444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Кони Лисина » В темном уголке сердца (ЛП) » Текст книги (страница 2)
В темном уголке сердца (ЛП)
  • Текст добавлен: 12 ноября 2026, 08:30

Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"


Автор книги: Кони Лисина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Глава 3

Мэдди

Первая мысль, когда мы заходим в клинику реабилитации после травм, – о маме.

Много лет назад она то и дело оказывалась в других реабилитационных клиниках.

Мне было шестнадцать, когда я наконец поговорила с братом о сложной истории нашей матери с алкоголем. Не то чтобы раньше я не подслушивала, как он и Грейс обсуждали ее проблемы, но настоящий масштаб ее прошлого я поняла только во время разговора про «мамины сильные головные боли».

Само собой, никакой мигрени у нее не было.

Я не виню Сэмми и Грейс за то, что в детстве они прикрывали правду. А что было делать? Сказать мне, что мама забывала забирать меня из школы и с занятий балетом, потому что напивалась так, что не помнила, что у нее вообще есть дочь, о которой нужно заботиться?

Ну да, конечно.

Сейчас, разглядывая безупречно белые стены, чистые полы и ощущая в воздухе запах антисептика, я думаю: чувствовала ли она себя в одной из таких клиник такой же загнанной, как я сейчас? А я здесь всего две минуты.

Мы подходим к стойке регистрации. Я называю улыбающейся женщине свое имя и объясняю, зачем пришла.

Даже произносить это вслух до сих пор странно. Задний импиджмент голеностопного сустава. Звучит больно, да? Подтверждаю – болит как черт знает что.

– Пожалуйста, присаживайтесь. – Она указывает на зону ожидания ухоженным ногтем с красным лаком. – Доктор Симмонс скоро вас примет.

Следуя за братом в зал ожидания, я снова мыслями возвращаюсь к маме.

Узнать правду спустя столько лет было непросто, но я понимаю, почему со мной не говорили об этом раньше. Я совершенно не была готова услышать о своей далеко не идеальной семейной жизни.

Сэмми рассказал, что много лет назад, когда неожиданно умер брат нашей матери, она превратилась в тень самой себя. Она заливала алкоголем голоса в голове и шаг за шагом тонула сама. А потом она встретила Пита, и меньше чем через год родилась я.

Пит. Отец, который никогда со мной не играл, никуда меня не водил и даже ни разу не обнял. Дурацкий Пит.

Я стараюсь не думать о нем слишком часто, потому что одно только мысленное изображение отца превращает меня в человека, которым я отказываюсь быть. Озлобленную, злую, наполненную ненавистью. Это не я. Меня не так воспитывали.

Несмотря на то что в детстве мама мной пренебрегала, я никогда ее не ненавидела. Сэмми боялся, что возненавижу, но у меня просто не нашлось на это сил. Через три года после того, как я начала жить с братом и Грейс, мама окончательно вышла из реабилитации и, по ее словам, с тех пор больше не срывалась.

Я расплакалась, когда услышала эту новость, испугавшись, что меня заберут от брата и его девушки.

Знаю, звучит дико. Какой ребенок устраивает истерику, узнав, что за ним возвращается мать?

К счастью, и Сэмми, и мама решили, что мне лучше остаться с ним. Я была счастливее, и шансов на светлое будущее у меня было больше, если семейная жизнь не изменится.

Я все равно виделась с мамой несколько раз в месяц, она водила меня есть панкейки или играть в парке, но эти встречи не помогли нам сблизиться. Уверена, ей было больно, но я… я едва знала эту женщину. Я к ней не привязалась. Даже когда жила с ней и Питом, брат приходил ко мне каждый день, всегда водил меня в парк и за мороженым, так что тянуло меня прежде всего к нему.

Нельзя тосковать по матери, которой у тебя никогда не было. По матери, которую ты не видела уже год.

– Нервничаешь? – колено Сэмми слегка задевает мое, когда мы садимся.

– Потряхивает, – сухо отвечаю я.

Он бросает на меня взгляд, молчаливое напоминание вести себя прилично. Считаю, сегодня мне положено послабление.

Сегодня я должна была вкалывать изо всех сил, чтобы идеально станцевать на закрытом прослушивании в балетную труппу моей мечты. Или хотя бы рыдать из-за отказа. Я все еще должна была уметь танцевать. Двигать ногой. А не… не вот это.

Сейчас мое тело – пустая оболочка, набитая горем и не сбывшимися мечтами, которые я даже не уверена, что когда-нибудь смогу вернуть к жизни.

– Не кисни, – бормочет Сэмми себе под нос. – Доктор Симмонс быстро вернет тебя на сцену. По крайней мере, операция не нужна.

Ладно. Это действительно было бы гораздо, гораздо хуже – признаю. Я пытаюсь убеждать себя, что по меркам нелепых несчастных случаев мне еще повезло, даже если сейчас так не кажется.

Но все попытки внушить себе, что со мной все в порядке и что это не та пропасть, из которой нельзя выбраться, не работают. Сейчас я не готова считать редкие поводы для благодарности. Не тогда, когда…

– Мэддисон Стивенс, – вырывает меня из мыслей голос.

И если имя заставляет очнуться, то низкий тембр, произносящий его, заставляет желудок ухнуть вниз.

Я поворачиваю голову к мужчине, стоящему всего в паре метров, и задираю подбородок все выше и выше, потому что он настолько высокий, что там, наверху, у него, наверное, совсем другая погода.

Я не отвечаю, слишком занята тем, что пялюсь на эту гору мышц, только что вошедшую в зал ожидания, – и брат мягко толкает меня локтем под ребра.

– Здесь! Я здесь, – неловко откликаюсь я, и мой голос звучит лишь чуть выше обычного.

Я чувствую, как взгляд брата прожигает мне висок, пока я поднимаюсь. Наверное, он недоумевает, почему я вдруг так взбудоражена. Но я слишком ошеломлена, чтобы что-то объяснять, и в горле пересыхает по причинам, о которых я даже не хочу задумываться.

Я привыкла к высоким мужчинам. Сэмми – сто девяносто сантиметров, да и Кайл тоже возвышается надо мной. Но этот совсем другой уровень.

Он примерно сто девяносто пять сантиметров ростом, сужает свои невозможного синего цвета глаза и хмурится. Он хмурится.

Я отмахиваюсь от тревожного чувства, оседающего где-то под ложечкой, и беру костыли, которые протягивает мне Сэмми.

– Вы Мэддисон Стивенс? – снова этот низкий голос, задающий самый простой вопрос, на который я почему-то не могу ответить как нормальный человек.

Во рту совсем сухо.

– Да.

Дело не в том, что он мне нравится или что-то в этом роде. Совсем нет. И да, я, возможно, задержала взгляд на его коротких темных волосах, на больших, слишком больших, руках, сжимающих папку толстыми пальцами, и на том, как темно-синий медицинский костюм оттеняет темно-каштановую короткую бороду, дольше, чем следовало бы. Но не каждый день встретишь настоящего великана в естественной среде обитания.

Он внушительный. Вот и все. Пугающий. Красивый – да, ладно, но… объективно.

И хорошо, допустим, я нахожу его привлекательным. Чисто гипотетически. На вид ему около тридцати. Я не говорю, что это дряхлость, но для меня он точно староват. Да и неважно это, если честно.

– Я Джеймс Симмонс, – представляется он сдержанно и, да, все так же внушительно. – Я буду курировать ваше восстановление.

Значит, это и есть один из лучших физиотерапевтов восточного побережья. Он не улыбается, и почему-то это кажется странным. Разве врачи не должны быть приветливыми и все такое? Возможно, до этого парня просто не дошла памятка.

Его холодные голубые глаза не задерживаются на мне – он поворачивается к Сэмми, который теперь стоит рядом.

– Вы ее отец?

– Брат. – Сэмми пожимает ему руку, и да, этот Джеймс на пару сантиметров выше него. Что впечатляет, учитывая, что мой брат – самый высокий мужчина из всех, кого я знаю. – Приятно познакомиться.

– Взаимно, – отвечает он все тем же низким, почти скучающим голосом. – Дальше я справлюсь сам. Можем идти, если вы готовы, мисс Стивенс.

Мисс Стивенс. Почему от этих двух слов по спине пробежала дрожь?

Вообще-то, я не уверена, что хочу на это отвечать.

Я все же выныриваю из этого гигантского помутнения рассудка и поворачиваюсь к брату.

– Ты будешь здесь, когда я закончу?

Он мягко улыбается.

– Я никуда не денусь, принцесса.

Меня снова накрывает крошечное чувство вины – раньше, чем я успеваю его остановить.

Он хочет здесь быть. Ты его не заставляешь.

Но так ли это на самом деле? Разве он не перевернул свою семейную жизнь в Уорлингтоне из-за того, что я была неосторожна и травмировалась?

– Мисс Стивенс? – В его властном тоне каким-то образом слышится безмолвное «перестаньте тратить мое время».

Или, может быть, я просто слишком внимательно считываю каждое его движение.

– Готова. Да, – выпаливаю я, потому что, по всей видимости, рядом с ним я не способна выстроить ни одного связного предложения.

Бросив на брата последний взгляд, я поворачиваюсь к доктору Великану и дарю ему настолько искреннюю улыбку, на какую сейчас способна.

– Можем идти.

Вот. Целое предложение. Я справлюсь.

Не сказав больше ни слова, он кивает брату и разворачивается. Надо отдать должное – он не уходит по пустому коридору слишком быстро, но и рядом со мной не идет.

Мы заходим в небольшую комнату, чем-то напоминающую больничную палату, – полагаю, это его кабинет. Одну стену занимают два огромных окна с жалюзи, а на остальных трех висят схемы, анатомические плакаты и дипломы.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Он указывает на кушетку у стены напротив небольшого стола и пары стульев. На меня он больше не смотрит, полностью сосредоточившись на том, что печатает в компьютере.

Ну что ж. Полезно помнить, что я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Я здесь, чтобы как можно скорее вернуться в строй, как только эта дурацкая травма позволит.

Чуть крепче сжимая костыли, я плетусь к кушетке со скоростью черепахи. Я не особо неуклюжая, но меня преследует мысль, что малейшее соприкосновение с чем угодно может отбросить восстановление назад. А если станет хуже? А если из-за моей неосторожности понадобится операция? Нет, спасибо.

Потому что если я не смогу танцевать, то что тогда? Что у меня вообще останется?

Ничто не помогает мне дышать так свободно и чувствовать себя такой цельной.

Я не смогла бы прожить полноценную жизнь, если бы мои дни не состояли из растяжки у станка и разучивания связок.

Как я тогда буду жить?

Темная воронка мыслей закручивается еще сильнее, когда я дохожу до кушетки.

Он хочет, чтобы я села. Казалось бы, что может быть проще, но… я… я не могу.

Я откладываю костыли и ощущаю под пальцами мягкую обивку. Вдох. Выдох.

Слезы щиплют глаза, и я напоминаю себе, что в комнате я не одна. С тех пор как Сэмми приехал за мной присматривать, я ограничила свои приступы рыданий душем. Я не люблю рыдать навзрыд при ком-то, тем более при абсолютном незнакомце, который, похоже, и без того меня не жалует.

Ты в порядке.

Я здесь, на правильном пути к восстановлению голеностопа, и со мной все будет хорошо. Брат прямо за дверью, если он мне понадобится.

Вот в этом-то и проблема.

– Мисс Стивенс? – Его голос звучит где-то за спиной, но я не хочу оборачиваться. – Вы сможете сами забраться на кушетку?

Смогла бы. Несколько дней назад – смогла бы. Когда у меня был работающий голеностоп и цель. А что у меня есть сейчас, кроме жалости к себе и сожалений?

Я не хочу говорить ему, что нет, я не могу забраться на эту чертову кушетку. Дело не в нем. Дело в том, что собственное тело ощущается как тюрьма. В том, что конечности кажутся чужими и тяжелыми, хотя всего пару недель назад они помогали мне летать по сцене. В том, что я была на пути к осуществлению мечты, а теперь…

Теперь я даже не могу поднять вес собственного тела.

– Давайте я помогу. – Обернувшись через плечо, я вижу, как он подходит, останавливаясь на небольшом расстоянии от меня. От него приятно пахнет – деревом, пряностями и каким-то свежим шампунем. Прекрати. Его запах тебя не касается. – Вот.

Что?

Мой взгляд опускается на его руку – огромную руку, держащую… подставку.

Для меня.

О.

Когда он наклоняется, ставя ее на пол, смущение туманит мысли. Почему необходимость в подставке, чтобы забраться на кушетку, заставляет меня чувствовать себя такой слабой?

– Держитесь за мою руку.

Доктор Великан протягивает мне предплечье, и на секунду я не понимаю, что с собой делать. Он ведь не спрашивает, хочу ли я за него держаться, или предпочту взобраться по двум ступенькам сама. Он просто приказывает. Будто знает, что я бесполезна и это не так уж далеко от истины.

Пальцы слегка дрожат, когда я обхватываю твердое, обнаженное предплечье. Волоски на его коже щекочут мою, пока я медленно поднимаюсь, молясь, чтобы он не почувствовал, какими влажными становятся мои ладони.

Как только я благополучно усаживаюсь на кушетку, он без труда высвобождается из моей коалообразной хватки, отставляет подставку и усаживается на крутящийся стул перед компьютером.

Я сцепляю пальцы и зажимаю руки между бедер, умоляя это покалывание наконец исчезнуть. И тут доктор Великан – мужчина, который и без того чересчур привлекателен для собственного же блага, – запускает руку в карман медицинского костюма и достает очки.

И надевает их.

Черт побери.

Мой взгляд резко устремляется к потолку, который внезапно кажется невероятно интересным. Он уже не такой ослепительно белый, как раньше, и, подозреваю, лампочку скоро придется менять – она не слепит так, как свет в зале ожидания. Его кабинет…

– Итак. Прежде чем мы начнем, я задам вам несколько вопросов, – говорит он, снимая напряжение с моих плеч.

Я опускаю взгляд на него и на эти коварные очки. Он развернут ко мне вполоборота, но внимание по-прежнему приковано к экрану.

В горле сухо.

– Конечно.

Он сразу переходит к делу.

– Как вы получили травму?

– Я повредила голеностоп, когда танцевала балет. – Забавно, но напоминание об этом ранит сильнее самой травмы. – Думаю, я слишком себя загнала, и он просто… не выдержал.

Он никак не реагирует. Не комментирует мою неосторожность. Не отчитывает за то, что я плохо о себе заботилась.

Ничего.

И я не понимаю, чего во мне больше – облегчения или тревоги.

Он что-то печатает и задает следующий вопрос:

– Боль куда-нибудь отдает или остается в одном месте?

– Она никогда не поднимается выше колена, и пальцы не болят.

– Усиливается или уменьшается боль при движении голеностопа? В каких положениях?

– Она одинаковая.

– Каков был уровень вашей функциональной подвижности до травмы?

От этого вопроса к горлу подступает тошнота. Весь оптимизм, который брат пытался внушить мне на прошлой неделе из-за того, что операция не нужна, тает, когда реальность окончательно накрывает.

Я не могу танцевать.

Я потеряла шанс попасть в балетную труппу Норкастла.

Передо мной разворачивается неопределенное, холодное будущее – будущее, которого я не хочу.

– Мисс Стивенс? – Эти голубые глаза внимательно следят за мной, и я поспешно выныриваю из мыслей.

– Да. Да, простите. Я… эм… недавно получила степень бакалавра по исполнительскому балету и должна была проходить прослушивание в труппу Норкастла.

Не плачь, не плачь, не плачь.

– Значит, вы были профессиональной балериной?

Вот это «были» почти вызывает тошноту. Я сглатываю ком в горле.

– Да.

Слово выходит слегка хриплым, но без слез. Уже победа.

Его взгляд задерживается на моем на секунду дольше, чем нужно, и челюсть странно сжимается. Не знаю, почему мне это кажется странным. Наверное, из-за выражения в его глазах. Немного мягкого, немного нет.

Момент рушится, когда он снова что-то печатает.

– Какова ваша цель? – спрашивает он, заставая меня врасплох.

Я моргаю.

– Цель?

– В физиотерапии, – уточняет он.

Если честно, я почти не думала о том, чего хочу от реабилитации, кроме возвращения к себе прежней. Так ему и отвечаю.

– Посмотрим, что мы сможем сделать.

Посмотрим, что мы сможем сделать.

Я понимаю, что врачи не должны давать ложных надежд и все такое, но он мог бы подбирать слова чуть аккуратнее. Чтобы они не ранили так сильно.

После того как он заставляет меня почувствовать себя полным ничтожеством, хотя, кажется, он этого даже не замечает, он снимает эти чертовы очки и встает, подходя ближе.

– На первом сеансе мы сосредоточимся на оценке нарушений, которые могут влиять на травму, и на основе этого составим план лечения.

Я лишь киваю, снимаю обувь и носок.

Я не ожидаю, что его прикосновения окажутся такими мягкими, когда он прощупывает мой голеностоп в поисках неизвестно чего, но стараюсь не придавать этому значения. Подумаешь, самый близкий физический контакт за последние месяцы, если не считать объятий брата и партнеров по танцам. Велика важность.

Немного ненавидя себя, я в десятый раз с момента входа в кабинет смотрю на его профиль и стараюсь не думать о том, почему не могу оторвать от него взгляд. От этого взрослого мужчины.

Короткая, но густая борода не мешает мне замечать четкую линию челюсти – и то, как она напряжена. Почему он так напряжен? Это у меня травма, меняющая жизнь, а не у него.

Я тяжело вздыхаю, больше злясь на себя, чем на что-либо еще, и он это замечает.

– Больно?

– Немного, но все в порядке.

В ответ только хмыканье.

Мы переходим к измерению амплитуды движений и проверке силы. Мне нравится, что он подробно объясняет каждое упражнение, даже если я почти ничего не понимаю. Он не говорит ничего лишнего и не пытается завести светскую беседу и меня это вполне устраивает.

Закрыв глаза, я растворяюсь в привычной темноте. Есть утешение в том, что сейчас от меня требуется лишь существовать – здесь, в этой комнате, лежа на кушетке, пока он массирует мой голеностоп с неожиданной бережностью.

Где-то вдалеке тикают часы, из-под двери доносятся голоса – мимо проходят другие физиотерапевты и пациенты. Запах антисептика уже не такой резкий, в отличие от шампуня, которым доктор Великан пользовался утром. Этот мятный аромат способен разбудить мертвых, подойди он чуть ближе.

– На сегодня все, – его хрипловатый голос вырывает меня из почти сонного состояния. Не могу поверить, что чуть не решила тут вздремнуть. В десять утра. – Могу подтвердить, что операция вам не понадобится, и мы ориентируемся примерно на шесть недель восстановления. Вы будете приходить в клинику четыре раза в неделю, затем, возможно, два. Посмотрим по динамике.

Все еще немного одурманенная, я сажусь, а он возвращается за стол.

– Хорошо.

Я надеваю носок и обувь, беру костыли – и тут же откладываю их, осознав, что с их помощью я не смогу спуститься на пол. Я считаю до пяти, чтобы не думать о том, как это жалко. Как жалка я сама.

– Не могли бы вы… – начинаю я, умирая от стыда. Он смотрит на меня с недоумением, и я киваю подбородком в сторону этой дурацкой подставки. – Чтобы спуститься.

Он приносит подставку и снова подает мне руку.

Не смотри на его мышцы. Даже не вздумай.

Я смотрю. Еще как смотрю. И жалею об этом совсем чуть-чуть.

Когда я уже стою самостоятельно и снова держу костыли, он возвращается к столу.

– Вам следует как можно больше отдыхать, поэтому пока избегайте выходов без острой необходимости. Иначе восстановление может затянуться.

От одной мысли о том, что я могу сорвать реабилитацию, дыхание сбивается. Что тогда будет? Я… Господи, неужели я больше никогда не смогу танцевать?

– Позже сегодня утром я отправлю вам письмо со списком рекомендаций по уходу и планом лечения на ближайшие недели, чтобы вы знали, чего ожидать.

Я сглатываю.

– Хорошо. Спасибо.

Впервые с момента, как мы вошли в эту комнату, он смотрит на меня. По-настоящему смотрит. Возможно, мне кажется, но напряжение в его челюсти исчезает, а голос звучит мягче, когда он говорит:

– Берегите себя, мисс Стивенс. Увидимся завтра в девять.

Глава 4

Джеймс

Капля пота скользит по шее, когда ноги отбивают на беговой дорожке быстрый, ровный ритм. Консоль показывает, что я давно перевалил за привычные тридцать минут, но я продолжаю бежать. Жалкая попытка выбросить из головы вчерашний день.

За пять лет работы физиотерапевтом я видел сотни пациентов – в самых разных физических и эмоциональных состояниях: бодрых и мотивированных, спокойных и молчаливых, уставших и раздраженных. Но человека, выглядевшего абсолютно сломленным, я не видел ни разу.

До нее.

Часы на дальней стене зала сообщают, что до начала смены еще полтора часа, а я даже не успел принять душ и накормить двух доморощенных гремлинов наверху. Чувствуя внутри все ту же беспокойную дрожь, я нажимаю кнопку остановки, вытираю полотенцем лицо и шею и направляюсь к лифтам.

Встроенный тренажерный зал и вид на город из моей квартиры – вот что много лет назад склонило меня к этому месту. В такие моменты, когда в голове слишком шумно, а расписание не позволяет потеряться в суетливых улицах Норкастла и даже добежать до ближайшего зала в паре кварталов, я понимаю, что сделал правильный выбор.

Стоит мне открыть входную дверь, как на меня обрушивается громкое, возмущенное мяуканье.

Еще одно правильное решение.

– Эй, эй. – Я закрываю дверь и иду к шкафу с кормом, осторожно, чтобы не наступить на них, пока они кружат у моих ног. – Спокойнее, тигры. Я покормил вас перед залом. Давайте без драмы, ладно?

Мяуканье не стихает – недвусмысленное «заткнись и корми нас снова, папаша».

– Ладно, ладно.

Я беру сухой корм Шэдоу и влажный для Миста – он родился с заболеванием зубов, и ветеринару пришлось удалить ему все зубы, кроме клыков, вскоре после того, как я забрал его из приюта два года назад. Он до сих пор каждый день дерется с братом, которого я взял тогда же, потому что они жили в одном приюте, и ест отлично, так что, похоже, свое состояние его нисколько не смущает.

Шэдоу трется черной шерстью о мою ногу, когда я приседаю, наполняя миски.

– Вот так. – Я чешу его за ухом и выпрямляюсь. – Все готово. Лоток почищу перед выходом.

Возможно, то, что я веду односторонние беседы с котами, – ранний признак того, что я схожу с ума. Определенно это знак, что мне стоит чаще выходить из дома и проводить время с людьми, которые не Грэм и не мои пациенты, но мне все равно.

Мне все равно уже давно – по причинам, о которых я не хочу думать сегодня. Да и вообще никогда.

Убедившись, что лоток чист, а в фонтанчике достаточно воды, я быстро принимаю душ, одеваюсь, беру ключи и еду в реабилитационный центр.

Она – мой первый пациент сегодня.

Мозг цепляется за этот, казалось бы, незначительный факт на протяжении всей двадцатиминутной дороги, пока я здороваюсь с персоналом, пока подготавливаю оборудование, пока открываю ее карту на компьютере.

Мэддисон Стивенс. Двадцать один год. Балерина. Задний импиджмент голеностопного сустава.

В карте не указано, как она отключилась, осознав, что не может сама забраться на кушетку, как у нее дрожала рука, когда она держалась за мое предплечье, как ясно было, что просьба помочь спуститься далась ей через силу.

Утренняя тренировка не помогла ни черта – в голове по-прежнему слишком шумно.

Часы показывают пять минут до ее прихода, и я напоминаю себе взять себя в руки. Во время магистратуры я специализировался на реабилитации спортивных травм – призвание, которое я прочувствовал до костей после того, что произошло. Наверное, дело в этом, в напоминании о том, что я…

Стук в дверь кабинета обрывает мысль прежде, чем она успевает сорваться в штопор.

– Войдите, – отзываюсь я, и голос звучит слишком жестко, слишком официально. Я не утруждаю себя тем, чтобы это исправить.

Первое, что привлекает мое внимание, – ее длинные каштановые волосы, заплетенные в косу и перекинутые через плечо. Она заходит, опираясь на костыли.

– Доброе утро. – Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. – Я сегодня немного раньше. Надеюсь, ничего страшного. Брат решил, что с пробками будет хуже.

Какая-то часть меня задумывается, почему именно брат ухаживает за ней во время травмы, а не родители. Тот высокий, татуированный мужчина, который был с ней вчера, выглядел лет на сорок. Ей двадцать один – разница между братьями и сестрами внушительная. Интересно, что к этому привело, и где их родители…

Не твое, черт возьми, дело.

– Все в порядке. – Я надеваю очки, когда она подходит к столу. – Вы получили мое письмо с планом лечения?

– Да, спасибо. Оно было очень… эм… информативным. – Она делает паузу. Мой взгляд прикован к ее карте, которую я бессмысленно пролистываю с самого утра, но я знаю, что она не закончила. И я прав. – Значит, шесть недель восстановления.

В ее голосе слышится что-то еще. Что-то очень похожее на неуместную надежду. Замаскированная просьба сказать, что нет, шесть недель – это слишком долго, что она будет в порядке через две. Что ей не стоит переживать из-за голеностопа, потому что она очень скоро вернется на сцену, будто ничего и не случилось.

Но я не могу.

– Шесть недель, если все пойдет хорошо, – подтверждаю я, кивая и не упуская того, как у нее перехватывает дыхание. – Давайте начнем, мисс Стивенс. Подойдите к этой стене и снимите обувь, пожалуйста. Носки можно оставить.

Я указываю на стену рядом со столом. Она следует моему указанию, заметно сомневаясь, но делает, как я сказал. Когда она снимает обувь и ставит костыли у кушетки, я подхожу и встаю рядом.

– Сегодня мы поработаем с изометрическим удержанием. – Я почти уверен, что она понятия не имеет, о чем я говорю, – и это не ее задача. Но мне всегда казалось неправильным не объяснять пациентам, что именно мы собираемся делать, поэтому я продолжаю, несмотря на ее растерянный взгляд. – Видите вон ту подставку? – Я киваю на низкую черную ступеньку у стены. Она кивает в ответ. – Мы будем использовать ее, чтобы включить мышцы.

Ее нервные пальцы теребят кончик косы.

– Это будет больно?

– Не должно. – Судя по легкой морщинке на лбу, она мне не особо верит. – Возможны судороги, но это совершенно нормально.

– Хорошо, – бормочет она, глядя на подставку. – И… мне просто на нее встать?

– На подставке должны быть только кончики стоп – пальцы и примерно два с половиной сантиметра за ними.

Она осторожно делает шаг, потом еще один, пока не оказывается наверху, упираясь ладонями в стену.

– Так?

Я отвожу взгляд от того, как она нервно прикусывает губу.

– Да.

Слова звучат неожиданно грубо, и мне приходится прочистить горло, прежде чем продолжить.

– Не давите слишком сильно. Просто стойте ровно, в нейтральном положении. Держите тридцать секунд.

Мы повторяем упражнение четыре раза, и я убеждаюсь, что голеностоп реагирует хорошо. То, что она не жалуется, тоже говорит о том, что пока все в порядке.

– Хорошо, теперь сделаем на одной ноге.

Она резко поднимает голову, глаза широко распахнуты.

– На одной ноге?

– Все будет нормально, – успокаиваю я, замечая, как она на мгновение теряет равновесие, прежде чем удержаться. – Я здесь, мисс Стивенс. Я не дам вам пострадать.

Ее темные глаза задерживаются на моем лице на секунду дольше, чем нужно, будто она ждет божественного подтверждения моих слов, а потом она кивает.

– Снова тридцать секунд?

– Давайте по минуте. Повторим три раза.

Ее едва заметная ухмылка застает меня врасплох, и я не могу отвести взгляд от уверенного изгиба ее губ. На этот раз она выглядит искренней.

– А если я скажу, что предпочла бы сесть и ничего не делать до конца сеанса? Вы бы позволили?

– Если вас это утешит, – начинаю я, скрещивая руки, пока она удерживает равновесие на одной ноге, – позже у нас будут упражнения сидя. Работать буду я, так что можете просто безучастно смотреть в стену, если захотите.

– За это я оставлю вам отзыв на пять звезд, – в ее голосе странным образом смешиваются усталость и поддразнивание. – Минута уже прошла?

Я смотрю на часы.

– Прошло десять секунд.

Тихий стон срывается с ее губ, но больше она ничего не говорит. Между нами повисает тишина, и хотя во время сеансов я никогда не бываю разговорчивым, сегодня мне хочется, чтобы она сказала хоть что-то. Мысль, тревогу – что угодно.

Что за черт я несу?

– Теперь меняем ногу, – говорю я, когда минута заканчивается.

Когда она смотрит на меня, на лице написана неуверенность.

– Это травмированный голеностоп.

– Я в курсе. – Мой голос – холодная, жесткая маска. – Одна минута.

Я вижу, что ей это не нравится, но она не спорит. Она боится снова себе навредить – это легко читается, но я не зря сказал, что с ней ничего не случится, пока я рядом. Забота о ее физическом состоянии – моя работа. И я, черт возьми, хорошо ее делаю.

Проходит двадцать секунд, потом тридцать, и я не свожу взгляда с ее стопы. Она немного качается, но держится за стену перед собой, так что я не переживаю, пока—

– Черт, черт, черт, – шипит она, теряя равновесие на подставке.

Я мгновенно хватаю ее за бедра, и сердце на долю секунды замирает. Ее тело прижимается к моему, мой рот оказывается в нескольких сантиметрах от ее уха, когда я бормочу:

– Я держу.

Тепло ее кожи проступает сквозь плотную футболку, заставляя ладони покалывать. Я отстраняюсь, как только она снова уверенно стоит на подставке, и облегчение накрывает меня вместе с потерей контакта.

– Спасибо. – Она говорит сбивчиво, щеки пылают, ладонь прижата к груди. Глубоко вдохнув, она качает головой и снова упирается руками в стену. – Этого бы не случилось, если бы вы позволили мне сесть и смотреть в стену. Вы в курсе?

Я издаю неопределенный звук где-то в горле, сдерживая смешок.

– Давайте еще минуту на другой ноге.

– Вы серьезно?

Я приподнимаю бровь.

– Я позволил вам навредить себе?

В ответ – лишь усталый вздох. Я тоже больше ничего не говорю. Остаток сеанса проходит без происшествий, в основном в тишине. Она позволяет мне направлять ее стопу, говорит, когда больно или сводит, и сдерживает обещание безучастно смотреть в стену, пока я работаю.

Мне совсем не нравится пустота, которую я вижу в ее глазах. Совсем.

Когда после долгой смены я возвращаюсь домой, кормлю Шэдоу и Миста и снова спускаюсь в тренажерный зал, уже во второй раз за день, мышцы стонут от протеста. Но у меня нет другого выхода.

Тренироваться до полного изнеможения.

Пока эта странная, колючая нервозность внутри не исчезнет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю