444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Кони Лисина » В темном уголке сердца (ЛП) » Текст книги (страница 12)
В темном уголке сердца (ЛП)
  • Текст добавлен: 12 ноября 2026, 08:30

Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"


Автор книги: Кони Лисина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Глава 22

Джеймс

Я сдаюсь. Поднимаю белый флаг.

Больше нет смысла врать самому себе. Тем более когда я все равно раз за разом игнорирую тревожные сигналы прямо перед носом.

Я не могу держаться подальше от Мэдди. И не хочу.

Каждый день мне отчаянно не хватает ее красивых, внимательных глаз и улыбки, которая озаряет комнату, стоит ей войти. Мне хочется ее огня, ее характера. Хочется раздавить всех ее демонов, чтобы она могла светить еще ярче.

Может, со мной что-то не так. Я этого не исключаю. Ей всего двадцать один, а мне уже тридцать один, и это не самый безобидный разрыв в возрасте.

И все же я больше не могу притворяться, будто моя душа не тянется к ее душе.

Пока я жду, когда она выйдет из своего дома в девять утра воскресенья, я понимаю, что не имею права действовать на этих чувствах. Она еще ищет себя в профессии, и я не хочу вмешиваться. Она молода, и я не стану удерживать ее, если однажды она решит, что ее будущее – не в Норкасле.

Откуда бы ни взялись эти чувства, уйдут они так же легко. В конце концов, я не создан для здоровых отношений.

Я слышу легкий стук в окно со стороны пассажирского сиденья и выныриваю из мыслей, увидев то самое милое лицо, по которому слишком сильно скучал.

Прошел всего один день.

Я отпираю дверь, и она забирается внутрь, совсем не выглядя так, будто лодыжка доставляет ей серьезные проблемы.

– Доброе утро.

Ее улыбка не меркнет, пока она пристегивается, и это самый искренне счастливый вид, который я видел у нее за последние недели.

– Фух, холодно.

– Доброе утро, – я включаю обогрев и выезжаю с парковки. – В горах будет еще холоднее. Ты взяла воду и еду?

– Да и да, – отвечает она. – Может, я и не такой профи в походах, как ты, но у меня есть гугл.

Точно. Я и забыл, что указал походы среди своих увлечений в этом чертовом приложении для знакомств. Ну, не я, хотя формально это правда. Черт побери, Грэм.

– Как часто ты ходишь в походы? – спрашивает она с таким неподдельным интересом, что это невозможно не считать милым.

– Раз в несколько недель. Стараюсь хотя бы два раза в месяц.

Она тихо присвистывает.

– Ты не шутил, когда говорил, что любишь походы.

– А ты раньше ходила?

– В прошлом году ездила с друзьями из колледжа. Кларк-Хиллс, всего в часе езды. Ты знаешь этот маршрут?

Я киваю.

– Проходил его три раза. Но сегодня мы туда не едем.

– Да? – в ее глазах вспыхивает любопытство. – Тогда куда?

Я усмехаюсь, выезжая на шоссе.

– Сюрприз.

– Ты ведь меня не похитишь, да?

– Попалась. Ты слишком хорошо готовишь соус с пармезаном, чтобы я мог отпустить тебя на волю.

Ее смех зажигает во мне что-то давно спящее. Это что-то приоткрывает один глаз, потом второй, моргает.

Нет. Стоп.

Дорога к трейлу занимает сорок минут. Мы болтаем о пустяках, и это совсем не неловко. Она подпевает нескольким песням по радио. Быть рядом с ней опасно затягивает, и, хотя день только начинается, я уже не хочу, чтобы он заканчивался.

Раннее воскресное утро, машин почти нет, и мы приезжаем к началу маршрута, когда парковка пустует.

Мэдди смотрит в окно, широко распахнув глаза, впитывая бесконечное море зелени и синевы.

– Вау, – выдыхает она.

Вот именно, думаю я, глядя на нее.

– Мы правда дойдем до озера? – спрашивает она.

– Конечно. Всего несколько километров, и почти без перепадов высоты, так что с лодыжкой все будет нормально.

Я глушу двигатель, забираю куртку и рюкзак с заднего сиденья.

– Ну что, идем?

Пустынная тропа уходит в лес, усыпанный листьями, и Мэдди восхищается каждым облаком и каждым деревом, пока мы начинаем путь. Ботинки ступают по влажной после дождя земле, и впервые за долгое время я дышу свободно.

Я был здесь однажды, много лет назад, но успел забыть, насколько здесь красиво. Жаль только, что я не могу оторвать взгляд от девушки рядом со мной.

– О, смотри! – Мэдди указывает на дерево неподалеку. – Это черноголовая гаичка.

Она сияет, останавливаясь у ствола.

– Кто?

Она прикрывает рукой слабый солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны.

– Птичка. Видишь? – она снова указывает, и я щурюсь, следуя за ее пальцем. – Маленькая. Голова черно-белая, а остальное тело в основном серое.

В тот же момент до нас доносится чириканье, и я наконец замечаю крошечное создание.

– Вижу.

– Она такая милая.

Мэдди улыбается птице так, будто та может ее видеть, будто способна оценить ее мягкость так же, как сейчас это делаю я. Не повезло тебе, птаха.

Мы идем дальше молча, не желая нарушать звуки природы вокруг. Останавливаемся лишь раз, чтобы попить воды. Я спрашиваю про ее лодыжку, и она говорит, что все в порядке.

По дороге до меня доходит, что я уже очень давно не выбирался вот так на природу. Наверное, с тех пор как друзья затащили меня к озеру в начале года. Но это было несколько месяцев назад. Может, стоит на выходные съездить в Баннпорт, штат Мэн. Это не так далеко, а выбраться из города в одиночку мне бы не помешало. Шэдоу и Мист спокойно переносят поездки на машине, так что можно взять их с собой.

Мысль пригласить родителей мелькает в голове на пару секунд, прежде чем я отбрасываю ее, будто она обжигает. Я люблю своих родителей и стараюсь навещать их как можно чаще, но целые выходные с ними я не выдержу. Не тогда, когда они снова и снова будут вспоминать моего брата. Тут я провожу черту. Я знаю, что они не со зла, но от этого не становится менее больно.

– Я слышу, как ты мрачно думаешь, даже отсюда, – говорит Мэдди, и уголка ее губ касается едва заметная улыбка.

Она всего в нескольких шагах впереди. Я догоняю ее за два широких шага.

– Я не мрачнел.

Она цокает языком.

– Не ври мне, ворчун.

Я останавливаюсь.

– Как ты меня сейчас назвала?

В ее ореховых глазах вспыхивает озорство.

– Что у тебя там в голове так запуталось? – спрашивает она, игнорируя мой вопрос.

– Ничего.

– Врешь – штаны горят.

– Я не вру.

Она прищуривается.

– Ладно, не говори.

С этими словами она безразлично пожимает плечами, разворачивается и снова идет по тропе.

Я догоняю ее, и это странное ощущение в груди слишком похоже на вину.

– Ладно, – сдаюсь я. – Может, у меня и правда были мысли.

Она пожимает плечами еще раз, усиливая это неприятное чувство.

– Все нормально, правда. Тебе не обязательно мне рассказывать.

Она бросает на меня быстрый взгляд.

– Я понимаю, если ты хочешь держать это при себе. Ты меня даже толком не знаешь.

Я обхватываю ее за предплечье, останавливая, но не сжимаю так, чтобы причинить боль.

– Это неправда, – говорю я, и в каждом слове звучит искренность. – Мы друзья.

– Правда?

Мне ненавистно, что ее слова бьют под дых. И еще больше – что я не могу ответить сразу.

Мы друзья?

Да, но и нет.

Я не хочу перекидывать друзей через плечо, прижимать к ближайшему стволу и тянуть к себе пальцами, скользя в их тугом жаре.

Так что, возможно, то, что я чувствую к Мэдди, – не дружба в привычном смысле слова. А может, и вовсе не дружба.

Я знаю только одно: от мысли о том, что я больше никогда ее не увижу, становится физически плохо. Хочется разорвать этот мир на части, лишь бы снова ее найти. И я понятия не имею, как это назвать.

Но эти чувства слишком запутанные, слишком пугающие, чтобы облекать их в слова, поэтому я говорю лишь то, что откликается сердцу.

– Да, Мэдди. Мы друзья.

Я не отпускаю ее предплечье, и она не отстраняется.

– Я думал о семейных делах.

Вот и все. Она хотела, чтобы я заговорил, приоткрылся? Странно, но я не чувствую привычного дискомфорта. Возможно, потому что по большому счету я ничего и не рассказал.

И все же ее лицо смягчается. Между теми глазами, в которых я мог бы утонуть, если бы отпустил тонкую веревку, удерживающую мой рассудок, пробегает понимание. Она слегка кивает.

– Ладно. Тебе не обязательно говорить об этом, если не хочешь.

Вокруг нас щебечут птицы, ветер усиливается, утро идет своим чередом.

– Но сейчас нет смысла об этом переживать, правда? Ты все равно не можешь решить это прямо сейчас.

Я сглатываю.

– Да.

Она сжимает губы, будто собиралась что-то сказать, но в последний момент передумала. Угрюмость исчезает с ее лица так же быстро, как появилась. Губы расплываются в улыбке, способной ослепить солнце над нами, и я чувствую, как вместе с ней меняется и мое настроение.

– Мне нужна твоя помощь.

– В чем?

Она удивляет меня, высвобождаясь из моего захвата и, наоборот, хватая меня за руку, утаскивая дальше по тропе.

– Ты поможешь мне найти птицу. Кто первый заметит – тот и выиграл.

– Я ничего не понимаю в птицах, – говорю я, но чувствую, как дергается щека от зарождающейся улыбки. Эта девчонка.

– У тебя есть глаза. Этого достаточно.

Я знаю, что она пытается меня отвлечь, но все равно говорю:

– Ладно.

Я начинаю понимать, что не умею ей отказывать. И это беспокоит меня куда меньше, чем должно.

– Какую птицу мы ищем?

– Краснокрылого трупиала. Он весь черный, а на каждом крыле красное пятно – не пропустишь.

Она смотрит на меня через плечо, все еще сжимая мою руку своей маленькой ладонью.

– Если проиграешь, на обратном пути заедем за пончиками. За твой счет.

Мои губы дергаются.

– А если выиграю?

– Тогда можем сделать все, что ты захочешь.

Мелькает образ Мэдди, прижатой между моим твердым телом и стволом дерева.

– Я подумаю, – выбираю я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри меня все летит к чертям.

– Ладно. Все равно ты не выиграешь.

В голове вспыхивает новая картинка: Мэдди, перекинутая через мое колено, моя ладонь шлепает по той самой округлой заднице, на которую я смотрел несчетное количество раз с тех пор, как мы приехали.

– Как я и сказал, заноза, – бормочу я себе под нос, но недостаточно тихо, чтобы она не услышала.

Я ощущаю потерю ее тепла, когда она отпускает мою руку и складывает свои на груди.

– Тогда докажи, Док.

Это слово ломает во мне что-то запретное и дикое. Не успеваю понять, какого черта я делаю, как обхватываю ее высоко собранный хвост и мягко тяну.

Я наклоняюсь к ее уху. Ее тяжелое дыхание касается моего, и я шепчу:

– Я больше не твой доктор, Мэдди.

Ее рука поднимается и накрывает мою, все еще сжатую в ее волосах. А потом она делает то, чего я бы не ожидал никогда – даже в самых безумных фантазиях.

Вместо того чтобы оттолкнуть мои пальцы, она сжимает мои костяшки, словно хочет, чтобы я потянул сильнее.

Ей это нравится?

Мой мозг уходит в разнос от этой возможности. Просто проверить, просто убедиться, что я не ошибся. Я тяну за хвост чуть сильнее. С ее губ срывается тихий вдох, а румянец на щеках говорит мне все, что нужно знать.

– Разве? – спрашивает она, стараясь звучать непринужденно, но дыхание выдает ее волнение.

Это чертовски сексуально и до невозможности мило, и я еще немного теряю контроль.

Мои губы задевают край ее уха, когда я говорю, и она вздрагивает.

– Я не имею привычки ходить в походы со своими пациентами. Нет.

– А за волосы ты их обычно тоже дергаешь? – продолжает она, и в голосе появляется та самая дерзкая уверенность, которую я в ней знал.

Вот ты где, моя маленькая зажигалка.

– Только когда они ведут себя дерзко. До сих пор такого не было. Так что нет.

Я отпускаю ее волосы, и ее рука тоже соскальзывает с моей.

– Ну, та птица, – подсказываю я, пытаясь вернуть между нами хоть какое-то подобие нормальности. И между мной и моим членом.

Через двадцать минут Мэдди первой замечает этого самого краснокрылого трупиала. А значит, на обратном пути я должен ей пончики. Она радостно визжит, предвкушая сладкое после утомительного дня, не подозревая, что я купил бы ей эти пончики в любом случае.

К полудню мы добираемся до озера и садимся на сухой клочок травы у воды, чтобы поесть сэндвичи. В какой-то момент я спрашиваю, откуда она так много знает о птицах, и она смеется.

– Меня этому научил один из дедушек. Мы часто вместе ходили наблюдать за птицами, когда я была маленькой, – объясняет она.

– Ты близка с бабушками и дедушками?

– С дедушками, – поправляет она с мягкой улыбкой. – У меня только дедушки, бабушек нет. И они женаты друг на друге.

До меня не сразу доходит.

– Подожди. Твои дедушки вместе? В смысле…

– В смысле, они геи, да, – усмехается она.

– Это круто.

– Они живут в Канаде, так что я вижу их не так часто, как хотелось бы, но они потрясающие.

Она доедает последний кусок сэндвича, и я слежу за движением по ее тонкой шее.

– Они папы Грейс – она приемная. Формально я им не внучка, потому что Грейс мне не мать, но какая разница. Семью делает не кровь.

Я ерзаю на траве, и неприятное ощущение под ложечкой мне слишком хорошо знакомо.

– Вот как, – бормочу я.

Она замечает это. Конечно, замечает.

– Что ты имеешь в виду?

Да, Джеймс, что ты имеешь в виду?

Она, должно быть, что-то подозревает, учитывая, что раньше я заговорил о семье, но не давит. Просто смотрит на меня открыто, без тени осуждения. Она просто хочет… слушать.

И впервые мне действительно хочется говорить.

– У меня есть старший брат. Мы не общаемся.

И делу совсем не помогает то, что родители упорно твердят: я должен постараться, семья должна уметь прощать. Они знают, что это бессмысленно, но все равно не останавливаются.

Прошло двенадцать лет. Они знают, что я не забыл. И уж точно ни черта не простил. Не за то, что он со мной сделал.

– Можно спросить, почему вы не ладите?

Я виновато улыбаюсь.

– Спросить можно. Но отвечать я не буду.

Она моргает, удивленная моим ответом, а потом запрокидывает голову и смеется – легко, беззаботно, так, как умеет только она.

– Справедливо. Спасибо, что рассказал о нем.

– За что ты меня благодаришь?

Она пожимает плечами, отводя взгляд. Ее пальцы скользят по зеленой траве, мягко перебирая стебельки.

– Мне просто нравится знать о тебе разные вещи. Вот и все. Так что спасибо за то, чем ты можешь со мной поделиться.

У меня подкашивается живот.

Ей нравится знать обо мне. Ей нравится, когда я говорю о себе. И до сих пор она ни разу не спросила про несбывшуюся мечту об НФЛ. Будто этой части моей жизни для нее не существует. И за это я ей благодарен.

К черту дерево. Я хочу повалить ее на землю прямо там, где она сидит, и целовать, пока не кончится воздух.

– Мне тоже нравится узнавать тебя, – говорю я честно. – Ты полна сюрпризов.

Она фыркает.

– Наверное, история с моим отцом – один из них, да?

– Я думал, ты не захочешь об этом говорить.

Ее плечи поднимаются и опускаются, пока тонкие пальцы продолжают играть с травинками между нами.

– Вчера я разговаривала с братом. Он предложил мне на время вернуться в Уорлингтон.

У меня перехватывает дыхание. Уорлингтон. Восточное побережье. Часы пути. Целая вечность.

– И что ты ему ответила? – мне удается спросить почти непринужденно, словно мое тело не натянуто сейчас, как струна.

Мысль о том, что Мэдди может уехать, когда между нами наконец возникло что-то – невидимое, неуловимое, но до безумия уютное, – скручивает желудок. Я знаю ее не так давно, но ни с кем я не чувствовал себя так свободно и спокойно со времен колледжа.

Нет. Даже раньше.

Человек, с которым можно просто быть рядом, не ожидая ничего взамен. Без скрытых условий. Человек, с которым можно говорить, зная, что он не станет вытаскивать наружу воспоминания, которые до сих пор слишком больно произносить вслух.

С Мэдди одновременно правильно и неправильно. Позволить себе приблизиться к ней – лучшее и худшее решение в моей жизни.

– Я сказала ему, что не позволю отцу управлять моей жизнью, – отвечает она, и в голосе звучит такая решимость, что я не могу ею не восхититься. – Я хочу остаться в Норкасле. Моя жизнь здесь.

Я должен почувствовать облегчение – и чувствую. Но то, что брат вообще предложил ей уехать к нему, включает в моей голове беззвучную тревогу.

– Ты чувствуешь себя здесь небезопасно? Из-за отца? – осторожно спрашиваю я.

Не зная ответа, я уже жалею, что тогда не избил этого ублюдка.

– Не совсем.

Она подтягивает колени к груди и кладет на них подбородок. Наши взгляды встречаются.

– Мой отец много лает, но не кусается. Я знаю, что здесь я в безопасности.

– Ты в безопасности, – говорю я и надеюсь, что она уловит смысл слов, которые я боюсь произнести вслух. Что пока я рядом, с ней ничего не случится. – Но мне важно знать, как ты себя чувствуешь.

– Я… – она хмурится, словно раньше не задумывалась об этом всерьез.

Глубоко вдохнув, она продолжает:

– Я скорее в шоке. Он ушел, когда мне было четыре, и я правда думала, что больше никогда его не увижу. Я… я не знала, что он снова связывался с моим братом и просил о встрече со мной.

– Брат тебе об этом не сказал.

Это не вопрос. И я понимаю, почему он так поступил.

– Я всегда думала, что он больше не выходил на связь. Что просто пошел дальше… Или что он умер. Я не знала наверняка.

– Ты злишься на брата за то, что он это скрыл?

Ей требуется время, чтобы ответить.

– Нет. Я не виню его за то, что он хотел оградить меня от него, – объясняет она. – Мой отец – ненадежный человек, и брат просто меня защищал. Пит ушел бы снова – я это чувствую. Я понимаю, почему брат так сделал, и не злюсь на него.

– Это очень зрелый взгляд, Мэдди.

На другом берегу озера небольшая компания устроилась на обед. Их голоса не достигают нашего маленького пузыря, который мне не хочется разрушать.

– Не все смогли бы так это принять.

– Просто… какой в этом смысл? – она тяжело вздыхает. – Я и тогда не хотела бы его видеть, так что Сэмми поступил правильно. Я не хочу видеть Пита ни сейчас, ни когда-либо еще. Я не хочу никаких отношений с ним. Он все предельно ясно показал семнадцать лет назад. Пит Стивенс – не и никогда не будет хорошим человеком.

Пит Стивенс.

Это имя навсегда врежется мне в память. Пока я не заставлю его заплатить за все, через что он заставил пройти Мэдди. В этом случае я не считаю насилие чем-то недопустимым.

Мы некоторое время молчим, позволяя птицам и плеску воды говорить за нас. За последние пару часов ветер усилился, становится холоднее, но небо, по крайней мере, чистое. Мне доводилось ходить в походы под проливным дождем – удовольствие сомнительное.

Я уже собираюсь предложить возвращаться к машине, когда в голову на огромной скорости врезается тревожная мысль. Она возникает из ниоткуда и не отпускает.

Не знаю, почему я не подумал об этом раньше. Она пожирает меня изнутри, доводит до кипения, и я понимаю: если не получу ответ, этой ночью я не сомкну глаз.

Ее взгляд устремлен на озеро.

– Мэдди, – начинаю я, привлекая ее внимание.

Она поворачивается с легкой улыбкой, которая, я знаю, исчезнет после моих следующих слов.

– Можно спросить тебя кое-что о твоем отце?

Как я и боялся, улыбка гаснет. Не резко, и, возможно, не слишком заметно со стороны, но я слишком хорошо знаю эти улыбки.

– Конечно.

Она не звучит раздраженной, но я все равно добавляю:

– Это непростой вопрос.

– Все в порядке.

– Ты говорила, что на него были заведены дела о пренебрежении ребенком и эмоциональном насилии.

От одной мысли об этом у меня сводит живот.

Когда она кивает, я спрашиваю:

– Он когда-нибудь причинял тебе вред по-другому?

Она становится серьезной.

– В каком смысле?

– Он когда-нибудь поднимал на тебя руку?

Если она скажет «да», этот ублюдок не доживет до завтрашнего дня. Я куплю ей пончики, отвезу домой и буду искать Пита Стивенса, пока не найду. А потом убью его голыми руками.

К счастью для всех, она говорит:

– Нет.

– Ты можешь сказать мне, если это было. Я бы никогда не стал тебя осуждать или винить, – настаиваю я.

– Я знаю. – Пауза. – Я тебе доверяю, Джеймс. Правда. И я бы сказала, если бы он был жесток со мной. Но нет. Он только кричал и иногда грубо отталкивал меня, но дальше этого не заходил. Мой брат убил бы его.

Похоже, мы с ее братом смотрим на вещи одинаково.

У меня вырывается облегченный выдох, и напряжение в плечах спадает.

– Хорошо. Я просто хотел убедиться. Я не выношу… – не говори этого. – Забудь.

Последнее, что ей нужно, – знать о той странной, почти болезненной необходимости защитить, которую я к ней чувствую.

– Ты не выносишь чего? – она легонько толкает меня коленом.

Я не помню, чтобы она сидела так близко. Мы рядом, на траве, наши руки почти соприкасаются, и мне стоит огромных усилий не притянуть ее к себе и не держать, пока не удостоверюсь, что с ней правда все хорошо.

Сейчас не время. И никогда не будет.

– Это не важно.

– Джеееймс, – тянет она напевно.

Я тру челюсть ладонью, скрывая улыбку, которую она всегда умудряется из меня вытянуть.

– Ты всегда должна получать то, что хочешь, да?

В отличие от меня, она даже не пытается скрыть веселье в голосе.

– Ну же, здоровяк, просто скажи.

Здоровяк. Мне бы стоило держать себя в руках, но черт возьми – это она. Она заставляет меня открываться так, как я не открывался с тех пор, как получил травму. Да вообще никогда.

Плюнув на осторожность, я сдаюсь.

Она хотела правду? Вот она.

– Я не выношу мысли о том, что тебе могли причинить боль, Мэдди. В любой форме. Сейчас или в прошлом. От этого мне хочется причинить боль тому, кто это сделал. Сильно. И не один раз.

Она молчит, и я боюсь, что перегнул палку.

Кто вообще говорит такое? Двадцатиоднолетней девушке, которая всего два дня назад была моей пациенткой.

Со мной явно что-то не так. Иначе и…

Мэдди обхватывает меня за шею и почти валит на землю. Инстинктивно я обнимаю ее за талию и притягиваю ближе, так что она наполовину оказывается у меня на коленях.

Она меня обнимает.

Не дает пощечину и не называет психом. Она меня обнимает.

Все заканчивается слишком быстро. Я едва успеваю насладиться ее теплом, как она отстраняется и приседает рядом, чтобы мы оказались на одном уровне.

– Ты настоящий? – спрашивает она, переводя дыхание, а я не отвечаю, потому что не понимаю, что она имеет в виду. Если кто тут и нереальный, так это она. – Спасибо, что всегда меня слушаешь.

Я теряюсь и единственное, что приходит в голову:

– Прости, что раньше тянул тебя за хвост.

Она снова садится на траву.

– Ничего. Мне понравилось.

Я перестаю дышать.

Она перестает улыбаться.

– То есть… – она прочищает горло, румянец поднимается по щекам. Мне повезло, что щетина скрывает мои, потому что они наверняка такие же алые. – Мне нравится тебя дразнить и все такое. Игриво. Это легкое, безобидное веселье. Мне это нравится.

Ничего легкого и безобидного в том, что я хочу с тобой сделать, нет, детка.

– Я думал, что напугал тебя, – признаюсь я.

– Никогда.

Я слышу правду в ее словах, и сердце немного успокаивается. Потом она тянется и тыкает меня пальцем в щеку.

– Ты краснеешь.

– Нет.

Еще как да. И мы оба это знаем.

Ее ухмылка – чистое озорство.

– Я ловила тебя на этом уже несколько раз, знаешь? – признается она, разрушая иллюзию моей непробиваемой холодности. – При всей твоей угрюмой и пугающей оболочке ты вообще-то довольно милый.

Милый. В животе что-то приятно переворачивается.

– Меня никогда раньше так не называли, – говорю я вслух, сам не понимая, зачем решил позволить себе такую уязвимость.

Потому что это она.

– Ну, значит, впервые. Ты самый милый ворчун из всех, кого я встречала.

Эта улыбка и игривый блеск в глазах – мое полное поражение.

– Может, пора возвращаться? Не хочу быть занудой, но мне нужны пончики.

Я усмехаюсь, легко поднимаюсь и помогаю ей встать.

Меня не перестает удивлять, какая она прямая. Как не боится просить то, чего хочет, тогда, когда хочет. Как дразнит меня без стеснения – и я счастливо бессилен перед этим.

Она может думать, что чего-то лишилась, выросши без родителей, но то, какой невероятной, яркой, чуткой женщиной она стала, говорит о ее силе – и внутренней, и внешней.

Кажется, я никогда в жизни никем так чертовски не восхищался.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю