Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)
Произнести это вслух до сих пор кажется чем-то нереальным.
Он наклоняется над столом еще ближе и припечатывает меня одним из самых жестких взглядов за все время. Я глотаю желание поерзать под ним.
– Твое будущее не пропало. Это чушь. Сколько тебе лет?
У меня есть ощущение, что он знает ответ, но я все равно говорю:
– Двадцать один.
– Двадцать один, – повторяет он, и по его глазам скользит странная тень. – Ты правда считаешь, что в двадцать один твое будущее кончилось?
– В балете – да. – И в этом вся проблема. Вот почему я так спешила. – Балерины попадают в труппы в моем возрасте или даже раньше, потому что обычно уходят со сцены к середине тридцати. Карьера короткая, а я уже теряю половину.
– Ты ничего не теряешь. Ты восстанавливаешься после травмы, чтобы через несколько месяцев безопасно вернуться к балету. Ты не первая профессиональная балерина с такой травмой и точно не последняя. Я видел, как спортсмены полностью восстанавливались после куда худшего.
– Спасибо, – говорю я искренне. – Я ценю то, что вы пытаетесь сделать. Просто я… – я качаю головой. – Все нормально. Забудьте.
– Скажи.
Я снова качаю головой, тру глаза и говорю:
– Наверное, я просто устала от того, что жизнь такая чертовски сложная. Добро пожаловать во взрослую жизнь и все такое.
Я правда не хочу в это углубляться. Открывать сейчас эту банку с червями, да еще и вторую… Границы, Мэдди. Помни о них.
Он не улыбается моей жалкой попытке разрядить обстановку. О нет, хмурое выражение никуда не девается.
– Иногда жизнь бывает трудной. Но это не значит, что ты обязана проживать ее в мучениях.
– Легко вам говорить, – бурчу я себе под нос, а потом осознаю, что только что сказала. Глаза расширяются от ужаса, слова путаются. – Я не знаю, зачем я это сказала. Простите. Боже, я такая дрянь. Вы просто пытаетесь помочь, а я…
– Прекрати извиняться, – требует он своим низким, режущим голосом. – Я не хочу больше слышать извинения из твоих уст. Они мне не нужны.
– Но я сказала…
– У тебя плохой день. Я это понимаю, – спокойно говорит он. Настолько спокойно, что мне хочется расплакаться.
– Почему вы так добры ко мне? – не удерживаюсь я. Голос едва громче шепота.
Мне нужно понять, почему этот угрюмый мужчина так старается поддержать меня. Почему он вообще пришел сюда, чтобы спросить, что со мной.
Но если я ждала длинного и проникновенного объяснения, то зря. Он просто откидывается назад и говорит:
– Потому что я был на твоем месте.
И все. Никаких пояснений. И я их не прошу. На сегодня он и так сделал для меня слишком много.
Я сглатываю.
– Становится легче?
Его взгляд лениво скользит от моих глаз к губам и обратно. Почему это вызывает такую хаотичную реакцию у глупого органа в груди, я знать не хочу.
– В какие-то дни – да, в какие-то – нет. – Я не могу не заметить, что он не сказал «да». Наверное, стоит ценить его честность. – Все происходит не просто так. Сосредоточься на этом.
Я едва не фыркаю. Если у Вселенной есть причина, то, видимо, она в том, чтобы хорошенько дать мне пинка. Других объяснений у меня нет.
– У тебя есть варианты, – настаивает он.
В ответ у меня вырывается лишь долгий вздох.
– Ты просто их пока не видишь, но увидишь. Не наказывай себя за то, что не в силах изменить. Ты талантливая и целеустремленная. Я ни секунды не сомневаюсь, что ты найдешь свое призвание.
Он считает меня талантливой и целеустремленной? И сказал это мне в лицо?
Я не привыкла к такому доктору Симмонсу. К этому – чуть менее угрюмому, почти мягкому. Но мне нравится. Очень нравится.
– Спасибо. – Я улыбаюсь, но он не отвечает улыбкой. – За все. Мне нужно… многое обдумать.
– Я просто делаю свою работу.
Ага. Конечно.
– Сомневаюсь, что подбадривать пациентов входит в ваши должностные обязанности.
Из него вырывается что-то вроде ворчания.
– Полагаю, не входит.
Тишина повисает между нами не дольше двух секунд, но кажется вечностью. А потом он говорит:
– Мне пора.
Я заметила, что он не отличается деликатностью, когда заканчивает разговор. Это почти заставляет меня улыбнуться.
– Хорошо. Увидимся в клинике.
Я беру костыли и встаю, но он остается сидеть. Похоже, он ждет второго или третьего подтверждения, поэтому я смотрю на него сверху вниз и говорю:
– Этот разговор никогда не происходил. Можете не переживать.
Лицо у него снова нейтральное, нечитаемое и холодное.
– Об этом я не переживаю.
Но о чем-то же он переживает? Я не чувствую, что имею право спрашивать, поэтому молчу. Когда он встает и возвышается надо мной почти на целую голову, я говорю себе, что от него совсем не пахнет приятно.
Я сжимаю губы, наблюдая, как он достает пачку купюр, чтобы расплатиться, – гораздо больше, чем стоит тот рутбир. Он бросает на меня взгляд, в котором ничего не читается, и говорит:
– Берегите лодыжку, мисс Стивенс.
Он снова отступает, вновь проводя эту черту. Мне не стыдно за то, что я выговорилась, – только потому, что он сам спросил. Он не мой психотерапевт, и нам не стоит превращать это в привычку. Не то чтобы меня тянуло, и я уверена, что он думает так же.
Провожая взглядом, как он выходит из бара, не прощаясь и не оглядываясь, я не могу не спросить себя, во что, черт возьми, превращается моя жизнь.
Глава 12
Джеймс
Следующие несколько дней – сплошная, медленная пытка.
В пятницу я ее не видел: во время нашего сеанса меня не было в городе, я уехал на рабочую конференцию. Но это не помешало мыслям пойти по наклонной.
Несколько дней я думал о ней куда больше, чем следовало. Вспоминал то утро в своем кабинете, когда сказал, что к профессиональному балету ей придется вернуться не раньше чем через несколько месяцев, и как в ее глазах мелькнула борьба, когда она принимала новую реальность. Как сильно ей хотелось сломаться – и я дал ей возможность это сделать.
Когда-то я и сам наблюдал, как моя мечта уходит в никуда, растворяется в канализации, и тогда поклялся, что больше никому не позволю провалиться в эту же бездну отчаяния.
Если проверять, как там Мэдди, вне рабочих часов помогает ей чувствовать себя лучше, тут и думать нечего.
Но дело не только в этом. Совсем не в этом. И будь я человеком получше, я бы не позволил этой искре интереса разгореться.
Но я ведь мудак, так что даю ей тлеть.
Я решаю дать себе небольшую поблажку – просто чтобы понять, каково это: держать перед собой нечто запретное, прямо перед жаждущим ртом, и ни разу не попробовать.
Потому что я не буду. Не могу.
По двум причинам.
Причина первая – она моя пациентка. Я уже пересек несколько границ, приняв ее подарок, и даже не стоит говорить о том, что в тот бар я пошел специально, чтобы увидеть ее.
И причина вторая, пожалуй, самая веская и пугающая из всех, – ей двадцать один.
Черт возьми. Ниже я, кажется, еще не опускался.
Раньше я был из тех, кто морщится, глядя на мужчин, связывающихся с молодыми девушками. Что вообще может понадобиться тридцатилетнему мужику от девчонки в самом начале ее двадцатых? Что общего может быть у двух настолько разных людей?
Не имеет значения, что, строго говоря, между мной и Мэдди ничего нет. И никогда не будет. Но я не могу отрицать это… это тление чего-то, и оно сводит меня с ума.
Потому что у меня нет никаких оснований следить за тем, как у нее дела, за пределами ее травмы. Я не тот, кто должен лечить ее душевные раны.
– Еще рутбир? – темные глаза Грэма останавливаются на моем снова наполненном стакане. – Это уже второй за вечер.
– Поздравляю, считать ты умеешь.
Он, похоже, даже против своей воли запрокидывает голову и смеется.
– Просто удивлен, что тебе это так нравится. По-моему, на вкус – редкостная дрянь.
Я чувствую его взгляд на своей щеке. Друг колеблется, прежде чем спросить:
– Ты с ним уже поговорил?
Сделав еще глоток своего любимого яда, я тяну время, прикрываясь напитком и шумной хоккейной толпой в баре. Моя надежда на то, что друг по какой-то чудесной случайности сменит тему, оказывается напрасной.
– Я бы не давил на тебя с ответом, если бы не думал, что это пойдет тебе на пользу, Джимбо.
– Не называй меня Джимбо, Грэм Крэкер.
– Буду, пока не дашь ответ, Джимбо.
Вот же сукин…
– Нет, не говорил. И не собираюсь. Все. Доволен?
– Я просто говорю, мужик. – Он пожимает плечами. – Не ради Эндрю – ради себя.
При упоминании имени брата у меня скручивает желудок. Я бросаю на лучшего друга холодный, жесткий взгляд, который говорит больше, чем любые слова.
– Намек понял, – отвечает он и закрывает тему.
Мы доедаем жирные бургеры, я подзываю официантку – Монику, кажется, – и прошу воды. Хоккейная команда Норкэстла, как и ожидалось, выигрывает матч. Пару игроков в конце берут на интервью и несут такую ахинею, что я даже не пытаюсь вникнуть. Грэм впитывает каждое слово, как тряпка лужу, а я вдруг понимаю, что хочу домой. Зачем я вообще согласился выйти выпить во вторник вечером – ума не приложу.
Я уже собираюсь подойти к барной стойке за счетом, когда меня внезапно накрывает знакомый запах. Что-то чистое, цветочное.
Я мог бы солгать и сказать, что сердце не начинает колотиться в груди. Мог бы солгать, что ладони не потеют от одной мысли снова увидеть ее вне клиники. Мог бы солгать. Но я не лжец. Мудак – да. Но не лжец.
– Док? – этот сладкий, хрипловатый голос. Запах становится ближе. – Это вы?
Игнорируй ее, игнорируй, игно—
Я сталкиваюсь взглядом с ее ореховыми глазами – большими, всевидящими, – и оказываюсь в ловушке.
– Мисс Стивенс.
Ее маленькая улыбка почти окончательно выбивает меня из колеи.
– Рада вас видеть.
Она поворачивается к Грэму, и я замираю.
– Привет, я Мэдди. Приятно познакомиться.
Я не воображаю тот лукавый взгляд, который мой друг бросает в мою сторону, прежде чем одарить ее всем своим вниманием и самой широкой улыбкой.
– Мэдди, значит? Я Грэм. – Он протягивает ей руку. – А ты откуда знаешь вон того Джимбо?
Она смотрит на меня и хихикает из-за прозвища, и мне хочется задушить своего так называемого лучшего друга.
– Он, эм… он мой физиотерапевт. В реабилитационной клинике, – объясняет она, и я клянусь, от этих слов у Грэма загораются глаза. Мне это совсем не нравится.
– Вот как. – Он опирается подбородком на ладонь и внимательно изучает ее лицо. – Скажи, он и на работе такой же мудак? Умираю, как хочу услышать это из первых уст.
Она смеется – еще один удар под дых.
– Он немного ворчливый, но вообще-то нормальный. И свою работу знает. – В подтверждение она шевелит лодыжкой туда-сюда. – Видите? Почти как новенькая.
Это не так, и она это знает, но боль она скрывает мастерски. Мне до такого еще расти.
– Значит, ты в надежных руках, Мэдди. – Мой друг ухмыляется поверх горлышка бутылки, и с меня достаточно.
– Что ты здесь делаешь? – срывается у меня резче, чем я хотел, но я себя не одергиваю.
На долю секунды ее сбивает с толку мой тон, но потом на лице снова появляется эта легкая улыбка. Не думаю, что когда-либо видел ее такой расслабленной.
– Я здесь работаю. Ты же знаешь.
Знаю. Конечно, знаю. Я схожу с ума.
– Кем? – спрашивает мой друг, искренне заинтересованный.
– Раньше я была официанткой. До того самого, ну ты понимаешь. – Она пожимает плечами. – Сейчас мою посуду на кухне, но я благодарна, что Моника вообще разрешила вернуться. Выходить из квартиры мне полезно.
– За это и выпьем. – Грэм наклоняет к ней бутылку пива и делает глоток. – Ты сейчас работаешь, Мэдди? Или хочешь выпить с нами? – спрашивает он, и в ее глазах мелькает смущение, в то время как у меня в животе это чувство падает тяжелым камнем.
И снова она прячет потрясение за улыбкой – такой, что легко обманула бы меня, если бы тьма во мне уже не узнала ее.
– Спасибо, но мне еще пару часов работать. Я просто подошла, потому что показалось, что увидела его.
– Какая жалость. – Мой друг наклоняется к ней, будто делится секретом. Мне это не нравится. – Уверен, ты куда веселее, чем этот… как ты его назвала? Ворчун вон тот.
Она смотрит на меня, и в ее глазах вспыхивает веселье.
– Заманчиво, но мне правда пора возвращаться к работе. Рада была вас видеть. – Потом она снова улыбается моему другу. – Приятно познакомиться, Грэм. Увидимся.
И как раз в тот момент, когда она уходит, осторожно ступая по полу, скользкому от пролитых напитков, мне в голову приходит опасная мысль.
Забыв о последствиях и обо всех внутренних уговорах держаться от нее подальше вне клиники, я рвусь вперед и едва не падаю со своего чертова табурета.
– Подожди.
Она останавливается и смотрит на меня через плечо, нахмурив брови. Я и сам не меньше нее в замешательстве. Когда я подхожу ближе, в нос ударяет этот цветочный аромат, и я ненавижу себя за то, что купаюсь в нем.
Макушка у нее едва достает мне до плеча. Разница в росте не должна вызывать у меня желания закинуть ее на плечо, просто чтобы услышать ее смех. И все же вот мы здесь.
– Да? – Она приподнимает бровь – наполовину с любопытством, наполовину с усмешкой, – и я прихожу в себя.
– Во сколько у тебя заканчивается смена?
Она бросает взгляд на часы на стене за барной стойкой. Моника смотрит на нее с любопытством – думаю, Мэдди этого не замечает, потому что игнорирует.
– Через час с небольшим. А что?
Я мог бы поехать домой, развалиться на диване, включить сериал и смотреть его с котами, пока не усну. Но вместо этого говорю:
– Я отвезу тебя домой, когда закончишь.
У нее перехватывает дыхание, и у меня в груди что-то сжимается.
– Тебе не обязательно, – говорит она так тихо, что я почти не слышу.
– Я еще побуду здесь с другом, а потом подожду тебя в машине, – отвечаю я так, что спорить бессмысленно. Через мой труп она поедет домой одна, травмированная и в такой поздний час.
Но, похоже, она не разделяет моего настроя.
– Ты можешь ехать домой, Джеймс. Со мной все будет в порядке.
Джеймс. Еще один удар прямо в сердце.
– Уже темно, и с травмированной лодыжкой тебе не убежать, если что-то случится. – Меня накрывает внезапное, цепкое желание защитить ее, убедиться, что она доберется домой целой. – Я отвезу тебя, Мэдди.
На мгновение она задумывается. Я совсем не хочу выглядеть контролирующим, но мысль о том, что с ней может что-то случиться, пока она одна и ранена…
Возьми себя в руки.
– Ладно. Увидимся через час.
Она машет мне на прощание и снова идет на кухню, исчезая за дверью.
Вернувшись за столик, я почти не слышу поддевок Грэма о том, как я сорвался с места за пациенткой, чтобы предложить подвезти ее домой. Едва реагирую на его идиотские намеки о том, какую именно «поездку» я, наверное, хотел бы ей устроить.
Я думаю только о том, как звучит мое имя на ее губах, словно я вообще имею право его слышать.
✽✽✽
Смена Мэдди закончилась пятнадцать минут назад, но я помню, каково это – работать в баре со студенческих времен, так что, скорее всего, мне предстоит подождать еще минут пятнадцать. И я не жалуюсь.
На парковке всего две машины, утопающие в темноте, и в одной из них я вижу силуэт мужчины. Еще одна причина порадоваться, что я остался ее дождаться.
Я устало выдыхаю и тру глаза – недосып последних ночей наконец дает о себе знать. Опускаю стекло, впуская прохладный воздух, чтобы не уснуть за рулем, но быстро понимаю: если хочу сохранить ясную голову, нужно выйти из этой слишком удобной машины.
Выйдя, я опираюсь спиной о водительскую дверь и снова оглядываю парковку, украдкой поглядывая на вход в бар. Выходят несколько посетителей в хоккейных майках, но Мэдди все нет.
Мой взгляд снова цепляется за мужчину в машине неподалеку. Он тоже смотрит на бар, и теперь я различаю некоторые черты: пожилой, лысеющая голова, злобная гримаса. Вроде бы ничего угрожающего, но в животе оседает странное чувство и никуда не уходит.
Я убеждаю себя, что он, должно быть, кого-то ждет. Друга, родственника, партнера. Район не опасный, но темнота есть темнота. Возможно, мы оба сегодня просто добровольные трезвые водители, и ничего больше.
Но… нет. Это все равно кажется неправильным.
Моя интуиция еще ни разу меня не подводила, и сегодня я точно не стану ее игнорировать.
Не давая себе времени передумать, я запираю машину и иду к нему медленно, почти вальяжно. Если он опасен, я не хочу, чтобы он почувствовал угрозу. Мой рост – около ста девяноста шести сантиметров – и моя вечно хмурая физиономия, как выразился бы Грэм, не производят лучшего первого впечатления.
Подойдя ближе, я замечаю, что окно у него опущено, а левая рука лежит на дверце. Лишь когда я почти рядом, он бросает на меня взгляд. Его темные, морщинистые глаза скользят по мне с головы до ног, но он молчит.
Отлично. Тогда играем по моим правилам.
– Все в порядке? – спрашиваю я, засунув руки в карманы. Нарочно держу голос непринужденным.
Мужчина настороженно смотрит на меня снова.
– Ты коп? – Его голос не такой низкий, как я ожидал.
Я игнорирую вопрос.
– Мне просто интересно, почему вы уже минут двадцать не сводите глаз с той двери.
Он фыркает.
– Не знаю, о чем ты говоришь.
Я снова смотрю на дверь – она открывается, но выходит не Мэдди. Я не хочу, чтобы она увидела этого типа, поэтому решаю свернуть разговор.
– Если вы никого не ждете, советую немедленно покинуть эту парковку.
Это его задевает. Я вижу: он понимает, что сейчас не в выгодном положении – я стою рядом, а он пристегнут ремнем в машине.
– Так ты коп или нет? – спрашивает он снова, явно нервничая из-за этой возможности.
– Может быть.
Между нами повисает долгая пауза, после чего он заводит двигатель.
Я знал. Блять, я знал, что он никого не ждал.
Не глядя на меня, он срывается с места и уезжает, но я возвращаюсь к своей машине только тогда, когда его фары исчезают за поворотом. Скатертью дорога.
Я не хочу пугать Мэдди рассказами о возможных придурках, ошивающихся возле ее работы в такое время, но с Моникой я обязательно поговорю.
Или, что еще лучше, буду заезжать за Мэдди, когда у нее ночные смены.
Как только эта мысль приходит мне в голову, я понимаю, насколько она безумна. Я ей не друг, не брат, вообще никто, чтобы так о ней заботиться. Сегодня я оказался здесь совершенно случайно. Поэтому и предложил подвезти. Но я не могу специально подстраиваться ради нее.
Здесь могут быть опасные люди. Кто-то может причинить ей вред.
И одна эта возможность сжигает меня заживо.
Когда я подхожу к машине, дверь у Моники снова открывается, и на этот раз выходит Мэдди с пакетом навынос в одной руке. Она ослепляет меня одной из своих сладких улыбок.
– Я знаю, ты уже ужинал, но это было давно, так что я взяла тебе куриные крылышки. Нормально?
Черт.
Ее улыбка становится шире, и темная воронка в моей груди – тоже.
Черт.
Я прочищаю горло и отвожу взгляд.
– Поехали, отвезу тебя домой.
Глава 13
Мэдди
Есть кое-что, что стоит сказать о влечении. Оно, как и обида, неподвластно контролю – уж я-то это знаю, потому что пыталась.
Мне было пять, когда я впервые почувствовала обиду. Я до сих пор помню это так, будто все случилось вчера, а не шестнадцать лет назад.
Когда я впервые приехала к маме в реабилитационный центр после того, как переехала к брату и Грейс, от одного вида ее в том месте, вдали от меня, в животе осело странное чувство. Что-то тяжелое и кислое – с таким я раньше не сталкивалась, но уже знала, что мне это не нравится.
Лишь гораздо позже я начала замечать, что у всех вокруг – в школе и в балетной студии – есть родитель, в чьи объятия можно броситься. Мама, папа, отчим – разве это имело значение?
Сначала появилась обида, злость и даже ненависть. Почему у всех моих друзей есть мама и папа, а у меня – нет?
Потом пришло чувство вины.
Да, у меня не было мамы, которая читала бы сказки на ночь и учила кататься на велосипеде, и не было папы, который защищал бы меня и играл со мной в домике. Но я вовсе не была одна. Я не была одинока. У меня были старший брат и невестка, которые ни разу не колебались, делая для меня все это – и даже больше.
Со временем обида на маму превратилась в обиду на саму себя. Потому что у меня были люди, которые меня любили и за меня переживали, а я все равно не могла залатать эту зияющую дыру в груди. Этого по-прежнему было недостаточно, чтобы исцелить. И сейчас недостаточно.
Она называла меня неблагодарной, и, пожалуй… что ж. Она была права.
Откинувшись на безупречное сиденье машины Джеймса после того, как подсказала дорогу к своей квартире, я мысленно делаю заметку написать подругам и наконец выбраться с ними на обед. Мы давно этого не делали, а они всегда умеют держать монстров на расстоянии.
И еще одну, куда более срочную, – напомнить своему мозгу, что какое бы влечение я ни испытывала к мужчине рядом со мной, ему пора прекратиться. Немедленно.
Он твой гораздо более взрослый физиотерапевт. Тебе не следует думать о его руках, ладонях, бороде или красивом лице. Хватит.
Позади нас сигналит машина, и Джеймс наконец смотрит на меня, словно резкий звук вырвал его из какого-то туманного состояния. Он кивает на пакет с едой.
– Можешь поесть в машине. Пока выберемся из пробки, все остынет.
Ага, как же. Ты видел эти кожаные сиденья? Мне и так неловко, что салон наполняется запахом острых куриных крылышек.
– Спасибо, я подожду.
– Я настаиваю.
– Я тоже.
Кажется, он хмыкает.
– Ты всегда добиваешься своего, да? – спрашивает он без настоящей злости в голосе, перестраиваясь, и мне действительно стоит перестать пожирать взглядом его руки, когда он крутит руль. Это совершенно непродуктивно, и я чувствую себя первоклассной извращенкой.
– Не уверена, док. Насколько я помню, я в этой машине потому, что ты так сказал.
– Ты могла отказаться.
– Я и отказалась.
– Хм. Этого момента я не помню.
Это что, крошечный намек на веселье в его голосе?
Мне, должно быть, мерещится. Или у меня поднимается температура.
Между нами снова воцаряется тишина, но она не неловкая. Мы смотрим на людей в хоккейных майках, которые перебегают между машинами по загруженным полосам. И тут до меня доходит, что арена всего в нескольких кварталах отсюда, отсюда и пробка. Моника постоянно включает в баре какие-то спортивные матчи, но я за ними не слежу, так что половину времени понятия не имею, что вообще происходит.
Джеймс нарушает молчание, что меня удивляет, учитывая его обычный обет молчания.
– Я был прав, что отвез тебя домой. За такси ты бы отдала безумные деньги.
Я бросаю на него взгляд, не слишком стараясь быть незаметной. С каких пор мы болтаем вот так, ни о чем?
Хотя я и не жалуюсь. Вовсе нет.
– Похоже, мы тут надолго, – говорю я, все еще не понимая, где именно мы находимся в наших отношениях «врач – пациент – попутчики». – Я так и не спросила про конференцию. Как она прошла?
Он упоминал ее в четверг, предупреждая, что на следующий день меня примет его коллега, потому что ему нужно ехать на конференцию в другой город. Тот другой физиотерапевт, чье имя я даже не помню, был вполне ничего. Но это был не Джеймс.
Он проводит пальцами по подбородку.
– Скучно.
Я приподнимаю бровь.
– Ты человек немногословный.
Это улыбка? Крошечная, едва заметная, но я готова поклясться, что его губы дергаются.
– А что ты хочешь услышать? Что я пережил лучшие дни в жизни и рыдал на закрытии, потому что все закончилось? Хотел бы, чтобы так и было.
Я улавливаю смешинку в его голосе и развиваю ее на полную.
– Да, пожалуйста. А потом расскажешь, как ты собрал все листовки с конференции и соорудил из них алтарь у себя в спальне.
– Черт, ты меня раскусила.
Я ухмыляюсь. Он ухмыляется. Пробка движется.
Проходит пара минут, и он наконец дает нормальный ответ.
– Я мало что узнал. Поэтому это была пустая трата времени. Я и так подозревал, что компания-организатор просто хочет впарить нам свою новую линейку товаров, но клиника, по сути, заставила меня ехать, так что выбора не было.
Я хмурюсь.
– Заставила?
– Каждый год они отправляют на такие конференции одного или двух физиотерапевтов. В этот раз счастливый золотой билет достался мне.
Пробка снова начинает движение. На мгновение мне кажется, что мы наконец выбрались, но потом снова останавливаемся. Голод и усталость, должно быть, туманят мне голову, потому что я спрашиваю, словно имею на это право:
– Тебе нравится твоя работа?
Он пожимает плечами.
– Нравится. – Пауза. – В большинстве дней.
Раз он не откусил мне голову за личный вопрос, я решаю попытать счастья еще раз.
– Почему ты решил стать физиотерапевтом?
На этом он напрягается. Я замечаю это только потому, что у меня какая-то странная фиксация на его руках, которые сильнее сжимают руль. Я не уверена, что он ответит, но он снова меня удивляет, потакая моей любопытной натуре.
– Это… в каком-то смысле призвание.
Я жду продолжения, но его не следует.
– В твоей семье кто-то еще физиотерапевт? – настаиваю я.
– Нет. Родители уже на пенсии. Мама раньше работала пекарем, а папа – в автомастерской.
Я оживляюсь.
– Пекарем? Звучит как работа мечты. – Улыбаюсь сама себе. – Тебе что-нибудь из ее умений на кухне перепало?
Не отрывая взгляда от дороги, он усмехается.
– Еще как.
И просто потому, что мне нравится быть немного занозой, я говорю:
– Ни капли не верю. Спорю, ты даже соль от сахара не отличишь.
Он смотрит на меня.
– С чего ты взяла, Мэддисон?
Я морщу нос.
– Не называй меня Мэддисон. Звучит слишком вылизанно.
– Буду звать тебя Мэддисон, пока ты продолжаешь вести себя как вредина.
Воздух вырывается из моих легких.
Пуф. И нет.
Этот знакомый, насмешливый тон обвивает мое ухо, шепчет в него что-то сладкое и бессмысленное – и до меня доходит.
Он что, только что назвал меня врединой?
И главное – какого черта мне это нравится?
В голове пусто, ни одной мало-мальски остроумной реплики. Все, что я могу выдавить:
– Я не вредина.
– Ни капли не верю, – возвращает он мне мои же слова.
Он сворачивает на менее оживленную улицу, но мы останавливаемся на красный.
– О чем мы вообще говорили? А, да. О моих сомнительных кулинарных талантах.
Я пожимаю плечами.
– Ну, ты так и не опроверг, что ты полная катастрофа.
– Я не лучший повар, но…
– Я так и знала.
Он меня игнорирует, но эта неуверенная усмешка возвращается.
– Я сносный. Твердая восьмерка в удачный день.
Я медленно хлопаю в ладоши, потому что, возможно, он прав, и я правда иногда вредина.
– Мужчина, признающий свои недостатки? Впечатляет.
Он приподнимает бровь с сомнением.
– Что ты имеешь против мужчин?
Я делаю вид, что задумываюсь.
– Хм… с чего бы начать?
Он смеется. Он смеется по-настоящему – открыто, от души. Так красиво, что мне хочется включать этот смех на повтор, когда мне нужно поднять настроение, а это в последнее время случается почти каждый день.
– Знаешь что? – Он качает головой, все еще улыбаясь, когда мы наконец выезжаем на пустынную дорогу и он прибавляет скорость. – Справедливо. Мы ужасны.
– Ну, не все, но… некоторые, – пожимаю плечами. – По моему опыту, во всяком случае.
– Хм.
Тишина снова опускается между нами, как плотное, уютное одеяло посреди ночи. Улицы проносятся мимо размытым фоном, но с Джеймсом за рулем мне не страшно. В нем есть уверенность – та, что легко принять за высокомерие, – и она внушает доверие. Такой человек, которому позвонишь в экстренной ситуации, и он, не раздумывая, бросит все и примчится на помощь.
Я никогда не скажу этого вслух, но то, что сегодня он остался, чтобы отвезти меня домой, согревает мне сердце. И все же я не могу не задаваться вопросом: с какой стати кто-то, кто едва меня знает, делает для меня такое? Что ему с этого?
– Каков твой опыт с ужасными мужчинами? – спрашивает он, и почему-то следующие слова заставляют мое сердце подпрыгнуть. – Бойфрендов не было?
Я откидываюсь на сиденье и крепче сжимаю пакет с едой.
– Бойфрендов не было. – Я прочищаю горло. – А у тебя, док? Приложение для знакомств хоть раз сработало?
Да, вот этого вопроса он явно не ожидал. И по виду не горит желанием отвечать. Я все равно жду – ответа, в который сама не до конца верю. Но что уж там. Попытка того стоила.
– Я уже несколько лет один, – отвечает он, и реальный ответ повергает меня в тишину. – Приложение было не моей идеей. Это Грэм настоял.
Почему-то это кажется логичным. Я просто не представляю его тем парнем, что знакомятся онлайн.
– У меня дурная привычка не удалять ничего с телефона, вот оно и оставалось. Оставалось. Теперь уже нет, – поясняет он.
– Тогда понятно. – Я улыбаюсь ему, сдерживая десяток миллионов других вопросов, роящихся в голове.
Когда у тебя были последние отношения?
Почему они закончились?
Это значит, что у тебя уже несколько лет не было…
Нет. Туда мы не идем.
У меня нет никакого права спрашивать доктора Симмонса о его личной жизни. И даже думать об этом – не мое дело.
Я списываю свои глупые мысли на сумасшедший день, но, если честно, сама в это не до конца верю. В нем есть что-то такое, что разрушает все мои барьеры, и мне это не нравится, потому что я не могу это контролировать.
Когда он останавливается у моего дома, я не мешкаю ни секунды.
– Спасибо, что подвез. – Все еще улыбаясь, я достаю из пакета контейнер с куриными крылышками. – Пять минут в духовке – и будут как новые.
Он смотрит на него так, будто у контейнера вдруг выросла голова.
– Я ценю это, но можешь оставить себе.
Я хмурюсь, отстегивая ремень.
– У меня свои есть. Ты не любишь куриные крылышки?
– Дело не в этом. – Он сжимает губы в тонкую линию, и когда я легонько тыкаю его контейнером, он наконец берет его. – Ладно. Спасибо.
– Не за что, – бросаю я через плечо, открывая дверь.
Снаружи меня сразу обдает холодным ночным воздухом, и я вздрагиваю. Я и сама не знаю, зачем это делаю – может, холод влияет на мозг. Но я все равно наклоняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза, и ухмыляюсь.
– Приятного аппетита. От твоей вредной пациентки.
Несмотря на темноту вокруг, свет в салоне дает мне лучший обзор на его глубокий, неожиданный румянец.
Я знала, что он краснеет. Почему это приводит меня в восторг?




























