Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
К мужчине, который выглядит так, словно ему осталась секунда до того, как он убьет нас обоих.
Глава 36
Джеймс
Еще две секунды назад я целовал любовь всей своей жизни, отдавал ей свою душу, а теперь ее брат вот-вот отправит меня в могилу.
Веселуха.
Меня нелегко запугать. У меня крепкое тело, которое я не переставал строить со времен футбольных лет, и я умею выглядеть так, что лучше не подходить. Люди не лезут ко мне, потому что знают – себе дороже.
Но на этого парня правила не действуют, и я его понимаю.
Будь у меня младшая сестра, о которой я заботился бы двадцать один год, как о собственной дочери, и поймай я старого мужика, засовывающего ей язык в рот, я бы прикончил этого ублюдка на месте.
Мне еще повезло, что я дышу.
Ее брат останавливается только тогда, когда оказывается прямо внутри нашего пузыря – уже лопнувшего и исчезнувшего. Я всего лишь немного выше его, но мы одинаково широкие в плечах, и сейчас это уже не имеет значения. Не тогда, когда он выглядит так, будто собирается разорвать меня на части примерно через две с половиной миллисекунды.
– Что за херня? – требует он, но даже не смотрит на сестру. Эти темные глаза прикованы ко мне. – Ты вообще кто такой?
– Сэмми, – начинает Мэдди, хватая его за руку, но он не отступает. Будто даже не слышит ее, потерявшись в пламени ярости, полыхающем в его взгляде.
Я сглатываю, подавляя нервы, смотрю на ее брата, ее чертового отца во всех смыслах, которые имеют значение, и снова нахожу голос.
– Сэр, я…
Я вижу тот самый миг, когда в нем вспыхивает узнавание, когда его яростный взгляд расширяется ровно настолько, чтобы я понял: мне конец.
– Ты ее гребаный физиотерапевт, – выплевывает он, врываясь в мое личное пространство. Я не отступаю ни на шаг. Просто позволяю ему идти на меня, потому что, возможно, я это заслужил. – Ты воспользовался ее уязвимостью, ублюдок? Решил, что будет весело покрутить роман с одной из своих пациенток, а? С двадцатиоднолетней девчонкой, блять. Сколько тебе лет?
– Сэмми, прекрати! – Слезы катятся по мягкому лицу Мэдди, еще мгновение назад такому счастливому и полному света, и я закрываю глаза. Если я сейчас увижу, как она ломается, боюсь, я не удержу те слабые поводья самоконтроля, что у меня есть. – Это не то, что ты думаешь. Пока он был моим врачом, ничего не происходило. Это я начала, Сэмми. Я.
– Мне плевать, кто начал. Он прекрасно знал, что делает, и не остановился, – рычит он мне в лицо. – Я задал тебе вопрос, доктор.
Все мои сомнения и неуверенность обрушиваются разом с каждым его словом.
Потому что он прав.
О чем я вообще думал, связываясь с молодой женщиной, которая была вверена моей профессиональной заботе?
Меня мутит всего пару секунд, прежде чем я заставляю себя открыть глаза, но вместо разъяренного зверя передо мной я встречаю взгляд Мэдди – и вспоминаю.
Я не болен. Я не монстр. Никогда им не был.
Я всего лишь мужчина, который влюбился, несмотря на то что отчаянно с этим боролся. Мужчина, который посмотрел дальше собственных страхов и сделал шаг в неизвестность ради того, чтобы любить невероятную женщину перед собой так, как она того заслуживает.
И я не собираюсь стоять здесь и позволять ее брату, или кому бы то ни было, принижать мои чувства к Мэдди или превращать их во что-то грязное.
Она – мой свет, мой мир, мое все, и мне надоело чувствовать себя виноватым из-за этого.
Мы не выбираем, в кого влюбляемся. Эта мысль пугает, но я чертовски рад, что это оказалась она.
– Сэр, – начинаю я снова, и мой голос звучит куда тверже, чем я чувствую себя внутри. – Я хотел бы поговорить с вами.
– Тогда говори, – рявкает он.
Мой взгляд скользит к Мэдди, между нами проходит молчаливое понимание. Она тянет брата за рукав.
– Грейс и Лайла снаружи? – спрашивает она, и он кивает. – Я пойду их найду.
– Служба вот-вот начнется.
– Мне все равно.
Она бросает на меня последний взгляд через плечо, и той крошечной улыбки, что она мне дарит, хватает, чтобы дать мне всю необходимую силу для разговора, который наверняка станет одним из самых тяжелых, и самых важных, в моей жизни.
Из одной из комнат начинает играть какая-то незнакомая кантри-песня ровно в тот момент, когда Мэдди закрывает дверь в конце коридора, оставляя нас с ее братом совершенно одних.
И да, возможно, я немного боюсь тех ядовитых слов, которые теперь могут сорваться с его губ, когда у нас больше нет зрителей.
Но вместо того чтобы наброситься на меня, он проводит рукой по уставшему лицу и вздыхает, будто все это – не больше чем досадное неудобство.
– Меня зовут Джеймс Симмонс, – начинаю я, игнорируя то, как сердце начинает колотиться о ребра. – Мне тридцать один год, и я физиотерапевт в клинике, куда Мэдди ходила на восстановление. Я был ее врачом, но, как она сказала, между нами ничего не происходило, пока она была моей пациенткой. После этого я передал ее осмотры одному из коллег, чтобы не ставить под угрозу ее здоровье. Я бы не стоял здесь сегодня, если бы мои чувства к ней не были настоящими, сэр. Я думаю только о том, что для нее лучше.
Огонь снова вспыхивает в его глазах, готовый сжечь меня заживо, но я не позволяю ему этого сделать.
– Тебе тридцать один. Какого хрена ты вообще полез к двадцатиоднолетней? Это что, какая-то больная шутка?
– Мои чувства к вашей сестре – не шутка. – Мой голос звучит жестче и тверже, чем я ожидал, и его брови поднимаются. Я не даю ему времени прицепиться к этому. – Мы оба прекрасно осознаем разницу в возрасте и не собираемся ее игнорировать. Мы это обсудили, пришли к соглашению и будем двигаться медленно. В ее темпе – как ей нужно, так и будет. Я буду это уважать и поддерживать.
– При всем уважении, Мэдди достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения и отвечать за них. Я никогда не причиню ей боль и не подвергну опасности. Через мой труп кто-либо когда-нибудь снова причинит ей вред. Я пытался бороться с этим. Сначала мне казалось, что чувствовать все это к ней неправильно, но…
Мысли мечутся, ладони вспотели, и я не могу разобрать выражение в его глазах.
Он может в следующую секунду либо ударить меня исподтишка, либо обнять.
Я слишком боюсь узнать.
К черту.
– Я знаю, что я для нее значу. Я знаю, что она любит и доверяет тебе больше, чем кому бы то ни было, и я не хочу скрывать от тебя ни одной части нас. Это… эти отношения начались несколько месяцев назад, и мы оба не решались дать им название. Мы понимали разницу в возрасте и хотели убедиться, что именно этого хотим. Но недели шли, и…
Судя по тому взгляду, которым он меня сверлит, я – ходячий труп.
– Она – все для меня. Мы нашли друг в друге нечто особенное, дом, который даже не надеялись обрести в другом человеке. И прости, сэр, но я не откажусь от нее, если только она сама этого не захочет. Она слишком для меня важна. Она – мое все.
Теперь я могу умереть спокойно, выложив всю правду своего сердца самому важному человеку в жизни Мэдди.
Тяжесть спадает с плеч, а пульс возвращается к норме. Почти.
Но мужчина лет сорока с лишним, стоящий передо мной, с хмурым взглядом и внушительными татуировками на шее и руках, не убивает меня на месте. Вместо этого он задает один простой вопрос.
– Ты любишь мою сестру?
Мой голос не дрожит. Я не колеблюсь.
– Да. Всем, что во мне есть. Больше самой жизни.
Во взгляде что-то смягчается, прежде чем он снова становится серьезным. В конце концов, он меня даже не знает. Я понимаю желание уберечь ее от боли и разочарований – я чувствую то же самое.
– Ты обещаешь заботиться о ней, быть ей верным и любить так, как она заслуживает? – спрашивает он, заставая меня врасплох. Я правда думал, что он сейчас меня ударит.
– Да. Навсегда.
Его глаза, точно такого же оттенка, как у Мэдди, скользят по мне с головы до ног.
– Я тебя не знаю.
Я сглатываю, замирая, пока он продолжает:
– Я не знаю, какой ты человек. Но знай вот что, Джеймс: если ты хоть как-то, в любой форме причинишь моей сестре боль… мне плевать, кто ты и где ты будешь. Я тебя найду, я тебя, блять, прикончу и сделаю так, будто это был несчастный случай. Я понятно выражаюсь?
Мне остается лишь кивнуть и надеяться, что он не передумает и не решит исполнить угрозу прямо сегодня.
Он снова тяжело выдыхает, и часть напряжения покидает его тело.
– Если моя сестра выбирает тебя, мне нечего возразить.
Черт возьми. Он мог бы начать с этого.
Еще раз окинув меня взглядом, он добавляет:
– Я доверяю ее суждению – мы хорошо ее воспитали. И, полагаю, все могло быть куда хуже, чем физиотерапевт, который прилетел через всю страну, чтобы убедиться, что с ней все в порядке в один из самых тяжелых дней ее жизни.
Не думаю, что когда-либо был так рад завершению разговора.
Еще один день проживешь, дружище.
– Я знаю, что ей было нелегко, – зачем-то добавляю я, будто все еще не рискую получить по лицу. Но мне нужно, чтобы он это услышал. – Я не знаю, сколько она тебе рассказала, и не хочу лезть не в свое дело, но, думаю, ты должен знать: я был рядом, когда к ней подошел ее отец.
Он вопросительно приподнимает бровь.
– Это ты тот парень? – спрашивает он. – Который сфотографировал его машину и номер?
– Да. Я заезжал за ней после работы и…
– Ты забирал ее из паба Моники? Зачем?
Я хмурюсь.
– Потому что она выходит поздно, когда уже темно, и я хочу быть уверен, что она доберется домой в безопасности.
Он кивает, и происходит что-то странное. Впервые с того момента, как он появился, он больше не выглядит готовым наброситься. Он почти… расслабляется.
– Это было правильное решение. С номером. – Его взгляд скользит к одной из закрытых дверей за моей спиной. – Впрочем, теперь это уже не имеет значения, раз этот ублюдок мертв.
Слова жесткие, но я не нахожу в себе сочувствия к отцу Мэдди. Не тогда, когда он не дал моей девочке ни капли его.
– Пожалуй, да, – бормочу я.
Между нами повисает тишина. Не неловкая, но и не приветливая. Он нарушает ее словами, которых я никак не ожидал после всего этого напряжения.
– Прости, что накричал на тебя раньше. – В его глазах читается искренность. И даже тень сожаления. – Мэдди ничего о тебе не говорила, так что ты застал меня врасплох. Я слишком ее оберегаю. Наверное, даже больше, чем нужно.
– Я понимаю. – Я коротко киваю. – Все в порядке. – Наверное. – Надеюсь.
– Это не значит, что ты мне нравишься, – предупреждает он, но легкость в его взгляде говорит об обратном. Как и его сестра, он ничего не умеет скрывать в глазах. Он протягивает руку, и я крепко пожимаю ее. – Я все равно буду держать тебя под наблюдением.
– Понимаю.
– И, пожалуйста, завязывай с этим «сэром». От него я чувствую себя чертовски старым, – добавляет он, окончательно сбивая меня с толку, когда уголки его губ едва заметно приподнимаются. Совсем чуть-чуть, но это есть. – Мэдди зовет меня Сэмми, но ей можно. Для всех остальных я Кэл.
– Кэл. Ладно. Понял. – И почему, черт возьми, я теперь нервничаю? – Выйдем наружу?
Он лишь кивает, и вместе мы проходим расстояние от коридора до двери. Держа руку на ручке, он оглядывается через плечо и спрашивает:
– Сколько раз ты забирал ее с работы?
Я пытаюсь вспомнить.
– Почти каждый раз, когда у нее ночная смена, с тех пор как мы знакомы. Я стараюсь забирать ее и с преподавательской работы, но иногда она освобождается раньше меня.
Я не знаю, какого ответа ожидал, но точно не искренней улыбки. Одобрительной улыбки.
Не говоря ни слова, он распахивает дверь, и я сразу же замечаю ее. Стоя на солнце рядом с блондинкой и маленькой девочкой, ее точной копией, Мэдди выглядит потрясающе в черном платье и длинном пальто, которое мне до боли хочется закутать на ней плотнее, потому что здесь чертовски холодно.
Как только мы с Кэлом выходим наружу, она поворачивает голову, и выражение на ее лице почти заставляет меня рассмеяться. Она выглядит так, будто ее сейчас стошнит.
– Ты жив, – первое, что она говорит, когда мы подходим ближе.
Я не могу удержаться от усмешки.
– Похоже на то.
Она осторожно переводит взгляд на брата.
– И ты больше не выглядишь так, будто вот-вот рухнешь от нервного срыва, – замечает она. Ее взгляд мечется между нами. – Вы наконец решили вести себя как взрослые?
Брат обнимает ее за плечи, притягивает к себе и целует в макушку.
– Пока ты счастлива, принцесса, счастлив и я. Это все, чего я для тебя хотел.
Она тихо мычит.
– Не уверена, что верю.
– Как насчет того, чтобы всем впятером сходить пообедать? Так ты охотнее в это поверишь? – предлагает Кэл.
Ее глаза расширяются от радости и облегчения, и в тот же миг у меня в груди все переворачивается.
– Правда? – Она оборачивается ко мне. – Правда?
Я киваю, и на губах сама собой появляется легкая улыбка.
– С удовольствием.
– А ты кто? Ты очень высокий. – Маленькая светловолосая девочка, которую я принимаю за племянницу Мэдди, смотрит на меня снизу вверх с хмурым выражением, так похожим на выражение ее отца, что это одновременно пугает и смешит. – Ты парень Мэддси?
– Лайла! – одергивает ее блондинка. – Нельзя быть грубой. – Она смотрит на меня с извиняющимся взглядом. – Простите. Я Грейс – невестка Мэдди.
– Очень приятно познакомиться. – Я тепло улыбаюсь ей. В ее глазах мелькает скрытое веселье, и я гадаю, рассказывала ли Мэдди обо мне. Я снова смотрю на девочку передо мной – такую маленькую, что она едва достает мне до пупка. – Ты ведь Лайла, да?
– Да. Я задала тебе вопрос.
Еще одна маленькая зажигалка, да? Она мне уже нравится.
Мэдди, все еще в объятиях брата, лишь дарит мне одну из своих прекрасных улыбок, от которых я загораюсь изнутри. И пусть мы еще прямо не обсуждали, в каком мы статусе, одного взгляда между нами достаточно, чтобы понять: то, что у нас есть, – навсегда.
И начинается оно здесь.
– Да, Лайла. Я парень Мэдди – Джеймс, – заявляю я с такой гордостью, что клянусь, мое сердце взрывается. – Очень приятно с тобой познакомиться.
А потом оно взрывается еще раз, когда племянница одаривает меня самой сияющей улыбкой.
– У тебя есть игры на телефоне? – спрашивает она, и я киваю. Она поворачивается к тете. – Его можно оставить.
Это окончательно рассеивает остатки напряжения, и мы все смеемся.
А когда я улавливаю следующие слова Мэдди – тихий шепот, – вся тьма в моем сердце исчезает разом.
– Я и так собиралась.
Глава 37
Мэдди
Лед сковывает улицы Норкастла, когда наступает первая неделя декабря.
Когда я просыпаюсь этим утром с большой ладонью, распластанной по голой коже моего живота, и теплым телом, прижатым к моей спине, я сразу понимаю, какой сегодня день. Но, в отличие от прошлого раза, сердце не тянет вниз, и мысли не скатываются в очередную спираль жалости к себе.
Мужчина позади меня – часть причины, но в основном я здесь благодаря собственному росту.
Сегодня последний день, когда можно отправить заявку на новое открытое прослушивание в Балет Норкасла, и я даже не собираюсь открывать ноутбук. Тело не готово возвращаться, а сердце наконец приняло жесткую правду.
Балет Норкасла – не для меня.
Назовите это предчувствием, осознанным решением или всем сразу. Это неважно.
Реальность такова: мечта, ради которой я работала всю жизнь, больше меня не привлекает, и это нормально. Мое будущее не высечено в камне, и я отказываюсь притворяться, что это так, ради мнимой стабильности.
То, что я там не буду работать, не означает провал. Это не значит, что я отталкиваю людей или все порчу для себя – это лишь значит, что мои цели меняются вместе со мной, и в этом нет ничего плохого.
Я строю свое будущее и опираюсь на людей, которых выбираю сама и которые выбирают меня в ответ. И если однажды они перестанут выбирать меня… Что ж, это не про меня. Если только я не сделаю что-то по-настоящему ужасное, это не моя вина, если кто-то уходит. Люди вправе принимать собственные решения, и иногда эти решения включают уход из моей жизни.
Это не делает меня плохим человеком, другом, дочерью, сестрой или девушкой. Это просто значит, что я больше не часть их пути, а они – не часть моего, и мы все можем двигаться дальше и процветать.
Моя новая терапевт, милая женщина по имени Кендра, говорит мне именно это.
Я сомневалась, стоит ли возвращаться к терапии, но после того как рассказала Сэмми и Грейс обо всем, что произошло с моей прежней терапевткой много лет назад, невестка попросила свою терапевтку порекомендовать специалистов в Норкасле.
Надеюсь, та ведьма наслаждается жалобой, которую я подала две недели назад.
Годами я чувствовала нелепую потребность доказать брату, что он не зря потратил время, что не ошибся, когда приютил меня. Будто если я возьму свою страсть и доберусь до вершины, то стану более достойной в его глазах.
Как же это грустно. Как же это безумно.
Где-то по пути я потеряла из виду то, что для меня действительно важно, – всегда выкладываться по максимуму и иметь возможность посвятить жизнь этому ремеслу. И я это сделала.
Я сделала это и не видела.
Меня ослепляла мечта, которая была не моей. По неправильным причинам.
Недели работы преподавателем балета научили меня терпению – не только к детям и юным девочкам, но и к самой себе. И я обещаю беречь возможность зарабатывать балетом и влюблять в него детей так же сильно, как когда-то влюбилась сама, при этом следя, чтобы они не загоняли себя слишком сильно.
А если соединить это сладкое осознание с любовью мужчины позади меня – глубокой и безусловной, которую он показывает мне каждый день, – то, пожалуй, все у меня не так уж плохо.
Моя жизнь, если честно, выглядит чертовски прекрасно.
Джеймс шевелится за моей спиной, его губы опускаются к плечу, и он целует его.
– Доброе утро, малышка.
Господи, его утренний голос. Кто-нибудь, избавьте меня от этих мучений.
– Ты снова проснулся раньше будильника, – замечаю я, отмечая, что у него еще почти целый час до выхода в клинику.
Он зарывается лицом мне в шею, его щетина щекочет меня так, что он знает, заставляет меня визжать.
– Перестань, – задыхаюсь я, не в силах перевести дыхание, пока он атакует мою чувствительную кожу.
– Или… – он оставляет поцелуй прямо за ухом, и меня пробирает дрожь. – Я могу пощекотать тебя в другом месте.
Я не против этого.
Огромное тело Джеймса исчезает под одеялом, по пути он оставляет поцелуи на моей коже. Он останавливается у пояса пижамных штанов, его губы скользят по низу живота, пока он медленно, мучительно медленно стягивает с меня одежду, и я уже всхлипываю его имя, еще до того как он вообще что-то сделал.
– Идеально, – бормочет он у моей кожи. Потом останавливается. – Я никогда не спрашивал. Что означает твоя татуировка?
Моя спина выгибается, когда он оставляет влажные поцелуи на татуированной бабочке.
– Это напоминание о том, что мне суждено улететь. Найти свой путь.
Его поцелуи становятся нежнее, короче.
– О том, что мне суждено превратить боль прошлого в надежду на будущее. Символ возрождения.
– И ты это сделала, – шепчет он. – Все. Потому что ты невероятная, и я чертовски сильно тебя люблю.
– Я тоже тебя люблю. – Мои пальцы запутываются в его волосах, подталкивая ниже. – Но, пожалуйста.
Он лишь усмехается.
– Какая нетерпеливая.
Я стону.
– Я бы такой не была, если бы ты не дразнил меня так.
– Но я люблю дразнить свою девочку, – мурлычет он, целуя внутреннюю сторону моего бедра.
– Джеймс… – я извиваюсь. – Клянусь…
– Тшш… Я с тобой.
Когда кончик его языка раздвигает мои влажные складки, я рассыпаюсь. Спина выгибается, я притягиваю его ближе, мне нужно чувствовать его язык в самой глубине меня.
Он обхватывает мои бедра, удерживая на месте, пока наслаждается мной. Шероховатость его щетины и то, как он втягивает мой клитор в рот, лижет мои складки, доводят меня до края за считанные минуты.
– Мм… – его язык проникает в меня, когда я пульсирую вокруг него, стону и умоляю о разрядке, которую знаю, он мне не даст. – Так чертовски сладко. Не могу дождаться, когда заполню тебя. Ты хочешь этого, малышка? Тебе нужен мой член в этой тесной киске прямо сейчас?
– Да, – задыхаюсь я. – Боже, да.
– Да? – дразнит он.
– Мне нужен твой член внутри меня. Черт, – хнычу я, пока он продолжает ласкать меня ртом. – Я хочу этого так сильно.
Джеймс отбрасывает одеяло и встает на колени надо мной, выглядя еще более внушительно, чем когда-либо. Он даже не стягивает белье до конца, когда входит в меня, растягивая мои стенки своей твердой толщиной.
– Черт возьми, – бормочет он сквозь зубы и берет меня грубо и быстро, будто хочет только одного – сломать меня.
Он откидывается на кровати, закидывая мои ноги себе на талию. С этого угла он входит так глубоко, что я кричу. Рука сама тянется к клитору, и я ласкаю себя, пока он смотрит, как его член скользит во мне.
– Вот она, моя красавица, – воркует он. – Как же ты хорошо принимаешь мой член. Он так приятно тебя растягивает, да? Черт, да. Продолжай трогать себя вот так.
Меня накрывает мощная волна удовольствия, и я понимаю, что долго не выдержу. Джеймс знает это, как знает всегда, и снова нависает надо мной, пока его губы не оказываются в считаных сантиметрах от моих.
– Я люблю тебя, – шепчет он, и мягкость его голоса резко контрастирует с жесткими толчками. – Я так тебя люблю, Мэдди. Больше всего на свете. Больше самой жизни.
Его слова сталкивают меня за грань, но я не хочу падать, не сказав ему в ответ:
– Я тоже тебя люблю. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
Джеймс прижимается лбом к моему, не отрывая от меня взгляда, пока я кончаю, и он следует за мной сразу следом.
Наш поцелуй медленный и жадный, языки переплетаются, пока он прижимает меня ближе. Он во мне, вокруг меня, внутри меня, и мне кажется, что сильнее любимой я быть уже не могу.
Потом он уводит меня в душ и тщательно смывает с меня все, а после варит нам быстрый кофе и поджаривает тосты, пока я на диване тискаю наших пушистых малышей.
Он приносит все это, добавив лишний поцелуй в лоб, и мы едим на диване, любуясь рассветом над городом.
– Во сколько ты сегодня встречаешься с мамой? – спрашивает он поверх края дымящейся кружки.
– В обед, – отвечаю я, откусывая кусочек тоста с маслом.
– Нервничаешь?
Я пожимаю плечами.
– Не особо. – Больше нет. Когда я наконец написала ей на прошлой неделе, она с энтузиазмом согласилась встретиться, и я решила считать это хорошим знаком. Сэмми тоже так считает. – Я куда больше переживала из-за встречи с твоими родителями.
Он фыркает.
– Да брось. Ты им очень понравилась, – говорит он с искренней улыбкой, и я вспоминаю наш совместный обед в прошлые выходные. – Мама уже ждет праздников, чтобы испечь тебе все торты из своей книги.
Родители Джеймса оказались удивительно милыми, что особенно забавно, учитывая, какой у них ворчливый сын. Их ничуть не смутило, что я такая молодая, и им было искренне интересно слушать про мою балетную карьеру, так что перспектива увидеться с ними зимой уже не кажется такой пугающей, как я себе представляла.
Его мама заверила нас, что брата, Эндрю, не будет. По ее словам, после того как он ударил Джеймса прямо у него в офисе – кто вообще так делает? – он лишился работы и уехал из Норкастла.
– И слава чертову богу, – пробормотал тогда Джеймс, и я была с ним полностью согласна.
Свадьбу с Александрой тоже отменили, по словам его родителей, и они не знают, вместе ли они вообще или она все еще в городе.
И, если честно, нам абсолютно все равно.
Как я и подозревала, Бет и Кайл обожают Джеймса. Буквально вчера мне пришлось вытерпеть несколько часов их восторженных тирад о том, что они все это предвидели и как мы потрясающе смотримся вместе. А когда Кайл спросил, какой Джеймс в постели, я, возможно, ущипнула его за сосок.
На следующий день после того, как мы вернулись в Норкастл с похорон, Джеймс поговорил с руководством реабилитационной клиники о том, что встречается с бывшей пациенткой. Он был готов сменить работу, если потребуется, но, к счастью, нам сказали, что личные отношения между врачами и бывшими пациентами допустимы, при условии что я больше никогда не стану его пациенткой. А поскольку я не планирую снова травмироваться – урок я усвоила, – нам это подходит.
Мнение родителей Джеймса и моей семьи – единственное, что действительно имеет значение, и все они одобряют наши отношения.
Ну, Сэмми еще в процессе, но я знаю, что он привыкнет.
Лайла каждый день умоляет меня привезти Джеймса к нам на праздники, потому что считает его ужасно крутым, так что и это плюс. После того как мы много недель назад вышли из похоронного бюро и пообедали вместе, он дал ей поиграть в какие-то популярные игры на своем телефоне. Думаю, именно поэтому мой брат начал к нему теплеть, но, честно, меня и это устраивает.
– Я вернусь раньше тебя, – говорю я и целую его в небритую щеку. – И на ужин будет лазанья.
– Я не выше того, чтобы встать на колени и умолять тебя об этом, – отвечает он, и я знаю, что он говорит всерьез. Что тут скажешь – мясную лазанью я готовлю отменную.
– Умолять ты будешь позже, но совсем по другому поводу, – дразню я и получаю шлепок по заднице, вставая, чтобы отнести кружку в раковину.
Мы не живем вместе – пока нет, – но иногда кажется, что уже да. Мы спим вместе каждую ночь, чаще у него из-за Шэдоу и Мист, и меня это совершенно не напрягает. Его квартира стала для меня домом, даже несмотря на то, что я все еще люблю свою и бываю там столько, сколько хочу.
Он не раз намекал, что я плачу за жилье, которым пользуюсь лишь наполовину, и, хотя в чем-то он прав, мы оба согласны, что торопиться не стоит. Мы знаем, что это надолго, так зачем спешить, если впереди у нас целая вечность.
К тому же мне нужно еще немного финансовой самостоятельности, прежде чем принимать такое серьезное решение. Разница в возрасте – то, что мы сознательно не игнорируем, и очевидно, что у Джеймса финансовая стабильность выше, чем у меня. Поэтому, пока я не буду чувствовать себя уверенно в этом вопросе, мы оба считаем правильным жить отдельно.
Сейчас нам так хорошо, так зачем что-то менять?
Он высаживает меня у моей квартиры, целуя на прощание, прежде чем поехать в клинику, и, пока я собираюсь на работу и думаю о пропущенном прослушивании и о матери, которой сегодня дам второй шанс, я вдруг понимаю одну вещь.
Впервые за двадцать один год я чувствую, что я именно та, кем должна быть, и именно там, где мне место.
✽✽✽
Меня накрывает ощущение дежавю, пока я жду маму в пабе Моники, но сильнее всего бьет ностальгия.
Начальница в танцевальной школе осталась в таком восторге от моей работы, что дала мне больше смен, и мои дни официантки подошли к концу. Совмещать оба дела было бы слишком выматывающе.
И все же я скучаю по этому месту и по выбранной семье, которую здесь обрела. Когда Моника подходит ко мне с широкой улыбкой и спрашивает о моей новой работе, я понимаю, что никогда не потеряю то, что подарил мне этот бар.
Некоторые вещи остаются навсегда. И это – одна из них.
– Мэдди.
Голос мамы мягкий, когда она садится напротив. Она даже здоровается с Моникой и одаривает ее искренней улыбкой, и я едва узнаю женщину перед собой.
Кожа у нее здорово сияет, и двигается она куда увереннее, чем я когда-либо помню. Трудно совместить этот новый образ с воспоминанием о небрежной, запущенной матери, какой она была, пока я жила с ней.
– Как ты, милая? – спрашивает она, не сводя с меня взгляда. – Ты выглядишь прекрасно. Ты что-то сделала с волосами? Тебе очень идет.
Она заметила? Она правда видит разницу?
– Я их выпрямила. – Чего я почти никогда не делаю. Обычно мне нравятся мои мягкие волны, но сегодня почему-то хотелось выглядеть особенно. – Ты тоже отлично выглядишь.
Она улыбается, и только сейчас я замечаю, как ее улыбка похожа на мою.
И это меня совсем не тревожит. Ни капли.
– Спасибо. Я счастлива.
Счастье. Вот в чем дело. Вот в чем секрет.
Пока мы ждем заказ, она рассказывает, как хорошо к ней относится Дейв и как он поддержал ее решение снова пойти учиться.
– Это всего лишь какой-то глупый диплом, – отмахивается она, будто это не самое большое достижение на свете.
– Ты серьезно? – я изумленно распахиваю глаза, и удивление быстро сменяется гордой улыбкой. – Это же потрясающе! Что ты изучаешь?
Это что, румянец у нее на щеках?
– Не знаю, поможет ли это мне найти работу, я ведь не молодею, но это сертификат администратора.
– Боже мой, мам, это невероятно, – сияю я. – Тебе нравится? Как проходят занятия?
Она рассказывает, что только поступила в местный колледж, так что пока привыкает снова быть студенткой. Когда она говорит, что преподаватели очень поддерживают и что она нашла больше друзей своего возраста, чем ожидала, я едва сдерживаю слезы.
Мама каким-то чудом закончила школу, ведь Сэмми родился у нее, когда ей было шестнадцать. Жизнь была к ней жестока, и нам тоже пришлось нелегко.
Моему брату удалось пробиться, когда подруга семьи, заметив его талант к рисованию, взяла его под свое крыло и научила всему, что знала о татуировках. Если бы он тогда не взял на себя ответственность, у меня не было бы этой спокойной, счастливой жизни, но я больше не виню маму.
Как бы там ни было, именно благодаря ей я стала тем человеком, которым являюсь сегодня.
И я люблю эту новую Мэдди всей душой.
– Я горжусь тобой, мам. Уверена, дальше у тебя все будет только лучше.
Она улыбается – осторожно, с надеждой, словно боится поверить, что заслуживает хоть каплю удачи.
– Я тоже надеюсь, Мэдди. Очень надеюсь.
Глядя на почти неузнаваемую женщину напротив, я понимаю: она сделала все, что могла. Поглощенная зависимостью, начавшейся задолго до моего рождения, она не смогла дать мне всего, что я заслуживала, но дала любовь. Это я помню.
Этого было недостаточно, но это было хоть что-то. И эта любовь всегда была настоящей.
Она осыпала мои щеки поцелуями, пока я не заливалась смехом, готовила мои любимые блюда, когда мне было плохо, и изо всех сил старалась, чтобы у меня над головой всегда была крыша.
Но после того как я переехала к Сэмми и Грейс, мы постепенно потеряли связь, и я всегда задавалась вопросом – почему.
Пришло время получить ответы, которых я жду уже семнадцать лет.
– Мам, – начинаю я, не зная, как она отреагирует на смену темы. Мы говорили только о хорошем и светлом, но именно она хотела честного разговора. – Почему… – я прочищаю горло. – Почему ты так редко навещала меня, когда я жила у Сэмми?
Я жду, что она замкнется, напряжется. Вместо этого ее глаза наполняются слезами, и от этого только больнее. Рука сама тянется и накрывает ее ладонь.
– Прости, что причинила тебе столько боли, Мэдди.
Мне не нравится, как слабо звучит ее голос. Еще несколько месяцев назад я бы закатила глаза и решила, что она снова изображает жертву, но в моем сердце больше нет места для горечи. Для тех, кто действительно этого заслуживает, там теперь только сочувствие.




























