Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
Я смеюсь.
– Ладно.
Мне и правда не хочется ехать на метро так поздно. Теперь, когда я могу нормально ходить, такси и Uber перестали быть для меня обязательной тратой.
Мы идем к его машине, когда его рука вдруг ложится мне на поясницу. Я вздрагиваю от неожиданного прикосновения, но одновременно чувствую странную устойчивость. Когда я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, его челюсть так напряжена, будто он вот-вот раскрошит себе все зубы.
– Джеймс?
Он не смотрит на меня, его взгляд теряется где-то во тьме парковки, когда он спрашивает:
– Видишь вон ту машину? Белую.
Он называет модель, знакомую мне.
– Да, – почему-то шепчу я. И вдруг ощущение устойчивости исчезает. – Что случилось?
– В тот день, когда я ждал, чтобы отвезти тебя домой, он тоже был здесь.
По позвоночнику пробегает дрожь – будто кто-то вонзает в меня взгляд. Точно такое же чувство было у меня тогда, в городе, когда мне показалось, что за мной следят.
– Я подошел к нему и сказал, чтобы он убирался к черту. Он принял меня за копа и убрался. Но, возможно, срок моего предупреждения истек.
Я хмурюсь.
– Ты с ним говорил?
– Да.
– Джеймс, это могло быть опасно.
– Мне все равно.
Его рука на моей спине кажется тяжелее, горячее.
– Я не хочу, чтобы он ошивался возле твоей работы, Мэдди. Не тогда, когда он может представлять для тебя опасность.
В животе взлетают бабочки, и я тут же заставляю их умереть.
Он ничего такого не имеет в виду. Любой человек с головой и добрым сердцем захотел бы защитить молодую женщину от подозрительного типа.
Но когда мы проходим мимо загадочной белой машины, что-то внутри меня тянется к ней.
Словно марионетка на невидимой нити, я поворачиваю голову к мужчине за рулем, утопающему в тени.
И я знаю.
Я знаю, что это он.
Тот самый мужчина, который…
Нет. Не может быть. Не может, черт возьми, быть.
Я так резко отстраняюсь от Джеймса, что чуть не спотыкаюсь о собственные ноги.
Он зовет меня по имени, но я почти его не слышу.
Единственная причина, по которой я знаю, что мое сердце бьется, я все еще жива и продолжаю идти. Иначе я бы решила, что умерла и попала в ад.
Потому что, сокращая расстояние до его машины, я вижу последнего человека на этой планете, которого когда-либо ожидала встретить снова.
Первого мужчину, который дал мне понять, что я – недостаточна.
Первого человека, который ушел от меня и больше никогда не оглянулся.
Сколько бы лет ни прошло, я узнала бы это лицо где угодно. Я вижу его в своих кошмарах.
Я останавливаюсь.
Он опускает стекло.
Это он, но я все равно спрашиваю.
Какая-то часть меня не хочет, чтобы этот момент был реальностью.
Но я знаю, что это так, и весь мой мир рушится.
– Папа?
Глава 18
Мэдди
– Мэдди! – голос Джеймса раздается где-то совсем рядом за моей спиной, но я не реагирую.
Не могу.
Мое тело словно зависло в пузыре шока и ярости, который я не в силах лопнуть.
Это кошмар. Ты просто уснула и вот-вот проснешься.
Только когда ногти впиваются в ладони от того, как сильно я сжимаю кулаки, а реальность никуда не девается, до меня доходит: этот момент и правда мой самый страшный кошмар, оживший наяву.
– Мэддисон? Это правда ты? – спрашивает мужчина передо мной, даже не пытаясь выйти из машины.
Я забыла, как звучит его голос, и при виде человека, которого считала мертвым, по спине пробегает тревожный холодок.
Он вел себя так, будто я для него умерла.
Мое имя гнило и неправильно звучит из его уст, и я молчу.
Моя голова застыла во времени, пленница последнего воспоминания об отце. Он кричит на маму, думая, что я сплю. Отталкивает ее от двери. Она падает на пол – раненая, напуганная, растерянная. Его взгляд на мне, когда он уходит.
Руки Джеймса обхватывают меня за талию, он прижимает меня к себе. Я онемела, но все равно чувствую его тепло. Чувствую, как его беспокойное дыхание касается моей спины.
– Кто это?
В любых других обстоятельствах его ладони на моем животе заставили бы меня растаять, но сейчас мне просто плохо. Меня тошнит от жизни в бесконечном кошмаре, который я сама для себя создала.
– Я видел тебя на днях, – усмехается Пит, обращаясь к Джеймсу у меня за спиной, словно мой отец вообще имеет право находиться рядом со мной.
Нет.
Ни черта не имеет.
Прошло семнадцать лет, а он все такой же отвратительный, каким я его помню.
– Ты что, парень моей дочери или еще какая-то хрень? Ты разве не староват для нее?
– Я не твоя дочь, – выплевываю я, игнорируя его домыслы. У него нет права спрашивать. Нет права смотреть на меня после всего этого времени.
Сэмми пытался, правда пытался не допустить именно этого, но ту жгучую ненависть, которую я чувствую к отцу, я никогда не поставлю в вину старшему брату. За все отвечает только вон тот скунс передо мной. Без обид к скунсам.
– Еще как моя, детка, – он переводит взгляд на меня.
Я выпрямляюсь чуть выше, не желая, чтобы он видел, как меня выбивает из равновесия его пристальное внимание.
– Четыре года тебя растил. Семнадцать лет тебя искал.
Растил меня?
Обычно спокойный омут злости в самой глубине моего живота – тот самый, что рос и рос с тех пор, как я стала подростком и наконец поняла, какие карты мне достались, – с ревом оживает.
– Растил меня? – я сухо усмехаюсь, и этот звук делает меня совсем не похожей на саму себя. Я превращаюсь в холодное, жестокое, беспощадное существо – полную противоположность той женщине, которую мой брат так отчаянно старался вырастить. Но потом я смотрю на мужчину передо мной, и чувство вины исчезает. – Да у тебя наглости хоть отбавляй, если ты вообще осмеливаешься так говорить.
Мой отец хмурится.
– Следи за языком…
– Закрой рот, – рычу я, и тот хрупкий контроль над рассудком, что у меня еще оставался, стремительно ускользает.
– Эй. Давай успокоимся, ладно? Он того не стоит, – тихо говорит Джеймс мне на ухо, крепче прижимая меня к себе. Потом он обращается к отцу через мое плечо. – Она не хочет тебя видеть. Убирайся отсюда к чертовой матери, пока я не вызвал полицию.
Но отец даже не смотрит на него. Он не дает мне роскоши уйти от его жесткого взгляда.
– Мэдди, послушай меня.
– Мне нечего тебе сказать, Пит.
Я прекрасно осознаю, что меня трясет и я не могу нормально дышать. Я не хочу, чтобы он знал, какое влияние имеет на меня. Он этого не заслуживает, и я ненавижу себя за то, что мне вообще любопытно, что он скажет после стольких лет. Мне не должно быть интересно, черт возьми.
Он нас бросил. Бросил меня, когда я была ребенком, когда маленькой девочке отец нужен больше всего, по причинам, которых я так и не узнала. И хочу ли я знать их сейчас? Да и имеют ли они значение?
Я выросла с крышей над головой, с едой на столе и с любовью, о которой нельзя было и мечтать. Я счастлива, любима, окружена заботой. Мне не нужен он, и никогда не будет нужен.
– Я пытался вернуться, ты же знаешь, – продолжает он, игнорируя меня.
Я качаю головой и молю богов, в которых даже не верю, сдержать слезы.
– Мне все равно.
Правда. Когда-то мне было не все равно – тогда, когда я была достаточно наивной, чтобы верить, будто отец ушел, потому что любил меня. Как и мама, я думала, что он хотел, чтобы я росла с братом, потому что это был мой лучший шанс на нормальное детство.
Но это чушь.
Пит ни разу не оглянулся – ни разу за семнадцать лет. Годы назад, когда я еще была готова дать ему право на сомнение, я убеждала себя, что он ушел, потому что любил и уважал меня настолько, чтобы не причинять боль, зная, что не может быть тем отцом, который мне нужен.
Но нет. Он ушел, потому что никогда меня не хотел. И ему всегда было на меня плевать.
Теперь усмехается он. Звук язвительный, горький, и я уже знаю, что буду слышать его в своих кошмарах до конца жизни.
– Он тебе не сказал. Ничуть не удивляет.
– Кто? – мне не следовало поддерживать этот разговор. Не следовало, и я ненавижу себя за то, как легко поддалась. Этого он и хочет, черт возьми, но слова уже не вернуть.
Я смотрю, как его рот растягивается в насмешливой, желчной улыбке. Он думает, что держит надо мной некую судьбоносную информацию, способную перевернуть мою жизнь и склонить чашу весов в его пользу, да?
– Твой брат. Я нашел его, нашел тебя еще много лет назад и попросил увидеться с тобой, но у него была полная опека, и он не позволил.
Мимолетный укол разочарования в Сэмми за то, что он это скрыл, на секунду задевает меня. А потом я прихожу в себя.
– Ты всерьез думаешь, что можешь появиться из ниоткуда спустя семнадцать лет и поливать грязью моего брата?
Я понимаю, что повышаю голос, когда Джеймс прижимает меня ближе, но мне плевать. Я годами держала это в себе, и теперь он все это услышит.
– Чего ты вообще добиваешься, Пит? Хочешь, чтобы я возненавидела его и переметнулась к тебе? Удачи с этим. Ты для меня никто. Никто. Ты мне не отец, и я безумно рада, что мой брат все эти годы держал меня подальше от тебя. Ты меня не заслуживаешь. Никогда не заслуживал и уж точно не заслуживаешь сейчас.
Он один раз моргает. В его выражении нет ни жестокости, ни приветливости – вообще ничего. Вот и все эмоции, которые он показывает. Как у психопата. Хотя, если честно, я не уверена, что он им не является.
Я ничего не знаю о своем отце. Не знаю, где он был последние семнадцать лет, во что вляпывался и вляпывался ли вообще. Да он мог кого-нибудь убить – откуда мне знать.
Я никогда еще не была так благодарна за то, что рядом со мной Джеймс.
– Я знаю, что наделал ошибок, – у Пита хватает наглости это сказать. – Я изменился, Мэдди. Все эти годы я много работал над собой, старался стать лучше. Я понял, что был плохим отцом, но обещаю – теперь я готов быть тем отцом, которого ты заслуживаешь.
– О, теперь готов? Как удобно. – Я скрещиваю руки, насколько это возможно, пока ладони Джеймса по-прежнему лежат у меня на животе. Он не отпускает, и я благодарна за эту опору – его присутствие. – Расскажи, как ты меня нашел. Ты же следил за мной, да?
– Я не знал, как лучше к тебе подойти, – признается он.
Даже в самом страшном сне я бы не подумала, что мой отец меня выслеживал. Похоже, моя жизнь и правда – сплошной бардак.
– Пару месяцев назад я увидел статью в газете о балетном выступлении. Там была твоя фотография и твое имя.
Летний показ. Наш колледж устраивает его каждое лето для студентов танцевального отделения, прямо перед выпуском, и это довольно значимое событие. Приходят скауты, агенты и другие профессионалы из мира танца. Неудивительно, что об этом написали в местных новостях, но от мысли, что он узнал обо мне именно так, меня передергивает. Что он нашел меня из-за этого.
Я беру себя в руки, решив не дать ему увидеть, как отчаянно мне сейчас хочется разрыдаться.
– Ладно. Спасибо, что сказал. А теперь уходи.
– Ты не понимаешь…
– Я все прекрасно понимаю. – Я впиваюсь в него взглядом и цепляюсь за мысль, что, возможно, это последний раз, когда я смотрю на своего так называемого отца. Просто сделай это – и все закончится. Держись. – Ты сейчас уедешь и больше никогда за мной не пойдешь. Ты меня понял? Никогда больше не пытайся связаться со мной или с моей семьей. Ни при каких обстоятельствах. У меня есть запись с камер, где видно, как твоя машина следит за мной возле этого ресторана, свидетель и полицейский отчет о пренебрежении ребенком и эмоциональном насилии много лет назад – он до сих пор имел бы силу в суде.
Скорее всего, не имел бы, учитывая, что мне двадцать один, но у меня есть ощущение, что он этого не знает. И я понятия не имею, засняли ли камеры его машину. Остановит ли это меня от использования всего этого как оружия? Ни капли.
– Так что, если не хочешь немного пожить за решеткой, советую оставить меня в покое навсегда.
Впервые с начала нашего разговора Пит пытается выйти из машины. Его пальцы уже обхватывают ручку, когда рука Джеймса тянется вперед и захлопывает дверь с такой силой, что автомобиль вздрагивает.
– Сиди где сидишь, – рычит он. – Не подходи к ней.
Огонь в глазах Пита разгорается сильнее. И в этот момент, когда его злость отражает мою собственную, мне становится противно от самой себя как никогда раньше.
Ты такая же, как он.
– Ты что, ее сторожевой пес или какая-то хрень? – он поворачивается ко мне, и жестокость в его взгляде заставляет меня заново пережить самый страшный день моего детства. Моей жизни. – Кто этот ублюдок?
– У тебя нет права спрашивать, – выплевываю я, смертельно устав от всего этого. – Не говори с ним. Не говори со мной. Оставь меня в покое, Пит. Я больше никогда не хочу тебя видеть.
Он смеется. Он действительно смеется – истерично, как сумасшедший, будто во всем этом есть что-то смешное.
– Теперь понятно. Я слышал об этом… проблемы с отцом, да? Как неожиданно. Что там еще? Когда девочки тянутся к мужчинам постарше, потому что папочки рядом не было?
С меня хватит. С меня окончательно хватит этого человека.
– Ты вообще о чем говоришь? – дыхание сбивается, пульс гремит в горле. – У меня был отец. Просто это был не ты, и я не могу быть счастливее от этого.
Он хмурится, словно я только что лично его оскорбила.
– Твой брат – тебе не отец.
– В его мизинце больше отца, чем во всем твоем теле.
На мгновение он замолкает. Я слышу только свое нервное дыхание и бешеный стук сердца, и это мерзкое ощущение в животе, от которого тянет к рвоте.
Я думала, что знаю, что такое злость. Я ошибалась. Сильно ошибалась. Мой отец настолько ядовит, настолько токсичен, что я обжигаюсь, просто глядя на него.
Не плачь. Не сейчас. Только не при человеке, который виноват в стольких твоих слезах.
Не сказав ни слова, Пит заводит машину, и с моих плеч будто падает невидимый груз. Но напряжение в мышцах остается. Как и рука Джеймса, по-прежнему сжатая у меня на талии.
Глаза моего отца находят мои – так же, как в последний раз, когда он уходил, мне было четыре. Когда он бросил мою раненую, растерянную мать, и навсегда отвернулся от собственной дочери.
Он сделал этот выбор. Сделал его за меня. И теперь он не имеет права возвращаться только потому, что вдруг «готов». К черту это.
Когда мне было четыре, я чувствовала страх и растерянность, не понимая, почему мама плачет на полу и почему отец уходит молча. Теперь же я просто оседаю от облегчения, осознав, что сказала ему все ядовитые слова, которые годами копила внутри, и мне больше никогда не придется его видеть.
Я позабочусь об этом.
– Мы с тобой еще не закончили, Мэдди, – говорит он. В его голосе появляется нотка, которая мне совсем не нравится. Угрозу я узнаю сразу. – Ты моя дочь, и в этот раз я тебя не отпущу.
– Это ты ушел, а не я. – Я сглатываю нервные слезы, изо всех сил удерживая их. – Подойдешь ко мне еще раз и столкнешься с последствиями.
Между нами пробегает взгляд, и на мгновение я вижу себя в его глазах. В одном он прав – я его дочь, и как бы я ни старалась, этого не изменить.
Ты сестра Сэмми. Ты не дочь Пита. По крайней мере, не в том смысле, который имеет значение.
Сегодня ночью это звучит как никогда неубедительно.
И точно так же, как семнадцать лет назад, Пит Стивенс отводит от меня взгляд – от дочери, которую он никогда не хотел и не любил, и уезжает.
Звук его двигателя растворяется вдали, и парковка снова тонет в тишине.
Я остаюсь гадать, действительно ли последние десять минут были реальностью или это один из моих жестоких кошмаров.
Я делаю глубокий вдох – но второго сделать уже не могу.
– Посмотри на меня, Мэдди.
Земля уходит из-под ног, и темнота поглощает меня.
В моем сердце пусто. В нем не осталось ничего, кроме оголенной, ноющей раны той маленькой девочки, которую слишком много раз бросали слишком многие люди, обязанные остаться навсегда, потому что она не умеет ничего удерживать.
Отец. Мать. Мечты.
Разумом я понимаю, что это неправда. Не до конца. Брат и Грейс никогда меня не бросали.
Но имеет ли это значение, если чувство вины внутри заставляет меня отталкивать их? Вины за то, что мне приходится ставить их жизнь на паузу и снова врываться в нее в роли брошенной сестры, которой всегда что-то нужно. И все из-за нее.
Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя.
Я ненавижу себя.
– Мэдди.
Мои глаза открыты, но я ничего не вижу.
Сильные руки прижимают меня к груди с до боли знакомым запахом, и я слышу собственный всхлип раньше, чем понимаю, что по щекам текут слезы.
– Тш-ш. Все хорошо, малышка. Я с тобой.
Малышка.
Дыхание сбивается, но я игнорирую то, как подпрыгивает желудок и учащается пульс – хотя бы потому, что у меня и без того слишком много всего на плечах. Наверное, это просто вырвалось случайно и ничего не значит.
Вместо этого я обнимаю его крепче, потому что знаю: если он отпустит меня сейчас, я рассыплюсь.
– Я сфотографировал его машину и номер. Мы можем заявить в полицию, если ты захочешь, хорошо? Я больше не подпущу его к тебе.
– Прости, – всхлипываю я, ненавидя себя за то, что втянула его в это. Мы только начали более-менее дружить и вот это.
Мне не стоит удивляться, что в моей жизни снова все летит под откос так быстро, но вот мы здесь.
– Тебе не за что извиняться. В этом нет твоей вины.
– Я должна была… Я должна была просто пройти мимо. – Слезы на вкус кислые.
– Нет, Мэдди, ты сделала то, что должна была. Я горжусь тобой за то, что ты ему ответила. Ты была очень смелой.
Его слова разрывают меня на части – и его объятия тут же сшивают обратно.
Джеймс начинает успокаивающе водить ладонями по моей спине, выравнивая дыхание. Я уже давно не чувствовала себя так безопасно в чьих-то объятиях.
– Хочешь, я отвезу тебя домой, или тебе нужно немного времени?
Мы с тобой еще не закончили, Мэдди. Ты моя дочь, и в этот раз я тебя не отпущу.
– Нет, – выдавливаю я, мотая головой у него на груди. – Не… Не оставляй меня одну. Я… я не могу.
А если он вернется? Он сам сказал, что следил за мной. А если он знает, где я живу?
– Хорошо. – Джеймс берется за мои предплечья и чуть отстраняется, создавая между нами крошечное расстояние, которое ощущается как пропасть. – Ты его боишься?
Я не хочу бояться, но не могу ему солгать. И себе тоже не могу.
– Нет. Н-Но сейчас – да.
С величайшей осторожностью мягкие подушечки его пальцев стирают следы слез под моими глазами. На мгновение он кладет ладони мне на щеки, удерживая мое лицо, и я словно сгораю в жаре тысячи солнц.
– Я тоже не хочу, чтобы ты была одна, – шепчет он, его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. После того как тишина давит на нас целую вечность, он спрашивает: – Хочешь поехать ко мне домой?
Все доводы в моей голове против исчезают.
Он мне нужен.
Он больше не мой физиотерапевт и даже если бы был, мне было бы все равно.
Он снова и снова доказывал, что ему не все равно, что он что-то чувствует, и я устала отказывать себе в том, чего на самом деле хочу.
– Да, – выдыхаю я. – Я хочу поехать с тобой домой.
Глава 19
Джеймс
Увидеть Мэдди в своей квартире должно бы казаться странным – я понимаю это в тот самый момент, когда она заходит внутрь. То, что этого не происходит, лишь усиливает подозрение, что я сошел с ума.
И назвать ее «малышкой»? Не самый мой блестящий момент.
– О боже мой, – выдыхает она, когда Шэдоу и Мист спрыгивают с дивана, где дремали, и направляются к ней. Она опускается на колени и протягивает руки, давая двум котам у своих ног их обнюхать. – Вы самые милые создания, которых я когда-либо видела. Как их зовут?
– Черный – Шэдоу. Серый – Мист.
– Шэдоу и Мист? Ты серьезно?
Когда Шэдоу, предатель, начинает тереться о ее ноги, меня почти накрывает.
– Это впервые. – Я не собирался говорить это вслух, но слова вырываются так тихо, что я сомневаюсь, что она вообще их услышала.
Услышала.
– Что ты имеешь в виду?
– Они не слишком общительные. – Я взял их из приюта два года назад, и они до сих пор с неохотой идут на контакт с некоторыми моими друзьями. Скорее всего, потому что мы редко зависаем у меня дома. То, что они приняли ее мгновенно, вызывает у меня зуд по всему телу – я уже не понимаю, где заканчивается изумление и начинается растерянность.
Еще сегодня утром она была моей пациенткой. И она все еще слишком молода для меня. Да, она взрослая женщина, но разницу в десять лет нельзя игнорировать. Я не могу ее игнорировать.
– Вау, – выдыхает она, и туман в моей голове немного рассеивается.
Когда я смотрю на нее, ее взгляд устремлен к окнам на противоположной стороне комнаты.
Норкасл славится своими высотками и небоскребами, но даже я вынужден признать – этот вид нечто особенное. Именно он и стал решающим аргументом, когда я выбирал эту квартиру.
Окна от пола до потолка выходят на реку вдалеке, и днем квартира заливается светом, создавая уютный контраст с темным деревом мебели, которое обычно придает пространству довольно суровый, мужской характер.
– Вид потрясающий, – в ее голосе слышится искреннее восхищение.
– Днем он еще лучше, – добавляю я, прежде чем успеваю себя остановить.
Ей не стоило сюда приходить, черт возьми. И уж точно не стоило оставаться настолько долго, чтобы увидеть рассвет.
Но мешает ли это мне предложить ей старую толстовку и спортивные штаны, чтобы переодеться? Нет. Должно бы, но не мешает.
Я не жалею ни о чем. Ни секунды. Даже когда говорю ей, что она может остаться в гостевой спальне, если не хочет возвращаться в пустую квартиру, я не позволяю себе задумываться о тех решениях, которые принимаю сегодня вечером.
Но это не мешает мне спрятаться в своей спальне после быстрого душа. Потому что, если уж на то пошло, я все еще трус.
Я оставил ее на диване почти сорок пять минут назад – с Мистом на коленях. И до сих пор собираюсь с духом, чтобы выйти туда и не обнять ее так, чтобы больше никогда не выпускать из поля зрения.
Если раньше я чувствовал по отношению к ней защитный инстинкт, то теперь он усилился в десять раз.
Когда я узнал, что мужчина, который следил за ней возле паба Моники, – ее чертов отец, мне еще никогда в жизни не хотелось убить человека так сильно.
Как он посмел появиться спустя столько лет и что-то от нее требовать? Вот так вторгнуться в ее жизнь – безо всякой причины, кроме собственного эгоизма?
На секунду мне показалось, что она сейчас на него набросится, и я удержал ее. Я, видимо, не до конца продумал этот момент, потому что ощущение ее тела, прижатого к моей груди, до сих пор жжет меня изнутри. А сейчас совсем не время.
Несмотря ни на что, я не могу не испытывать гордости. Мэдди ни разу не отступила. Она четко и ясно сказала ему, какой он подонок и что не хочет иметь с ним ничего общего. Она без колебаний встала на защиту брата и самой себя и я горжусь ею.
Следуя ее примеру, я глубоко вдыхаю, тяну за ворот толстовки, которая вдруг кажется слишком тесной, и выхожу из безопасного убежища своей спальни.
Мэдди все еще на диване. На ногах у нее плед, а Мист мирно сопит у нее на коленях. Желание сфотографировать их и развесить этот снимок в каждой комнате моей квартиры настолько сильное, что я заставляю себя досчитать до десяти и взять себя в руки.
Ее глаза, прикованные к телевизору, скользят ко мне, как только я вхожу в комнату. Та сдержанная улыбка, которой она меня встречает, настолько пустая, что мне хочется найти ее отца и набить ему морду за то, что он лишил ее света.
– Как ты себя чувствуешь? – я сажусь на другой конец дивана, оставляя между нами безопасное расстояние. Она уже в моей одежде и в моей квартире – я не доверяю себе настолько, чтобы рисковать и дальше нарушать границы.
Мист приоткрывает один глаз, смотрит на меня и тут же снова его закрывает, уютнее устраиваясь у нее на коленях. Везучий кот.
Ее ответ застает меня врасплох.
– Хреново, – она усмехается, но в этом нет ни капли юмора. – Думаю, я в шоке.
– Давай я принесу тебе что-нибудь выпить. Горячий шоколад? – предлагаю я.
Она смотрит на меня с удивлением.
– Ты пьешь горячий шоколад?
– Еще как. Но если ты не хочешь, я могу выпить весь сам.
– Я хочу, – она отвечает слишком быстро. – Пожалуйста.
Я усмехаюсь.
– Уже иду.
Когда все готово, я игнорирую вспышку электричества, пробегающую по венам от мимолетного касания наших пальцев, передаю ей дымящуюся кружку и снова сажусь.
– Спасибо, – бормочет она, делая глоток. – И прости, что попросила привезти меня сюда. Просто скажи, когда захочешь спать, и я уйду.
– Ты не просила – я сам предложил, – напоминаю я. Мне срочно нужно оторвать взгляд от ее губ, обхватывающих край этой чертовой кружки. – Ты не хочешь быть одна, и я это понимаю. У меня есть свободная комната с чистым бельем и небольшая ванная – все будет в твоем распоряжении. Ты меня совсем не стесняешь.
– Обещаешь? – в ее голосе столько неуверенности, что у меня сжимается сердце.
– Обещаю, Мэдди.
Между нами растягивается тишина. Телевизор – единственный звук в квартире, но это не неловко. В гостиной горит только приглушенный свет торшера возле дивана, остальная часть квартиры утопает в тенях. Я смотрю в окно – на наш город, который никогда не спит, и позволяю мыслям опустеть.
Одна только эта пятница ощущается как целая жизнь.
Все началось с нашей последней сессии – как врача и пациентки, – после которой я принял ее приглашение поужинать вместе. В тот момент мы были просто двумя людьми, которые узнают друг друга ближе, без каких-либо обещаний на будущее.
А потом, вопреки здравому смыслу, я привез Мэдди к себе. И все же я не могу заставить себя пожалеть об этом.
Ей сейчас нужна поддержка, и я хочу быть тем, кто ее даст.
Она ерзает на диване и гладит Миста, когда тот просыпается. Она так бережно с ним обращается, что отвести взгляд невозможно.
– Мой отец ушел, когда мне было четыре, – бормочет она, разрушая наш пузырь тишины.
Глаза по-прежнему прикованы к экрану, но я знаю – фильм она не смотрит.
– Он был плохим отцом. Я не помню, чтобы он меня целовал, обнимал или играл со мной. Может, и было, но я этого не помню. Тогда он был маминым парнем, и она неожиданно забеременела. – Она делает неровный вдох. – Я была случайностью. Это многое объясняет.
– Это не оправдывает ни единого поступка твоего отца, – твердо говорю я, хотя не уверен, что сейчас она мне верит. – В этом нет твоей вины. Ни в чем.
– Честно, я даже не понимаю, почему он вообще так долго с нами оставался. – Она пожимает плечами, словно не может представить, что кто-то мог бы быть рядом с ней по собственной воле.
Этот ублюдок еще счастливчик, что вообще жив.
– Мама была слишком наивной и не видела, сколько вреда он причинил. Я этого не помню, но брат рассказывал, что он каждые несколько месяцев терял работу. Маме приходилось платить за все, так что, наверное, теперь я понимаю, почему он все-таки оставался. Ему не нужно было и пальцем шевелить, а мама никогда на него не давила.
Я вырос в семье, где родители любили друг друга и своих детей, и не могу сказать, что мне знакомо то, через что она прошла. Но видеть Мэдди сломленной, на грани слез, – все равно что чувствовать, как мне разрывают грудь и вырывают сердце.
Я ненавижу, что она до сих пор расплачивается за отца, который никогда не заслуживал им быть.
Я придвигаюсь ближе на диване, пока мое колено не касается ее – просто чтобы она знала, что я рядом. Что я слушаю. Что я не уйду.
Она не отстраняется.
– Даже когда я еще жила с родителями, больше всего обо мне заботился Сэмми, – говорит она, и я невольно испытываю уважение к ее брату. Уверен, ему было непросто. – Он водил меня в школу, на балет, играл со мной, покупал мне одежду и иногда даже оплачивал мамины счета. Я чувствую себя скорее его дочерью, чем сестрой.
– И это плохо? – мягко спрашиваю я.
Она пожимает плечами, открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут же закрывает его. Я не давлю. Когда она будет готова говорить, я буду рядом.
В фильме, который мы не смотрим, взрывается машина, и она говорит:
– Сначала я была счастлива все время быть с ним. И с его девушкой тоже. Я росла в хорошей семье, с друзьями и любовью – это гораздо больше, чем я могла бы ожидать, учитывая мое раннее детство.
– Но, – подталкиваю я.
– Но. – Она криво улыбается и качает головой. – Я чувствую себя такой неблагодарной дрянью.
– Эй. – Я слегка толкаю ее колено своим. – Ты, может, и бываешь вредной, но точно не из-за этого. Скажи, что не так.
Еще несколько мгновений тишины – и она произносит:
– Я чувствую себя пиявкой.
Я хмурюсь.
– Как это?
Она снова качает головой, и я еще раз мягко толкаю ее колено.
И когда она наконец все вываливает, это меня ломает.
– Я стала проблемой для брата, хотя не должна была. И я знаю, что ты скажешь – что он меня любит и я не его проблема, бла-бла-бла, – и ты прав, но просто выслушай. Он был… – Она делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. – Мой брат встречался с Грейс, когда все это произошло. Когда ему пришлось оформить надо мной опеку. Они почти расстались из-за этого. Из-за меня. Он не хотел вешать на нее ребенка и все, что с этим связано.
– Но Грейс же его жена, верно? Они не расстались, – вслух размышляю я, надеясь, что правильно помню.
– Нет, не расстались. Слава богу, потому что я люблю Грейс как мать, – объясняет она, и в голосе звучит печаль. – Но это не сделало все проще. У них не могло быть нормальных отношений, потому что рядом был ребенок. Они не могли просто поехать в отпуск или пойти на вечеринку без няни. Я это замечала, Джеймс. Они говорили, что им все равно и что они рады быть со мной, но чувство вины никуда не девалось.
Я киваю – картина прошлого и настоящего Мэдди становится яснее.
– Значит, ты чувствовала себя обузой.
– Да, – подтверждает она. – Они ведь хотели детей. Мой брат и Грейс.
– Но ты говорила, что у тебя есть племянница.
– Да, Лайла. – Она улыбается, произнося ее имя. – Она потрясающая, я люблю ее больше всего на свете. Но они хотели детей – во множественном числе. А могли позволить себе только одного, потому что я была еще одним ребенком, о котором им приходилось заботиться.
– Подожди, – я останавливаю ее, и во мне поднимается волна защиты. – Они же не говорили тебе, что именно из-за тебя у них не было больше детей?
Тишина растягивается между нами, и у меня перехватывает дыхание.
Если она скажет «да», если скажет, что собственная семья винила ее в детях, которых у них не было, я сорвусь к чертовой матери.
– Они не говорили ничего даже близко к этому, – отвечает она, и мои плечи тут же опускаются от облегчения. Но голос звучит шепотом – слабым и печальным, и мне это не нравится. – Они вообще перестали говорить о детях после рождения Лайлы. Но я помню, как они говорили о детях раньше. Наверное, я просто решила, что они хотели большую семью, а я стала причиной, по которой этого не случилось.
Она закрывает глаза, но боль в них ей не скрыть. Не от меня.
Я подвигаюсь ближе, пока моя рука не касается ее руки.
– Что? – тихо спрашиваю я, давая тот самый толчок, который, как мне кажется, ей сейчас нужен.




























