что тело я почти не чувствую, но я спрашиваю:

– Можно мне воды?

Через минуту у меня в руках запечатанная бутылка, и я залпом выпиваю половину за несколько секунд. Доктор Симмонс, по-прежнему, молчит и не отрывает от меня взгляда.

Закрутив крышку и поставив бутылку на кушетку, я смотрю на него. Он смотрит на меня.

– Мисс Стивенс, я пони…

– Что мне теперь делать? – выпаливаю я, заставая врасплох нас обоих.

Я замечаю, как его хмурый взгляд становится еще глубже, но в глазах появляется что-то новое. То, что мне совсем не нравится. Что-то очень похожее на жалость.

– Простите. Я… не знаю, зачем я вообще это спросила.

Я хватаю бутылку и сумку, чувствуя, как щеки заливает жар. Не могу поверить, что только что сказала это ему.

Я не назвала бы себя сверхзакрытым человеком, но и изливать душу незнакомцам – тоже не про меня. Или почти незнакомцам.

– Мисс Стивенс.

Наши взгляды встречаются, но я уже на ногах и садиться обратно не собираюсь.

– Простите. Я все поняла, эм, из того, что вы сказали. Восемнадцать месяцев. Я не буду нагружать лодыжку без необходимости. Спасибо. Увидимся завтра, доктор Симмонс.

– Наш сеанс еще не…

– Простите, мне правда нужно идти. Увидимся завтра.

Потом, когда у меня будет официальное разрешение поплакать в душе, я подумаю о том, как смотреть ему в глаза на следующем сеансе. А сейчас мне нужно убраться отсюда, если я хочу продолжать дышать.

Я не смогу танцевать профессионально восемнадцать месяцев. А может, и никогда, если он считает, что лодыжка останется уязвимой.

Холодный утренний воздух ласкает лицо, когда я выхожу из клиники, и я жду, когда накроет боль. Раздражение. Тревога. Вина. Но ничего не происходит.

В груди пустота, и я чувствую…

Ничего.

Глава 11

Мэдди

Есть крошечный шанс, что я окончательно поехала крышей. Совсем крошечный. Потому что кто вообще вылетает с приема у врача так, как я сегодня утром? Кто может быть настолько откровенно невежливым?

Фу. Я стону, оттирая кастрюлю, пока локоть не начинает вопить от боли. Эта дурацкая жирная пленка не отходит, и мне осталось две секунды до слез.

Ну вот тебе и оптимизм, да. В свое оправдание скажу, что утро у меня выдалось отвратительное, так что, думаю, я имею право немного себя пожалеть.

Тяжелая, мясистая рука обхватывает меня за плечи и забирает кастрюлю.

– Так ты себе плечо вывихнешь, – поддразнивает меня Мэтт, наш повар, одновременно отбирая губку и заканчивая работу за меня.

Я глубоко выдыхаю и поудобнее устраиваюсь на табурете, который Моника дала мне раньше. Спина ноет так, что хоть вой, но я не жалуюсь. Моей зарплаты хватит на продукты, и даже если за деньгами на аренду все равно придется обращаться к Сэмми, я хотя бы внесу свою лепту. Пока это все, что я могу.

Этого мало, и ты это знаешь.

Нет. Нет. Все нормально. Я на работе, и со мной все в порядке.

– Вот, – Мэтт мягко улыбается, протягивая мне губку и чистую кастрюлю, готовую снова пойти в дело. – Что тебя так гложет сегодня? Выглядишь так, будто сейчас мне руку откусишь.

Я неловко улыбаюсь. Мэтт работает здесь поваром уже десять лет, и он очаровательный человек. Хотя по первому впечатлению так и не скажешь – здоровый, как кирпичная стена, с хмурым выражением лица, вполне способным соперничать с доктором Угрюмым. Мы используем его пугающий вид себе на пользу, когда пьяных мужиков нужно выставить за дверь.

– Эта неделя была… неделей. – И это только вторник, на секундочку.

Он знает о моем пропущенном прослушивании, так что я понимаю смысл его сочувственного взгляда.

– Ты хоть и малышка, но сильнее нас всех вместе взятых, – говорит он. – Я ни секунды не сомневаюсь, что будущее у тебя будет светлым.

Он хлопает меня по плечу и возвращается к бургерам и сэндвичам, а его слова остаются со мной, делая сегодняшний провал чуть менее болезненным.

Я не хочу вспоминать, насколько по-детски повела себя утром, но это сложно, когда я умудрилась опозориться перед доктором Симмонсом уже столько раз, что и не сосчитать. Моему бедному самолюбию есть предел.

Приложение для знакомств все еще не дает мне покоя, и эта мандала тоже. Я до сих пор не могу понять, понравилась она ему или показалась странной, но целый следующий час думаю об этом без перерыва. Ну конечно.

Я могу сколько угодно убеждать себя смотреть на жизнь оптимистично, но где-то глубоко внутри знаю – это не про меня. И это не то, что мне положено чувствовать.

– Мэдди?

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Моникой.

– Да?

Она видит, что я на грани очередного срыва? Наверное. Но если и замечает, ничего не говорит.

Она бросает взгляд себе за плечо, настороженно щурясь, и у меня учащается пульс.

– Что случилось?

Она заходит на кухню и закрывает за собой дверь.

– Тут один джентльмен спрашивал тебя, – говорит она, и я замираю.

– Кто? – Я пытаюсь разглядеть этого самого джентльмена через маленькое окошко между кухней и баром, но знакомых лиц не вижу. – Он представился?

– Сказал, что его зовут Джеймс.

Джеймс? Кто…

Ох.

Ох нет.

Только не это.

Моя начальница подозрительно приподнимает бровь.

– Ты знаешь какого-то Джеймса?

– Эм, да. – Я хватаю ближайшее полотенце и вытираю руки. – Я могу…?

– Иди поговори с ним. – Она оглядывается в сторону бара и, когда снова смотрит на меня, в ее глазах появляется то, что мне совсем не нравится, – веселье. – Господи, девочка. Этот мужчина что надо. Если он тебе не нужен, скажи ему, что я свободна, – шутит она, и Мэтт хмыкает.

Они с Моникой могут сколько угодно делать вид, что ничего не происходит, но совершенно очевидно, что они… ну… давно вместе. Честно, я бы предпочла этого не знать.

– Это не так, – бурчу я, хватая костыли. Сердце колотится так быстро, что я едва могу сосредоточиться.

– Ну конечно, – она смотрит на меня с явным недоверием, подмигивает и выходит.

Каким-то образом мне удается полностью отключить мысли, пока я пробираюсь к бару. Ни девичник, визжащий от шотов, ни музыка вокруг не отвлекают меня – его невозможно не заметить.

Первое, что бросается в глаза, – он подстриг бороду. Не сбрил полностью, но теперь она короче, чем утром. Потом взгляд падает на вздувшиеся бицепсы, которые не скрывает даже черный свитер, и пульс подскакивает к горлу.

Я говорю себе, что мне не нужно смотреть на огромную ладонь, сжимающую банку рутбира, но тут же делаю именно это.

Он изучает меня, пока я подхожу, так, словно я добыча, в которую ему не терпится вонзить зубы.

Похоже, у меня поднимается температура.

Оказавшись рядом с его кабинкой, которую сегодня он ни с кем не делит, я сглатываю и собираю всю храбрость, о существовании которой даже не подозревала.

– Что вы здесь делаете?

Вопрос простой, но он отвечает не сразу. Делает глоток, и на этот раз мне удается не зацикливаться на его пухлых губах. Потому что я умею себя контролировать. Иногда.

Он молчит. Вместо этого достает что-то из заднего кармана джинсов и кладет на стол.

Это лист бумаги, который я узнаю слишком хорошо.

Мандала. Та самая, которую я нарисовала для него. Та, из-за которой я решила, что ему было неловко. Она смотрит на меня.

И она раскрашена.

Он с ней поработал. Дома. Или в клинике. Не знаю. Да и важно ли это?

– Вы ее раскрасили? – Она красивая, в темных оттенках синего и фиолетового. Я замечаю, с какой тщательностью он подошел к делу, и почему-то это меня умиляет.

– Да. – Когда я наконец решаюсь поднять на него взгляд, он уже смотрит на меня. – Она слишком красивая, чтобы оставить ее незаконченной.

Вау. Ладно. Вау.

– С-спасибо. За эти слова. – Щеки с каждой секундой горят все сильнее. – Мне очень нравится, как получилось.

Правда нравится. Мы не друзья, и я не совсем понимаю, зачем он мне это показывает, но я принимаю этот жест. Потому что, когда в груди разливается внезапное тепло, я осознаю: я чувствую себя значимой.

Как такой пустяк может вызвать во мне что-то настолько… сложное?

Но, полагаю, он здесь не только ради мандалы.

Он подтверждает мои догадки, когда просит меня сесть напротив. Я соглашаюсь лишь потому, что не хочу, чтобы он переживал за мою лодыжку.

– Мисс Стивенс, – снова начинает он, но я его перебиваю.

– Мэдди. – Меня удивляет твердость моего голоса. – Мы не в клинике.

Оказывается, вне работы он тоже не сбрасывает маску угрюмости.

– Я в курсе.

Он наклоняется над столом, переплетает пальцы и говорит так тихо, что ноги становятся ватными. Какая же ты дура.

– Возможно, я нарушаю одно или два правила, разыскивая пациентку вне клиники, так что этот разговор никогда не происходил.

Я киваю.

– Вас здесь не было.

– Умница.

Черт.

Я знаю, что, скорее всего, просто слишком остро реагирую и это всего лишь его манера говорить. Он ничего не имеет в виду, и мне не должно быть важно, что он вот так меня хвалит. Я не настолько отчаянная, чтобы нуждаться в том, чтобы меня называли «умницей» или как-то так.

Так что, даже если мне это приятно, стыд заставляет загнать это чувство поглубже, под плотные слои отрицания.

Мужчина напротив бросает на меня взгляд, который невозможно было бы не заметить. В приглушенном свете бара он выглядит опасным, запретным, и я чувствую себя оленем, ослепленным фарами.

Он впивается в меня ледяными глазами и тем хриплым голосом, который я одновременно ненавижу и люблю, говорит:

– Я не имею привычки общаться со своими пациентами вне работы.

На миг я думаю, не его ли присутствие я ощущала тогда в парке, но тут же вспоминаю, что после моего ухода у него был еще пациент, так что это не мог быть он. Да и то чувство в парке… сейчас все иначе.

Когда доктор Симмонс смотрит на меня, внутри что-то слегка переворачивается, ноги слабеют, но я никогда не чувствую угрозы или опасности.

Это был не он в тот день в парке, и от этого мне становится только тревожнее. Я научилась всегда доверять чутью в таких странных ситуациях, так что если он не шел за мной тогда, кто это был?

– И все же вы здесь, – я улыбаюсь, улыбка выходит слишком натянутой, но я слишком нервничаю, чтобы лучше. – Почему?

Он некоторое время молчит, но я вижу, как напряженно дергается его челюсть и как расправляются плечи, будто он собирается выйти на ринг. Возможно, в голове он уже там.

– Я хотел выпить и вспомнил, что ты здесь работаешь.

Моя приподнятая бровь ясно дает понять, что я ему не верю.

– Вы знаете, что я сейчас не обслуживаю столики, так что вы пришли зачем? Чтобы я помыла ваш стакан, когда вы допьете?

Я чувствую, что мой саркастичный тон его задевает, и моя улыбка становится чуть более настоящей. Кто бы мог подумать, что дразнить медведя так весело.

Я не глупая. Я знаю, что он пришел не потому, что хотел выпить, и не собираюсь позволять ему думать, будто он меня обманул.

– Вы уже здесь, и я не собираюсь на вас жаловаться, – говорю я, подталкивая его к откровенности. – Так что лучше скажите честно.

– Честно. – Он произносит это слово так, словно насмехается над ним. – Ладно, давай будем честны. Почему ты вылетела из клиники сегодня утром?

Моя спина, конечно же, не напрягается от его вопроса.

– Я не вылетала. Мне нужно было уйти.

Он мне не верит.

– Сразу после того, как я сообщил тебе не самые хорошие новости о ходе восстановления? До этого ты никуда не спешила.

Просто будь честной, Мэдди. Хоть раз в жизни не прячься за жалкими оправданиями, в которые никто не верит.

Я откидываюсь назад и вытираю потные ладони о леггинсы.

– Поверьте, док. Вы не хотите это слышать.

– Тогда зачем я здесь?

Я пожимаю плечами.

– Выпить. Вы сами так сказали.

Я понимаю, что веду себя сложно, но какая альтернатива? Раскрыть годы комплексов и травм почти незнакомому человеку, который к тому же мой физиотерапевт? Это вообще этично?

Его пальцы отбивают ритм по деревянной столешнице, и он едва слышно, раздраженно вздыхает.

– Ты сказала, что планировала в ближайшем будущем попасть в балетную труппу, а теперь расстроена, потому что думаешь, что больше не сможешь этого сделать. Поправь меня, если я ошибаюсь.

Он туда лезет.

Я ерзаю на мягком сиденье и смотрю мимо его плеча, наблюдая, как завсегдатаи заходят и выходят из бара. Я могла бы уйти прямо сейчас, если бы захотела. Выбор за мной. Я не обязана об этом говорить. Он не станет меня удерживать, а если бы попытался, рядом Мэтт и Моника – надолго бы его не хватило.

Но я не хочу сбегать. Годами я старалась держать это в себе, не докучать никому своими навязчивыми и не очень навязчивыми мыслями. Бог знает, чем закончился прошлый раз, когда я открылась кому-то. Ничем хорошим.

К тому же доктор Симмонс… Он спрашивает. Сомневаюсь, что он понимает, во что ввязывается, но если получит полный набор «нервного срыва Мэдди», это будет его вина.

Кроме того, что он мой физиотерапевт, он мне никто. Совсем. И если он не захочет больше меня вести, он может передать меня другому специалисту, так что я не останусь без помощи.

Мне буквально нечего терять. Разве что немного времени, но к этому я привыкла.

Я сглатываю, но ком в горле никуда не девается.

– Вы не ошибаетесь.

– Хорошо, – медленно, почти мягко говорит он. – Я понимаю, как ты себя чувствуешь. У тебя есть план Б?

Он понимает? Почему? Как? Впрочем, одного взгляда на дискомфорт на его лице хватает, чтобы похоронить мое любопытство. Сейчас не время. Возможно, его никогда и не будет, и это тоже нормально.

Раз уж мы уже говорим об этом – «об этом» как о моем худшем кошмаре, ставшем реальностью, – я позволяю себе помассировать виски и выглядеть чуть ближе к нервному срыву, чем раньше.

– Нет. У меня нет альтернативы. То есть есть. Пара вариантов, но ни один из них не зажигает меня по-настоящему. Ни к одному я не чувствую… призвания, если хотите. По крайней мере сейчас.

– В балетной сфере для тебя нет других возможностей?

– О нет, есть. Просто… – уж если говорить, то до конца. Он же спросил. – Я годами работала, чтобы попасть именно в эту балетную труппу. Она очень престижная, и иногда это казалось скорее мечтой, чем реальной возможностью, но несколько недель назад меня пригласили на прослушивание. Я травмировалась, готовясь к нему, и теперь… теперь мне кажется, что у меня нет будущего. В-все нормально. Я просто слишком остро реагирую.

Ладно. Я сказала это и не пролила ни слезинки. Для меня это победа.

Он задает вопрос века:

– Почему ты говоришь, что у тебя нет будущего?

Я пожимаю плечами.

– Я всю жизнь шла к одной цели, а теперь она исчезла навсегда. Если будущее и есть, оно не кажется мне светлым.

– Ты не можешь попробовать снова?

– Нет. Прослушивания закрытые, туда попадают только по приглашению. Их и так выдают считанные единицы – всего несколько в год. Я упустила свой шанс.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю