Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)
Глава 34
Мэдди
За эти годы люди уходили из моей жизни по самым разным причинам, но я никогда никого не теряла.
Странное это чувство – осознание того, что сколько бы времени ни прошло и куда бы ты ни уехала, есть люди, которых ты больше никогда не увидишь. Потому что они умерли.
Мой отец мертв. Мой отец мертв. Мой отец мертв.
Двадцать четыре часа после звонка мамы кажутся нереальными.
Я знаю, что добралась до аэропорта, потому что меня туда привезло такси, и знаю, что оказалась в Уорлингтоне, потому что у выхода меня ждал брат. Но на этом мои знания заканчиваются.
Мозг отключается, тело сдается, а сердце…
Я не думаю, что оно вообще еще работает.
Тихий стук в дверь моей детской спальни вырывает меня из состояния пустоты, в котором я провела последние несколько часов. Сообщения Джеймса так и висят непрочитанными, но я не могу заставить себя чувствовать из-за этого вину.
Джеймс: Ты благополучно добралась до Уорлингтона?
Джеймс: Просто хотел прислать тебе фото Шэдоу и Мист. Они передают привет.
Джеймс: Мне очень жаль, Мэдди. Прости, что тебе приходится через это проходить. Я рядом, если тебе понадобится что угодно.
Он не пришел в ресторан. Он сказал, что всегда будет рядом, а потом его не оказалось. Его причины, его объяснения… Сейчас они почти ничего не значат. Не тогда, когда я даже не чувствую собственного сердца.
Я, впрочем, и не ожидала, что он останется. Я справлюсь без него.
А вот хочу ли я этого?
Я не говорю ни слова, но брат все равно заходит в комнату и закрывает за собой дверь.
Меня это не волнует. Сейчас меня вообще ничего не волнует.
Сэмми не говорит. Он просто ложится рядом со мной поверх одеяла и берет мою руку в свою – татуированную, теплую.
Телефон снова подает сигнал. Я игнорирую его.
Брат сжимает мои пальцы.
Через пять минут, или, может быть, через пять часов, он спрашивает:
– Как ты себя чувствуешь?
– Пусто.
И на этом все.
Следующей дверь в мою спальню открывает Лайла. Как и ее отец, она ничего не говорит, просто подходит к нам. И когда моя племянница – этот маленький человечек, ради которого я без колебаний отдала бы жизнь, – обнимает меня за шею и прижимается щекой к моей, я ломаюсь.
Слезы льются, но в них нет имени моего отца.
Я плачу о человеке, которого хотела, которого мне было нужно, но которого я так и не получила.
Я плачу из-за Лайлы, у которой есть потрясающий отец, любящий ее больше жизни, и плачу потому, что никогда не хочу, чтобы она его потеряла.
А потом я плачу, потому что ненавижу плакать по отцу – по этому отвратительному человеку, который не заслуживает ни капли моей печали.
– Плакать – это нормально, Мэдси, – успокаивает меня Лайла, будто читает мои мысли. Учитывая, кто ее мама, я бы совсем не удивилась.
Я слышу, как брат целует ее в макушку.
– Дай мне немного поговорить с тетей, солнышко.
– Хорошо, папа. – Она вытирает мои слезы поцелуями. – Я люблю тебя, Мэдси. Ты у меня самая любимая.
Из меня вырывается что-то среднее между всхлипом и смешком.
– Я люблю тебя больше всех, Лайла.
Одарив меня последним поцелуем в щеку и еще одним – брата, она выбегает из комнаты и закрывает за собой дверь.
Я устраиваю голову в ложбинке между рукой Сэмми и его грудью и замираю в тишине.
– Я не хочу плакать по нему, – наконец выдавливаю я. Голос звучит хрипло и неправильно, и мне противна эта слабость.
– Если будешь – это нормально, – говорит он, но легче от этого не становится.
Наша последняя встреча не дает мне покоя. Я увидела его впервые за семнадцать лет на темной парковке, после того как он неделями меня преследовал, и теперь я больше никогда его не увижу.
Потому что он мертв.
Мой отец мертв. Мой отец мертв. Мой отец мертв.
– Он… – начинаю я, хотя не хочу поднимать эту тему, но сейчас или никогда. Сейчас, когда сердце ничего не чувствует и, значит, выдержит боль. – Он сказал, что вернулся много лет назад. Сказал, что ты не позволил ему со мной увидеться.
Я чувствую, как подо мной напрягаются мышцы брата.
– Так и было. – Пауза. – Тебе было около семи. Он пришел в тату-салон и потребовал встречи. Он был пьян, а может, и под чем-то еще, и я послал его к черту. Угрожал. Он ничего не мог сделать, потому что у меня была опека над тобой, так что больше он и не пытался.
Я киваю, прижимаясь к его груди.
– Я… я на тебя не злюсь. Ты поступил правильно.
Губы брата едва касаются моего лба.
– Я поклялся заботиться о тебе в тот самый день, когда ты родилась. А этот человек потерял право видеть тебя, когда ушел. Когда он вернулся… было видно, что с ним все плохо. Он был не в порядке с головой, и я отказался показывать тебя ему в таком состоянии. Может быть, если бы обстоятельства были другими…
Он проводит рукой по темным волосам и тяжело вздыхает.
– Ты поступил правильно, – повторяю я, и не только чтобы его утешить. Где-то глубоко внутри я знаю: отец использовал бы возможность увидеться со мной, чтобы снова причинить мне боль.
– Спасибо, что понимаешь. Для меня это очень важно.
Это ужасно. По-настоящему ужасно, что мой брат, которого собственный отец бросил еще до его рождения, был вынужден видеть, как бросают и его младшую сестру. И так больно, что Сэмми, человек с одной из самых красивых душ, какие я когда-либо встречала, проходит через этот кошмар вместе со мной.
– Я ненавижу плакать по нему, – шепчу я. – Я ненавидела его, Сэмми. Я ненавижу его.
Я разваливаюсь в его объятиях, но он рядом, чтобы собрать меня по кусочкам. Он всегда рядом.
Теперь, когда я начала говорить, меня уже не остановить.
– Это делает меня плохим человеком – ненавидеть его после смерти? Плохой дочерью? – спрашиваю я, не уверенная, хочу ли услышать ответ. Я всхлипываю, но слезы не вытираю. – Неправильно ли то, что я не чувствую разницы, даже теперь, когда его нет? Его не было рядом раньше, и теперь его тоже никогда не будет.
Сэмми прижимает меня крепче.
– Ты не его дочь, Мэдди. Ты никогда ею не была – не в том смысле, который имеет значение. У тебя могут быть его гены, но ты моя. Наша. Ты никогда ему ничего не была должна и уж точно не начнешь теперь. То, что он умер, не отменяет твоей ненависти и не стирает того факта, что он был конченым человеком, который с самого начала тебя не заслуживал.
Уткнувшись лицом в вытатуированную розу у него на шее, я рыдаю.
Я плачу, ломаюсь и снова собираюсь, зная, что моя семья всегда будет рядом.
– Прости, – икаю я.
Его ладонь ложится мне на затылок.
– За что?
Слова льются прямо из сердца. Впервые мне не хочется их сдерживать.
– Прости, что тебе пришлось растить меня, потому что мои родители не смогли. Прости, что вы с Грейс едва не развелись из-за того, что я была обузой. Прости, что у вас не было больше детей, потому что ты заботился обо мне даже после того, как я съехала, потому что я повредила лодыжку и спустила свое будущее в унитаз. Прости меня, Сэмми.
Я замолкаю, задыхаясь, и голос ломается на последнем слове.
Брат вытирает слезы с моего лица ладонями – так же, как делал, когда я была маленькой. В этом столько заботы и любви, что мне хочется плакать еще сильнее.
– Дыши со мной, принцесса. Вдох. Выдох, – говорит он. Мы повторяем, пока я не успокаиваюсь. – Как давно ты так себя чувствуешь?
Мои губы дрожат, как и голос.
– Очень давно.
Я не могу заставить себя заговорить о бывшем терапевте. Не сейчас. Не тогда, когда Джеймс…
Господи, Джеймс.
Почему он должен был меня подвести? Почему я не могу избавиться от чувства предательства?
Брат сквозь зубы ругается и всматривается мне в глаза – на лице у него сплошная тревога.
– Посмотри на меня, Мэдди. Послушай меня.
Я киваю, грудь ходит ходуном от болезненных рыданий.
– Ты моя сестра, моя кровь, мое все. Ты никогда не была обузой, поняла? Никогда. С самого твоего рождения я хотел только одного – оставить тебя себе, потому что знал: никто не позаботится о тебе лучше старшего брата. Ты дала мне цель – и до сих пор даешь, так же, как Лайла и Грейс. Вы втроем – единственное, что для меня имеет значение, и ты никогда не могла быть обузой ни для кого в этой семье. Никогда, когда мы так сильно тебя любим.
– Мы с Грейс не завели больше детей, потому что не хотели, Мэдди, а не из-за тебя. Дело было не в деньгах и не в том, что нам не хватало любви. Мы чувствовали, что наша семья уже полная, и это решение касалось только нас как пары и совсем не касалось тебя, хорошо? Ты один из самых невероятных людей, которых я знаю, и я говорю это не только потому, что ты моя сестра. Ты ответственная, веселая, щедрая, целеустремленная, взрослая, чертов ангел, Мэдди.
– Ты не спустила свое будущее в унитаз, потому что оно только начинается, и я буду рядом, поддерживая тебя на каждом шагу. У тебя всегда будет дом у нас. У тебя всегда будет наша поддержка – в любом виде, который тебе нужен, потому что мы знаем: ты не принимаешь это как должное и хочешь построить свою жизнь. И ты ее строишь.
– Я не мог бы мечтать о лучшей сестре. Я люблю тебя и горжусь тобой, слышишь? Мы все гордимся. И если понадобится, я буду повторять тебе это каждый божий день до конца своей жизни.
К тому моменту, как он заканчивает, я снова вся в слезах.
Где-то глубоко внутри я и так все это знала, хотя бы потому, что всю жизнь он доказывал это поступками, но мне нужно было услышать это от него.
Сегодня, как никогда, мне был нужен брат.
– Я люблю тебя, – говорю я, уткнувшись ему в кожу, голос глухой. – Я так сильно вас всех люблю. Я люблю вас.
Он обнимает меня, прижимая к себе в крепких медвежьих объятиях, которые словно склеивают все мои разбитые кусочки обратно.
– Плачь столько, сколько нужно, принцесса. Я никуда не уйду, а Лайла будет счастлива обниматься с тобой целый день.
Я усмехаюсь, и сердце уже кажется легче.
– Завтра, на похоронах, я не хочу, чтобы ты сдерживалась. Плачь, ломай что угодно, кричи – все что угодно. Но дай своему сердцу истекать кровью, потому что только так оно заживает.
Исцеление.
Оно давно ко мне шло.
✽✽✽
Присутствие на похоронах отца – первое место в списке вещей, которые я никогда, ни при каких обстоятельствах не думала, что сделаю.
То есть еще пару недель назад я даже не знала наверняка, жив ли он вообще, в этой ли он стране и что с ним происходит. И мне было все равно.
Разговор с Сэмми прошлой ночью очень помог мне справиться с чувством вины. И мне не стыдно признаться: именно его слова – единственная причина, по которой я могу стоять прямо в этом холодном зале похоронного зала, смотреть на закрытый гроб отца и честно признаться себе, что я никогда по нему не скучала, никогда его не любила и начинать не собираюсь.
Но боль все равно есть. Она остается, цепляется за сердце, и сначала я не понимаю почему.
Отец никогда не был реальной частью моей жизни – скорее абстрактной фигурой, по которой я тосковала до тех пор, пока не поняла, что брат воплощает в себе абсолютно все качества, какими должен обладать отец.
И лучшей семьи для взросления я и представить не могла.
«Лучшее место» – обманчивое название для этого похоронного дома, думаю я, оглядываясь по сторонам, учитывая, что он находится в самом сомнительном районе Уорлингтона.
Кто вообще организовал похороны отца? Бабушка с дедушкой, которых я никогда не видела? Тетя или дядя, о существовании которых я даже не знала? И почему они выбрали именно это место?
Кто все эти люди?
До начала службы еще полчаса, а дом уже переполнен. Здесь мужчины и женщины, в основном ровесники отца, и они… плачут. Кто-то сдерживает слезы, кто-то просто стоит с каменными лицами.
Что за черт?
С момента нашего приезда ко мне подошли несколько человек и спросили, откуда я знала Пита. Очевидно, моего имени он никогда не упоминал. Поэтому я просто сказала, что была его знакомой по семье, и этого оказалось достаточно для его… друзей? У него были друзья.
Друзья, которые понятия не имели, что у него есть дочь.
Какая разница. У меня больше нет сил об этом думать.
Я здесь всего пять минут, а меня уже захлестывает. Может, приезжать было ошибкой, несмотря на то, как сильно Сэмми уверял, что мне нужно это завершение. Я уже собираюсь развернуться, выйти наружу и найти его, Грейс и Лайлу, когда резкий запах ее духов ударяет мне в нос.
– Он не был хорошим человеком, – говорит мама твердым голосом, не отрывая взгляда от гроба. Она стоит неподвижно, напряженно, но без скорби. – Жить с ним было нелегко, но я ни о чем не жалею. В конце концов, он дал мне тебя.
Впервые за сегодня слезы подступают к глазам. Она не должна иметь надо мной такую власть – мать, которая не могла дальше отойти от этой роли, – но я не могу отрицать: в моем сердце к ней нет той же злости, что к отцу.
Мама стала жертвой собственных обстоятельств. Обычно я не испытываю сочувствия к тем, кто, протрезвев, так и не попытался стать ближе, но я устала воевать с прошлым.
Очевидно, что мама изо всех сил пыталась наладить свою жизнь, даже если до сих пор плохо умеет восстанавливать отношения, которые вообще не должны были разрушаться.
В отличие от отца, возможно, она и правда заслуживает второго шанса.
Но не сегодня.
– От чего он умер? – тихо спрашиваю я.
– Он был за рулем в состоянии опьянения и врезался в здание. Больше никто не пострадал.
Хорошо. В такой ситуации умирать должен был только он.
– Под чем?
Мама бросает на меня быстрый взгляд и устало вздыхает.
– Под тем же дерьмом, из-за которого он каждые пару месяцев терял работу, когда ты была маленькой, Мэдди. Кокаин, может, еще что-то. Еще до нашего знакомства он связался с плохой компанией. Он торговал наркотиками, когда ты была ребенком, но я об этом не знала, а потом… я…
Она открывает рот, будто хочет сказать что-то еще, но слова застревают в горле. Вместо этого ее костлявые пальцы находят мою руку и сжимают ее.
Я позволяю. Мне это тоже нужно.
– Мне жаль, Мэдди. За все. Я всегда буду сожалеть о том, через что тебе пришлось пройти. Я надеюсь, что однажды, когда ты будешь готова, ты захочешь поговорить со мной. По-настоящему.
Глаза щиплет от слез, и я киваю. Потому что где-то не так уж глубоко в сердце я знаю: мама заслуживает хотя бы этого. Разговора, в котором новые версии нас смогут познакомиться.
– Я позвоню тебе, – шепчу я хриплым голосом и вижу, как все ее тело словно обмякает от облегчения. – Но не сегодня. Мне… нужно время.
– Да. Конечно. – Она снова сжимает мою руку. – Я люблю тебя, Мэдди. Спасибо, что дала мне шанс.
Я не отвечаю, но, кажется, она понимает почему. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь.
– Я пойду поищу твоего брата, – говорит она следом, и мне нравится новая решимость в ее голосе. Кажется, я никогда не слышала, чтобы она звучала так уверенно. – Я должна извиниться и перед ним тоже.
Мама оставляет меня у гроба, и только тогда я позволяю слезам пролиться.
Это слишком много сразу. Слишком много противоречивых чувств, вцепившихся в мое и без того разбитое сердце, и я не хочу, чтобы эти люди подумали, будто я проливаю хоть одну слезу по нему.
Не задумываясь, я устремляюсь к одной из дверей в доме, которая ведет в пустой коридор. В нескольких шагах стоит одинокий деревянный стул, и я опускаюсь на него, закрываю лицо руками и позволяю всему вырваться наружу.
Я даже не знаю, почему плачу.
Мама. Папа. Я сама.
Все сразу.
Он погиб в аварии, потому что был чертовым наркоманом, и от мысли о том, что я могла закончить так же, если бы брат не вмешался, меня трясет еще сильнее.
Мама тоже могла закончить так же – мертвой или еще хуже, – если бы в ту ночь я не споткнулась о пустую бутылку из-под виски и не получила травму головы. Если бы я не покалечилась и не переехала к брату, возможно, она так и не отправилась бы в реабилитационный центр.
А я? Я бы тоже умерла? Сгорела бы в алкоголе и наркотиках? Осталась бы избитой и одинокой?
Громкий всхлип разрывает мне грудь, и, наверное, поэтому я не слышу приближающихся шагов.
Но я слышу этот голос.
– Мэдди.
Глава 35
Мэдди
– Мэдди.
Этот голос.
Тот низкий рокот, который теперь я слышу во сне. И, конечно, именно это сейчас и происходит. Потому что Джеймс в Норкастле. Он в клинике, на работе, а не в каком-то случайном похоронном бюро на окраине моего родного города, в пяти часах езды отсюда.
Но я резко поднимаю голову и, когда взгляд падает на последнего человека, которого я ожидала сегодня увидеть, вокруг меня все замирает.
Нет. Этого не может быть.
Я моргаю – раз, другой, – крича про себя этому жестокому сну, чтобы он исчез.
Но я знаю: это не призрак. И это не мое воображение играет со мной злую шутку.
Он здесь. Стоит в пустом коридоре похоронного дома «Лучшее место» в этом забытом богом районе Уорлингтона. И это реально.
Он здесь ради меня.
Ради меня.
Я не двигаюсь со своего стула, но мне и не нужно.
Его длинные, мускулистые ноги сокращают расстояние между нами, пока он не останавливается прямо передо мной. Я не смотрю на него, мой взгляд прикован к его лакированным туфлям. Он надел костюм, чтобы прийти на похороны моего отца.
С моим сердцем сейчас не все в порядке. Если честно, ни с одной частью моего тела. Вид Джеймса в костюме должен быть запрещен, и я не позволяю себе оценивать его.
Он ушел.
Но он вернулся.
Голоса в моей голове продолжают спорить, пока он опускается на колени передо мной, и его лицо оказывается на уровне моих глаз. Я по-прежнему смотрю в пол.
– Боль – чувство абстрактное. – Мы не виделись два дня, и я не знала, чего ожидать. Но точно не этих слов. – Мы не всегда понимаем, почему ее чувствуем. По крайней мере не сразу.
Кажется, он знает, что сейчас я не могу найти собственный голос, что мысли спутались и расплываются, потому что он продолжает говорить тем самым успокаивающим низким тоном.
Я больше всего на свете хочу быть достойным тебя.
Именно воспоминание о его словах заставляет меня посмотреть на него – в эти теплые глаза, которые говорят так много, сами того не желая.
– В моей жизни есть люди, которых я ненавижу, Мэдди, – продолжает он. – Ненавижу всем своим существом, но мысль об их смерти мне невыносима. Это сбивает с толку и злит, но я обещаю: то, что ты чувствуешь, – нормально. Это лишь говорит о том, что у тебя огромное сердце, в котором есть место для всех, даже для тех, кто этого никогда не заслуживал.
Может, я больше не хочу держать место для тех, кто его не заслуживает. Может, я устала всегда быть надежной, всегда быть рядом с теми, кто никогда не сделал бы того же для меня.
– Мы не можем контролировать то, как реагируем на других, и сколько боли или любви они оставляют в нас. – Он протягивает руку, вдвое больше моей, в молчаливом приглашении. В моем сердце нет ни капли сожаления, когда я кладу ладонь в его руку, а он смыкает пальцы вокруг моей, просто удерживая ее. – Знаешь, за что я больше всего тобой восхищаюсь?
Я не отвечаю.
– За то, что ты не тратишь время на недостойных людей. Взять хотя бы твоего отца. Ты не дала ему второго шанса, не дрогнула, когда он умолял вернуться. Для этого нужны смелость и решимость – то, чего у большинства людей не хватает, когда это действительно важно. Ты берешь свое и не извиняешься за это. Я, черт возьми, невероятно горжусь тобой за то, как ты живешь свою жизнь, Мэдди. Я так многому у тебя учусь.
Я? Он учится у меня?
Его большой палец выводит круги по моей коже, одновременно поджигая меня изнутри и успокаивая. Какое-то время мы молчим. Этот участок коридора почти беззвучен – ни громких голосов, ни музыки из комнат. Это дает мне время подумать.
Его брат ударил его в лицо в ту ночь. Телефон был сломан. Поэтому он не смог связаться с тобой.
Он тебя не бросил.
Он провел ночь, сидя у твоей двери, ожидая тебя.
– Что ты здесь делаешь? – когда я говорю, горло жжет. – Как ты узнал, где я?
– Я нашел его некролог в интернете. – Он сжимает мою руку чуть крепче, его взгляд изучает каждый уголок моих глаз, пока его защитный инстинкт не успокаивается. – Мне нужно было тебя увидеть. Нужно было убедиться, что с тобой все в порядке. Я сходил с ума от тревоги с тех пор, как ты уехала, и не мог ждать ни секунды.
– Но… но работа…
– Я взял выходной. Сказал, что семейное происшествие. – Когда его пальцы ложатся мне на щеку, бережно удерживая ее, словно мое лицо – нечто драгоценное, я не отстраняюсь. – Почему ты здесь, плачешь совсем одна?
Я устала. Я так устала.
Я устала все время быть настороже, ждать следующего человека, который уйдет от меня. Потому что это уже случалось. Родители оставили меня одну, вынудив брата взять все на себя.
Мой самый большой страх уже сбылся и я выжила.
Я здесь, разве нет? Целая. И горжусь собой за то, что никогда не сдавалась, даже когда это казалось слишком соблазнительным.
И что я сделала? Я продолжала идти вперед, продолжала знакомиться с новыми людьми, заводить друзей и жить своей жизнью. Со страхом, да. Но больше не под его властью.
Не тогда, когда я могу потерять нечто столь важное для меня. То, что значит для меня все.
Джеймс не пришел на наше свидание, и мне было больно, но у него была веская причина. Он поехал поговорить с братом – человеком, которого не видел больше десяти лет, – и все пошло не так. Я знаю, что он говорит правду, потому что его щека под щетиной слегка фиолетовая и припухшая.
Он сказал, что никогда не уйдет от меня, и не ушел. Не ушел.
Нечестно наказывать его за то, что было вне его контроля. Никто не обязан всегда делать так, как я хочу, и это не значит, что меня не любят.
Но Джеймс тебя не любит. Он не чувствует того, что чувствуешь ты.
Похоронив неожиданную боль, пронзившую мне сердце, я говорю:
– Мама сказала, что он погиб в автокатастрофе. – Я и сама не знаю, что это говорит обо мне, раз я могу повторять эти слова без всяких эмоций. – Он был наркоманом. Всегда им был.
Его большой палец ласкает кожу под моим глазом, стирая следы высохших слез.
– Как ты себя чувствуешь?
Я пожимаю плечами, не в силах ответить, потому что сама этого не знаю.
– Я же получила то, чего хотела, разве нет? Я больше никогда его не увижу.
Его взгляд впивается в мой с такой сосредоточенностью, что мне страшно, что он там найдет.
– Он был плохим человеком и плохим отцом, – говорит он твердо. – Возможно, он не заслуживал смерти, но это случилось. И тебе не обязательно что-то чувствовать прямо сейчас. Тебе нужно время, чтобы все это переварить.
Я едва заметно киваю, позволяя его словам дойти до меня.
– Со мной все будет хорошо.
Его палец снова мягко проводит по моей щеке.
– Я знаю, Мэдди. Я знаю.
– Мама извинилась, – выпаливаю я, сама не понимая, почему именно это гложет меня сильнее всего. – Я сказала ей, что мы сможем поговорить после… Ну, через несколько дней.
– Это хорошо. – Он улыбается – небольшой, но такой ободряющей улыбкой, что мне хочется сохранить ее навсегда. – Скажи, что я могу для тебя сделать.
Мое бедное сердце подпрыгивает.
– Тебе не нужно ничего делать. Я… – Я качаю головой, все еще не веря, что это происходит на самом деле. – Спасибо, что ты здесь. Ты не обязан был, но ты мне был нужен, и я рада, что ты рядом.
Мягкость его взгляда, так резко контрастирующая со всей его грубоватостью, добивает меня.
– Я нуждаюсь в тебе больше, Мэдди. Поверь мне.
– Мне кажется, приятели по сексу так друг для друга не делают, – говорю я прежде, чем успеваю осознать смысл своих слов.
Выражение лица Джеймса становится серьезным, и у меня сводит живот.
– Нет, не делают.
Воздух между нами искрит какой-то магнитной энергией, которой я никогда раньше не чувствовала.
Я вижу перемену в его глазах, чувствую ее всем телом и понимаю: здесь заканчиваются сомнения и начинается все остальное.
Исцеление, терпение, волнение. Вся наша оставшаяся жизнь.
Он с такой осторожностью убирает пряди волос с моего лба, что я забываю, как дышать.
– Это ведь не должно было случиться, правда? То, что между нами.
Медленно я качаю головой.
– Не должно было.
– Но случилось. – Его слова звучат окончательно, но не обреченно. Скорее испуганно. Осторожно. – Что ты хочешь с этим делать?
Ему не нужно пояснять, что он имеет в виду. Я задавала себе этот вопрос неделями, а может, и месяцами, и сейчас ко мне возвращаются слова Грейс.
– Я не знаю, на одной ли мы странице, – признаюсь я так тихо, что сама не понимаю, как он меня слышит. – Как ты видишь себя через пять лет?
– С тобой.
Мое сердце замирает.
– Делая что?
Когда его лоб оказался так близко к моему?
– Мне все равно, Мэдди, лишь бы быть рядом с тобой. Я знаю, тебе двадцать один, и у тебя еще много всего впереди, но и у меня тоже.
То, как меняется его поведение, включает в моей голове тревогу. Он отстраняется, вздыхая.
– После всего, что случилось с моим братом и моей бывшей, я не видел себя способным открыться кому-то еще. Я не хотел отношений. А потом появилась ты. Ты – со своей силой и своим огнем, с этим прекрасным смехом, от которого у меня взлетает сердце, даже когда я пытаюсь пригвоздить его к земле, чтобы оно не пострадало.
– Разница в возрасте может стать проблемой. А может, и нет. Я не знаю, Мэдди, но я устал бороться с этим, когда все, чего я хотел с того момента, как увидел тебя, – быть в твоей жизни. Заботиться о тебе, любить тебя так, как ты заслуживаешь. И если ради этого придется уволиться и переехать с тобой куда угодно, или завести кучу детей, или приютить дюжину кошек, я сделаю это с улыбкой. Потому что это будет означать, что ты со мной.
Кажется, мое сердце больше не работает.
Во рту пересохло, пульс так сильно бьется в шее, что мне кажется, он его слышит.
Он говорит…?
– Черт. – Я никогда не видела его таким явно потрясенным, но сейчас мне самой слишком тревожно, чтобы подшучивать над ним. – Сейчас точно не время и не место для этого, но я больше не могу притворяться, Мэдди. Это разрывает меня изнутри.
Мой голос едва слышен.
– Ч-Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что люблю тебя, – говорит он, навсегда впечатывая эти слова мне в душу. – Я влюбился в тебя и так боюсь все испортить, что не могу ясно мыслить. Вот что это значит.
– Джеймс, ты не…
– Могу. Я уже делал это и могу снова. Никто не знает наверняка, но я больше не могу лгать себе. – Он обхватывает мое лицо, а я опускаю руки и обвиваю ими его предплечья. – Ты мой путеводный свет, Мэдди. С того самого момента, как мы познакомились. Ты восхитительна в стольких смыслах, что у меня перехватит дыхание, если я попробую перечислить их по одному. Уже то, что ты сегодня здесь, лицом к лицу со своими демонами прошлого, говорит мне, как многому мне еще предстоит у тебя научиться. Когда ты улыбаешься мне, я чувствую себя самым счастливым человеком на этой планете, и я хочу сделать тебя счастливой, любить и защищать тебя столько, сколько ты захочешь. Если вообще захочешь.
Единственная причина, по которой я сейчас нахожу слова, – потому что они ему нужны.
А ради него, как я теперь точно знаю, я сделала бы что угодно.
Даже то единственное, чего боюсь больше всего.
– Всю жизнь я боялась, что меня снова бросят, – признаюсь я вслух, возможно, впервые вне кабинета психотерапевта. И это чертовски приятно. – Я не позволяла себе влюбляться по-настоящему, потому что должна была защищать свое сердце. Но… От тебя мое сердце защищать не нужно. Ты его достоин, Джеймс – всю меня. Никогда больше в этом не сомневайся.
Если есть хоть что-то, чему мой брат научил меня в детстве, так это распознавать настоящую любовь. Понимать, когда человек передо мной хочет бережно хранить все мои достоинства и недостатки, несмотря ни на что.
Сначала я не понимала, что он имел в виду, но потом просто смотрела и наблюдала. Семнадцать лет я видела, как мой брат любит свою жену так, как я читала только в книгах. Я видела, как он показывает ей, насколько она для него важна, как легко отдал бы ей весь мир, если бы она попросила.
Я могла родиться не в самой здоровой семье, но рядом со мной всегда был мой ангел-хранитель – мой брат.
И именно благодаря тому, как Сэмми и Грейс любили меня и учили, что здоровая, вечная любовь существует, я сейчас смотрю на Джеймса и вижу, как передо мной разворачивается наше будущее.
– Мое сердце принадлежит тебе, – шепчу я у его губ. – И я хочу твое сердце, Джеймс, со всеми его темными уголками. Ты отдашь его мне?
Его напряженный взгляд ищет мой.
– Оно всегда было твоим.
В тот миг, когда наши губы соприкасаются, все сомнения, которые у меня когда-либо были насчет нас, рассеиваются. То, как он держит меня, словно я – самое ценное, что у него есть; то, как его язык переплетается с моим, обещая вечность; то, как мое сердце никогда еще не было таким полным.
Я прижимаюсь к нему, а он притягивает меня ближе, углубляя нашу связь.
Я не настолько наивна, чтобы думать, будто у нас никогда не будет трудностей, но я знаю – знаю, – что мы сможем пройти через все вместе.
Потому что так или иначе мы были предназначены друг другу.
– Я люблю тебя, – шепчу я у его губ, ненадолго отстраняясь лишь затем, чтобы он это услышал.
– Я люблю тебя. Чертовски сильно. Я буду любить тебя каждое мгновение до того дня, когда сделаю последний вдох, и еще раз – в следующей жизни. – Он сжимает мою талию, притягивая меня невозможным образом ближе, и я таю в его объятиях. – Я принес тебе кое-что.
Легкая перемена в его голосе заставляет меня заинтересованно приподнять бровь.
– Правда?
Одной рукой все еще обхватывая меня за талию, он отстраняется ровно настолько, чтобы запустить руку в карман пиджака.
– Это не… Эм, оно далеко не идеальное. – Почему он звучит так нервно? Теперь мне действительно любопытно. – Вообще-то оно довольно уродливое.
– Я буду любить все, что ты мне дашь, – подбадриваю я его, надеясь, что он слышит искренность в моих словах. – Ну же, что там? Я умираю от любопытства.
Едва заметный румянец на его щеках добивает меня.
А потом меня добивает еще раз сложенная салфетка, которую он протягивает мне.
– Тебе даже не обязательно делать вид, что тебе нравится, – говорит он. – Я нарисовал это в самолете по дороге сюда и знаю, что это дерьмо.
Я даже не задаюсь вопросом, почему он вообще протягивает мне бумажную салфетку.
– Какая драма.
Но именно от этого меня перехватывает дыхание, когда я вижу, что внутри.
Он…
О боже.
Он нарисовал мандалу. От руки. В форме сердца.
– Джеймс, это…
– Самая уродливая вещь, которую ты когда-либо…
Я не даю ему закончить и снова сокращаю то крошечное расстояние между нашими губами. Он без колебаний отвечает на поцелуй, притягивая меня ближе, пока между нами не остается ни сантиметра.
Теперь я понимаю, почему мое идеально распланированное будущее не сложилось. Почему ему и не суждено было сложиться.
Все произошло именно так, чтобы мы нашли друг друга, оказались здесь, в этом мгновении, и я не пожалею ни об одной секунде этого – сколько бы ни жила.
– Какого хрена?
Я вздрагиваю от звука знакомого голоса, отталкивая Джеймса, будто он обжигает. Он смотрит на меня с недоумением, прежде чем мы оба оборачиваемся к мужчине в конце коридора.




























